Часть II. Сюжет и его тонкости
3 июня 2023 г., 17:11
В равной степени скоро, а тем не менее на несколько скоропроходящих минут видоизменив своё местопребывание, беря свой нехитрый старт и выменяв пользы ради обданные полдневным палящим зноем улицы мегаполиса на темь и прохладу сети протяжённой, верно бы, коммуникационных тоннелей, сюжетец, наряду с героями, в сопровождении спокойной мелодии и чуть слышным воем лифтового механизма приводит нас, и взрослых и детей, прямиком в сокрытое от посторонних глаз логовище, то и дело ставя необходимость заинтересовать изобилием не только вещей, но и тёпло-жёлтым, и золотым, и жемчужно-белым, и контрастно-зелёным, и ажно охрой цветом, вкупе создающих какую-то особую и ладную атмосферу.
Сплотившую и собравшую их всех за небольшим круглым столом.
«На этом свете у меня много врагов, не сосчитать», — с этими словами в голову Хладнокровного залезло также и напоминание того, что ему не избежать ни поздравлений, ни наипаче всученной ни с того ни с сего возможности произнести тост. И, скрепя сердце обвив узорчатый бокал хвостом, тот добавил, приободрившись: «Но вы, ребята, те, кого я ненавижу меньше всего», — довершённые в конечном итоге перекрываемым радушными возгласами звоном ударяющихся друг об друга сосудов и совместной, что перекочевала к общему коллажу на дверь холодильника, фотографии.
А неозвученные же частности, поступившись местом значимым, невхипиш окажутся взаимозаменяемыми, переметнувшись на работающий вполсилы, мерцающий синеватым светом телебобер, — к случающемуся выпуску экстренных новостей с громким заголовком: «BAD GUYS STRIKE, POLICE STRIKE OUT», — транслирующий, к всеобщему ихнему удивлению, не столько об очередном прескверном поступке, сколько о новоиспечённом персонаже, взвалившего на свои хрупкие плечи обязанность остановить разгул беззакония и преступности — лисе-губернаторе Диане Лисингтон.
Радушной, статной и самомнящей.
«Я вас слышу — я отвечу! — Ровно взговорила она, жестом руки унимая толпу за кадром. — Я знаю, что все устали от проделок плохих парней», — и, верно, всё происшедшее так и лишилось бы будничностью. Да только нижеприведенная реприза была подобна грому средь бело дня: «Правда, лично я к ним испытываю жалость».
Фраза откровенно насмешливая, измельчившая не одни лишь зачатки самолюбия и гордыни в пыль, зародив секундную оторопь, переросшую в жаркое, как огонь, негодование.
«Их считают преступными гениями, а на деле это второсортные неудачники!» — «Что скрывается за их неуклюжими и, честно сказать, неоригинальными выходками?» — «Надо ж, удивили: очередной банк!» — «Ими явно движет внутренняя злость, беспокойство и инстинкт самоуничтожения!» — Исполненные саркастичных нот речи и озвученные звонким голоском плетения словес заведомо послужили точкой невозврата. Но не кипения, — что и понудило Шерстистого удержать в себе расчётливость и холодность ума.
Чуть только заслышав о наметившемся благотворительном конкурсе.
Замыслив тем самым хитрый и непростой план.
***
Али камушки с жемчужком натибрить, али медвежатником, несгораемую кассу отворив, заделаться, али даже простачка какого раскрутить для братии воровской сложной задачкою не бывало, довершаясь и снова и снова зычным перевесом и то и дело выводя всех зараз сухими из воды — покудова хрупкое колесо Везенья, наконец, прекратив, поступившись местом своим, обороты, не застынет, принудив действовать как по команде. Воплотив-таки в жизнь движимую спесью только операцию «Золотой дельфин». «Итак, наш план: церемония награждения как всегда состоится в музее изящных искусств, — один вид яркий заменяет вид второй, и камера, наряду с закадровым голосом прельстительного до чёртиков хищника-рассказчика, пролетая пулей сквозь скопившуюся людскую толпу, скоро демонстрирует зрителям хоть и малую по цифре своей, а более чем явственную, приглушаемую спустившимися с беззвездного пока небосклона на бетонные джунгли сумерками цветовую, и ярко-красную, и лазоревую, и белую, и зелёную, и тёпло-жёлтую и не только, палитру, миновавши футуристический фасад и входную группу и застывши спервача в помещении главного зала, а после — переместившись и за его пределы, к желанной, да труднодоступной поживе, — и золотой дельфин будет находиться за занавесом в глубине главного зала», — что по первости не заронило до слова никакой, кроме разве что самонадеянной, реакции со стороны Коротыша. Проста ли задача, спросите вы? Никак нет, — ведь препоной немного погодя послужат три уровня защиты. Куда никак не попасть без маскировки. А сложившаяся, как по цепочке, следом ситуация подвигнула зверьков не только облачиться в видные классические в большинстве своём наряды, но и завидеть воочью в конечном итоге и самого виновника состоявшегося торжества — семенящего по красной дорожке, дающего комментарии репортёру и раздающего механически автографы профессора Мармелада, морскую свинку. Такого доброго, что от него тошнит. «Внутри нас ждёт три бронированных двери, — выдержав должную паузу, пролонгировал Серый. — Первая открывается пластиковой картой, которую носит с собой наша добрая знакомая начальница полиции. Вторая дверь оснащена сканером сетчатки и охраняется спецназом, который сначала бьёт, а потом задаёт вопросы», — как к концу фразы всеобщее внимание намеренно стягивают к губернатору, и сам же шельма добавляет: «Доступ к открытию третьей двери имеет только госпожа-губернатор. Поэтому я должен буду познакомиться с ней поближе». Да овчинка выделки засим не стоит, — чай скорое общение токмо повторило неумеренную горделивость дамы. Что и стало впоследствии осуществимостью задуманного, как, вместившись внутрь и окинув глазами вскользь крикливый и какой изобильчествовал сродным белым просторный вестибюль, худая пятёрка, и разбежавшись по уголкам отличным, и с толпой смешавшись, ухватив каждый роль свою, разбрелась, и чьи ближайшие действия играючи можно приравнить к простым цифрам: раз — и скверная рыбёшка, вскочившая в фонтан и скрывшаяся, прихватив, едва тот не проворонив, цилиндр чёрный, под водой, устремился, используя общий водопровод как прикрытие, вглубь; два — как наш общий знакомый-змеёныш, вскарабкавшись вверх расторопно, успешно забрался, прикид вслед заменив, в узкий лабиринт вентиляционной шахты; три — и многорукий умелец, уже загнав вирус в систему, резонно назвалась бы глазами и ушами операции, и при помощи камер наблюдая без исключенья за всеми, и с подъёмом объявив: «Сезон охоты на дельфина». Так чего же толку говорить о сволоченной прямиком из-под носа ключ-карте? Как полагающийся ноне со стороны Мохнатого, и боле что был сопутствующим, шаг нельзя ни ошибкой роковой назвать, ни переоцениваньем талантов своих: всему виной были стёкшиеся в ненужном месте обстоятельства, обретшие вид едва не покатившейся кубарем вниз по устланной ковровой дорожкой лестнице бабуси да понудившие того ей помочь, отставив на последний план кражу покоящихся в сумочке драгоценностей. «Всё в порядке, мадам?» — Холодно спросил Волк, в конечном итоге поравнявшись с бабуленькой взглядом. Как старушка, оправившись от происшедшего да поправив съехавшие с переносицы круглые очки, чуть погодя молвила: «О Боже мой, да.. — она выдержала паузу, — голова закружилась, но, главное, я жива!» — И, быть может, даже к лучшему было то, что женщина, заключившая в порыве радости псового в тёплые объятья, так и не приметила ни захлестнувшего того замешательства, ни округлившихся как два блюдца глаз, ни наверняка сбившегося дыхания и колотящегося, точно барабан, сердца. Ведь подобное хищник испытал впервые. Но на этом слова благодарной и не думали кончаться, и, отстранившись, та досказала ласково: «Благодарю, дорогуша! Ты ведь такой хороший!» — После, напевая, упорхнув, — перевернув мировоззрение последнего с ног на голову. И приведя тем самым не только его заживший спроста своею жизнью хвост, а и итоговую степень затеи в движение, — взявшего зачин свой с отманиванья примерившим на себя своеобычный женский образ Акулой сосредоточившейся в главной зале публики и последовавший живой рукой по времени вывод из игры при помощи Рыбьего сюрприза двух громил-стражников, стоящих у третьей двери, послужив гарантией вторжения и очутившись по ту сторону пронятого сверху донизу, и наоборот, притушенным оттенком синего занавеса, повершившегося ещё чуточку и понёсшегося бы в самые тартарары умыкания золотой статуэтки. Ведь до поднятия как позолоченной ширмы оставались считанные минуты. «Прекрасно сработано, — голос Серого был спокойным, и прочившиеся всей банде слова дополна были исполнены довольством, — а теперь чисто по-волчьи свалим отсюда всей стаей», — ведь загаданное претворилось, и стоящая наверняка баснословных денег железка как-никак, но осталась припрятанной. Но беда не приходит одна, да чуть отставшего спервоначалу, а за и застывшего на месте вовсе лидера не сразу, а всё же привлекает громкая речь бросившегося впопыхах к микрофону профессора-добряка: «Я хочу, чтобы все знали, — тараторил тот, часто дыша, как заведённый, — я не ради злополучной награды вернул надежду городу! А только лишь по той причине, что добро делать приятно! До мурашек по спине, — грызун намеренно выдержал паузу, — до подрагивания хвостика! Поймите: когда делаешь хорошее, у тебя хорошо на душе! Потому что хороших все любят!» — ставшая опосля полным разоблачением и арестом и его, и всех остальных. Какое и отворило новый этап их и без того непростой истории.***
«Песенка Плохих парней спета — криминальную пятёрку наконец-то арестовали! И я, Тиффани Фуфли, успела сюда раньше всех!» — Появившийся, как по заказу многозначащему чьему-то, новостной выпуск, перемежающийся рисунком и первым и вторым и третьим, елико возможно педалирует не столь брезжущее ухмылкою бахвальной личико девушки-репортёра, сколь попеременный выстроившимися в малый ряд городовыми вывод из стен музея сцапанного состава, смиренно движущегося в сторону серого, как тот камень, и неприступного автозака, — то, чем история и состроенная, и долговременная никак довершиться будет не способна, — отчего в голову волчка пиявицей всаждается новая мысль. Оная была точно красным угольком. И какая и оказалась произнесённой вслух. «Прошу прощения! — всё ещё скованный наручниками, а тем не менее без усилий высвободившийся от цепкой хватки растяпы-шерифа волк, подступив на шажок-другой, намеренно привлёк внимание лисицы. — Простите, что вклиниваюсь: хотел только поздравить госпожу-губернатора, — как губы его тут же изогнулись в благосклонной улыбке, что ничуть не мешало продолжить. — Честно сказать, вы словно насквозь нас видите: мы ходячие комплексы, нас одолевают собственные неудачи..» — и говорящий прекрасно сознавал, что плутня эта сработает более чем на ура, — ведь уже в следующий миг, сдвинув брови, та охотно подхватила, и снова и снова попрекая. «Как жаль, что общество не даёт нам измениться, — бестия, едва ли не напевая, повысил тон, выделяя каждое слово, — обрекая на участь второсортных преступников! Если бы только кто-нибудь помог взойти росточком добродетели, скрытым в каждом из нас! Но кто ж возьмёт на себя такую ответственность? Разве, даже не знаю, Мать Тереза?» — Раз — как остановившийся всего на секунду на грызуне-крохе взгляд понудил того не только вздрогнуть да изумиться, а и задуматься за, по собственной инициативе объявив во всеуслышание о начале социального эксперимента. Или так называемого мной самим курса реабилитации, в итоге конечном перешвырнувшем нас как за приключающимся следящих в последующий будень, вдогон заместив и середу, и гамму, — где на приукрытом, а вобравшем в себя саму Жизнь и тепло Светила уткнутом к лазури уходящего за пределы горизонта океана зелёном утёсе-островке с высоты полёта пичужьего без мала белым тонким камушком оттенялось Мармеладово имение, разодетый как положено владетель которого уже с нетерпением ждал вот-вот и должных заявиться у парадной пятёрки гостей. «Вау!» — «Вот это дворец!» — «А у грызуна-то вкус есть!» — «Надо же! Завидую морской свинке!» — Как откликов об обстановке, и восторженных и громких и не только, отчеканено было бы много больше, коль не перервавшие тех исполненные ярым энтузиазмом точно бы разученные речи крошки-знатока, без устали трезвонящего, сияя улыбкой, или о себе самом, или об искорках доброты, — чувствии, какового и будут добиваться напредки и начивши едва ли не сразу с азбучной истины, или проверки на способность отпотчевать ближнего, увенчанного, к исступлению и ужасу инициатора, не только полным крахом, а и очутившимся во чреве Акулы по вине эгоизма и жадности Змея. Целёхонького и без единой царапины. Что и понудило дале шагнуть по пути иному. «Центр биологических экспериментов, — хлоп — да любозрителя и малого и большого интерес парой-другой слов застрельщика страшных никак не перехватится, как высокого разрешения аппарат, и сбор явив гневливый, и отдалившись после, с ракурсов считанных экспонирует обитую в степени равной и стеклом лазурным, и камнем белым, и металлом серым громоздкую, а на более чем просто долгий срок вросшую в асфальт коробку. — Внутри — две тысячи беззащитных морских свинок, которых садисты-учёные колют иголками и пичкают лекарствами!» — Что артельно, в сущности, и можно числом задним трактовать как понудившую облечься насильно не иначе как в пижамы колеров пастельных и не только пятёрку и как по написанному конченую сродным фиаско аферу во имя добра, втравившую в образовавшийся к вечеру переполох ропщущую госпожу-губернатора, таки умилостивившуюся, а в силу положений предметных реванш взять дозволившую, — что, со стороны третьей, и сподвигло шель-шевель зачуявшего мавканье жалостное Лесного попытаться наново. Не без труда, да наконец сняв застрявшего на верхушке пальмы объятого страхом рыжего котёнка, — нарочно досель не приплетённого, но положительную роль свою сыгравшего. «Волк, ты делаешь серьёзные успехи, — как сейчас первенствующими пришлись совсем не мелкие детали, — ведь в голосе возложившего на него большие надежды Учёного зазвучала удовлетворённость, от какой хвост слушателя, шурша, только и делал, что махал не переставая, — лёд тронулся», — но какими бы ни были слова, крылатыми иль воодушевляющими, те также абие сменились, выражая не то отзывчивость, не то разочарованность и подводя к тому, что рано или поздно Серому придётся выбирать. Между старыми друзьями и новой жизнью.***
Пущай и многое пройдёт, не лишая за собою ни следа, будет ли то выпуск опостывший новостной аль инда разнёсшееся ветра летнего скорее, а до краёв самых Сеть наводнившее видео о жесте добром, как означенные дела дотоле Союз твёрдо намерен был довести до конца, иссиня-чёрное надев и облик накоротке сменив. «Итак, парни, дело непростое, — не диво было, что голос первого пуще прежнего исполнен решимости; жёлтые глаза горели, и ретивое, чудилось ему, вот-вот и отбило бы чечётку, — золотой дельфин в бронированном сейфе со случайно выбранным пятизначным кодом, который находится в кейсе, прикованном наручниками к руке начальницы полиции», — как за кадром сберёгшаяся болтовня заместилась брезжущей светом холодно-голубым сценой под открытым небом, — где белым, как снег, пятнышком ящичек потребный и оттенялся. Понуждая шатию работать как прежде. «Ну что ж, ваш звёздный час пробил! — То ли по вине ликования неудержного, то ли гордости глубокой, а лицо мохнача-профессора в самом деле озарилось улыбкой. — Желаю удачи! И помните: взоры публики будут прикованы к вам, а не ко мне!» — Как слова его не пустозвонством оказались, возымев миг-другой-третий спустя мощный наповал сразивший, а как ни говори, повлёкший за собой и возгласы радушные, и рукоплескания бурные эффект, такой, какой протобестии никак не ждали и какой, как назло иль разум обретя, или ни на лепту просто не слагаясь, тем уж ну никак покоя не давал, — ни статуйку подложную укрыть за пазухой не дозволяя, ни содержание машинописное конверта легкодоступного понять, то вниманием окружая, то боль в общем причиняя и вызывая малозаметный пока, да вынудивший скорее скорого принять крайние меры переполох, со всех ног бросившись не только в сторону жуть насколько несоразмерного для Невелички микрофона на сцене, — спервоначала только горланя песню «Мы станем хорошими». С каждым словом последующим разогревая и публику, и точно загоревшийся и пурпурными, и, как итог, вот-вот и слепящими бы оранжево-жёлтыми огнями зал, — единственно в заводном танце сблизивший наново Волка и в платьишко облачённую, да в корне переменившую о ведущем воззрение своё и побудившую в нём же в мере полной и совесть госпожу-губернатора. Верно бы, таки сведшую всё загаданное на нет. «Ну? — Прежде ласково обняв кавалера за шею, наконец, подала голос Диана, немного спустя выразившись конкретнее: — Ну как? Вам нравится, когда от вас никто не шарахается в ужасе?» — Миловидное личико озарила улыбка, и обволокшая собою площадь немалую мелодия неясно отчего, да с мгновеньем кажинным становилась много тише, не только на толпу ликующую взор Псового кинуть принуждая, а и собственный, пришедший, как когда-то, неспроста в движение хвост и подтолкнув в конечном счёте к ответу более чем утвердительному уже его самого, и речь нелицемерную спустя время на сцене произнёсшего, и подставным лицом в игре главного мецената добрейшей души большой наряду с ребятами очутившегося, как и прежде ставя перед необходимостью тщетно спасаться бегством.***
Так, и выпуск появляющийся стереотипный новостной с открытыми глазами опустив, и диалоги скоропроходящие пользы ради припрятав, настигшая уж насильно сцапанных и втиснутых никак не без усилий в холодно-серую по цвету камеру для осуждённых ребятушек-зверушек истина не сразу, но тех оторопеть заставила, раз, а там и другой и третий и десятый вороша память Серого и шматок за шматком сшивая, точно тканевое полотно, картину требуемую воедино, запечатлевшую меж тем Мармелада как главного антагониста. «Вы идеально подходите для роли, — без утайки насмешничая, втолковывал оппонент не переставая, и, окинув смешавшихся беглым взглядом, тут же продолжил: — Ну подумайте: в сознании общества „плохие“ — это кто? Кого все представляют? — Как, не чураясь ни единого словца своего, плюшевый каналья лишь подливал масла в огонь. — Умилительных морских свинок? Отнюдь! Вашу шайку, и так будет всегда!» — Что, спустя время, и вывело Шерстистого из равновесия — утробно рычащего, рвущего глотку, осыпающего бранью и вот-вот и слопавшего бы вместе с одёжкой полнощёкого, смешившего в момент личину и явившего инцидент ошарашенной публике надменного грызуна, — выставившего товарищей в ещё более дурном свете. И переметнувши и своебычливых, и зрителей далеко за пределы городской черты, — где, неистово завывая и то и знай расшибая о невысокие скалистые берега одиноко маячащего островка, да не настолько высоко, как можно, пенящиеся вздымающиеся, норовящие поколыхать разок-другой военный катер мутно-серые волны, промозглый, обволокший небо тяжёлыми, точно тот густой дым, грозовыми тучами ветер нёсся, огибая затейную, и в плане и по форме, сродную серую крепость-узилище, только вперед, дотоль как оповещая неживого великана о новоприбывших, и где в степени равной терпению Змея, с ног до головы закидывающего нареканиями, и Волка, опалившего словом резким вгорячах, и пришёл конец, подтолкнув тех ненадолго, но сцепиться друг с другом. Более чем скоро переключившись на подоспевшую на выручку Рыжую лапку — гениальную и непревзойдённую королеву краж, никем не опознанную, ранее нарочно не упомянутую и ни разу не пойманную, — какая на деле очутилась их общей знакомой. Госпожой-губернатором Дианой, вытащившей пятёрку из западни, нуждающейся также в помощи в захвате профессора, но не спасшей разделившуюся не лучшим образом по вине разлада команду и не оставившей мне как автору тем самым ничего, кроме возможности много ближе подобраться к финалу. Заговорив и о цвете опорном другом, и об умонастроении. «Эй, — как, только заглушив чуть слышный двигатель своего хэтчбека, Диана первой подала голос, ведь от и до помнила не только стрясшееся, но и то, к чему в конечном счёте это привело, — ну как ты?» — Та только на миг замерла в ожидании какого угодно ответа; зелёные глаза смотрели не мигая, однако последний долго ждать себя не заставил, наконец перетёкши не иначе как в мягкосердечную, побудившую к действию да расположившую на лад боле положительный беседу, в одночасье с этим словно подуськивая мультфильм, вытолкав по вине часу предрассветного невыразительный и белый, и зелёный, и серый и не только, ненадолго, но вспыхнуть горячо-оранжевым, — породившем, спустя время, в голове товарищей действенный и в сущности своей простой план, в силу обстоятельств позднее притянувший также и остальных ребят, по счастливой случайности не только на выручку к увязшим по причине соблазнения в передрягах в виде подстроенного заране профессорского капкана Волчку и губернатору-плутовке вовремя приспевшим, но и покраже надобного звёздного гостя с последующей доставкой небыстрой того органам правопорядка в сопровождении и погонь, и музыки, и безумия чистого, и пылающего сродни пожару огненно-оранжевым заревом небосклона поспособствовавших, — что, как по цепочке, впредь не только расстроило все до слова замышленные нехорошие планы Кругляша, а и помогло тому натянуть нос по полной программе, согласившись, наконец, вновь воссоединившуюся пятёрку на сей раз не пускаться, как прежде, в бега. Добровольно сдавшись шефу полиции в лапы.
