Экзорцист Семьи Ноя.

Закат горел во всё небо. Резкие контуры облаков выделялись бледно розовой каймой, а между ними растеклись мазки ярко-красного, оранжевого, почти розового, проглядывающего даже сквозь самые плотные облака. Казалось, небо, целующее кровавыми губами макушки вытянувшихся сосен, раскрасил художник-недоучка, позабывший о натуральном цвете и о всяком сходстве с реальностью. Именно таким красно-оранжевым небо отражалось и в бодро мчащемся между кочек глубоком ручье, сейчас напоминающем модель горной, неугомонной речки. Красноватая вода разливалась в углубления и выбоины, образуя несколько побочных «озёр», и скользила вниз, к серым ледяным наростам. Те скооперировались у воды в низине, угрожающе нависая над потоком, разбавляя красноту закатного неба. В одном из импровизированных, больших озёр, образованных ручьём, в том самом, что сейчас застыло почти неподвижно из-за совсем недавно рухнувшей подтаявшей «плотины», мокли, тонули и всё же всплывали у поверхности бумажные, неаккуратные фигурки. Мастер этих фигурок расположился здесь же, под сосной, усевшись на сырую, всё ещё промёрзлую землю. Он, наплевав на сохранность пальто, прикусив язык от усердия, сгибал дрожащими от холода и напряжения пальцами листы бумаги. Корешки нескольких выброшенных книг, выпотрошенные полностью или частично, валялись тут же, под боком. И на листах проглядывались ровные, пропечатанные строчки. И таких листов было много, очень-очень много. Ноги его были согнуты, чтобы опирать листы о колени, одежда усыпана мелкими пожелтевшими иголочками. И казалось, весь мир мог подождать, пока он занимается своим делом. А дело было не лёгким. Складывание фигур оказалось делом непростым. А он ещё и по какой-то причине совсем не шевелил пальцами левой руки. Лишь придавливал то там, то тут лист, гнул, старательно выворачивал, вертел туда-сюда. И, казалось бы, не слишком сложные фигурки становились в разы сложнее, выходили кривыми, мятыми, промокшими, надорванными и совершенно некрасивыми. Порой даже неузнаваемыми. И отбрасывались они в сторону, брался новый лист, уходило время на сосредоточивание и убеждение самого себя, что вот сейчас всё получится и психовать не стоит. Затем шли минуты сосредоточенности и старания. А затем вечернюю тишину разбил отчаянный и яростный вопль. Ничего не получалась. Какая это белочка, если… если… он банально не может вывернуть наизнанку часть заготовки, и от того вся форма перекашивается, и гнуть дальше по линиям невозможно! Он уткнулся затылком в кору, поднимая глаза к тёмным ветвям, нависшим сверху, подобно диковинной крыши. Вытянул ноги, откидывая пяткой прохудившегося ботинка одну из потрёпанных книг. Раскинул руки в стороны и левая легла как всегда неправильно, нелепо, некрасиво. Будто деревянная на шарнирах. Негнущаяся, неломающаяся, неподъёмная. Когда он опустил голову, всё пространство вокруг него до самого ручья было усеяно смятыми фигурками, такими же калечными, как и он сам. И, осторожно ступая между ними, будто фигурки сами отползали в сторону, медленно к Аллену шёл Мана. В том редком состоянии задумчивой печали, когда его уже нельзя было подтолкнуть к улыбке. Почему-то Мана был одет в старый клоунский наряд, тот, что носил ещё в цирке Аллена. Его уже давно у Маны не было. И на лице не было грима. — Привет, — улыбнулся Аллен, пряча свою недоделанную пташку за спину, будто надеясь скрыть свою деятельность. Но море смятых заготовок на земле лишь расширилось. Мана присел рядом на землю. — Чем занимаешься? Аллен окинул взглядом окружающий его пейзаж, судорожно соображая, каким таким образом он смог бы спрятать следы своей деятельности. Он знал, что это было просто, но почему-то не получалось. Он даже не мог двинуться с места. — Развлекаюсь. — Довольно неудачно, судя по твоей кислой мине. — Кто бы говорил, — ткнул Ману под бок локтем мальчишка, сердито засопев. — Так и я ведь не говорил, что развлекаюсь здесь сегодня, — тихо ответил мужчина, отворачиваясь от Аллена и направляя взгляд к ручью, чья вода за это время успела стать совершенно красной. Разумеется, лишь потому, что она отражала небо. — У меня никогда не получится сделать их правильно. — Правильно? — Так, как написано. — Значит, не получится сделать как все, — кивнул Мана Аллен угукнул себе под нос. — Почему? — Моя рука мне мешает. — Смени её, — предложил Мана. — Я слышал, у тебя есть мать, которой ты не нужен, что хотела тебя убить. Уверен, ей рука не нужна точно. — А ведь это отличная идея! — искренне обрадовался Аллен, но нахмурился, — Я не знаю, однако, где она похоронена. Надо будет спросить. Он снова замолчал, укладывая голову на мягкое плечо Маны. Всё же костюм-то был не тонким. И воздушным. Аллен, улыбаясь, наблюдал за тем, как Мана вертит между пальцев его уродливого журавлика, рассматривая со всех сторон. К тому же журавлик стал красным, что делало его вызывающе ярким, привлекающим лишнее внимание. — Если ты захочешь, у тебя получится так, как ты хочешь. — Произнёс Мана, аккуратно опуская журавлика на землю и так же медленно и тщательно сминая его в комок своей широкой ладонью. — Но ты должен продолжить. — Я не против. Этим я и занимался. — Но не сейчас. — Сейчас займусь, — в руках Аллена уже была одна из книг, носящая странное название: «Парящее море». И он, беспощадно распахнув её, принялся вырывать полупустые страницы. — Только когда ты сделаешь его, конечно же, тебе он сразу наскучит. И ты опять вернёшься к ним, — Мана кивнул на окружающий их бумажный мусор. — Это ещё почему? — Подобный чужим журавлям, твой журавлик среди чужих потеряется в одно мгновение. — Можно подумать, мало мятых других на свете! Неуклюжих мастеров оригами тоже хватает, — фыркнул Аллен. — Тогда делай, что хочешь. И Аллен принялся за работу. Они сидели так бок о бок в море серых, мятых и совершенно неуклюжих, сломанных фигурок оригами. Тех, что совершенно не были похожи на то, что задумывалось изначально. И их было так много, что хотелось плакать, и, как назло, под боком выстраивалась всё большая и большая стопка появляющихся из ниоткуда книг, их листы безжалостно перерабатывались, обесценивались. А толку не было. Казалось, всё просто. Аллен знал, что и как он должен сделать, чтобы получить то, чего он так жаждет, но почему-то ничего не получалось. И он продолжал. Чувствуя опору плеча Маны, не обращая внимания на то, что совсем недавно признал задачу невыполнимой. — Почему у тебя плавают голуби? — спросил опять Мана, наблюдая за фигурками, погруженными в лужу. В «озеро», то есть. Ведь и впрямь, не кораблики опускались туда, а нелепо раскинувшие отяжелевшие от пропитавшей их воды крылья голуби. — Они мёртвые, — не отрываясь от занятия, произнёс Аллен… И проснулся. В своей комнате, почти дома. То есть в одном из тех мест, что мог назвать домом. Только здесь ещё жил Шерил, и этот факт немного мешал приятному времяпровождению. И сегодняшний его сон был действительно странным! Чудной, отчасти бредовый, но Аллен, едва проснувшись, отчётливо помнил, по крайней мере, ту часть, когда пришёл Мана. Он повторял её в голове. Отчаянно цепляясь за детали, иногда морщась и не понимая логики. Затем задумался о том, чем могло быть вызвано сновидение. Говорят, мёртвых видеть во сне тяжело. Просыпаешься, осознаёшь, что их нет, и сжимает сердце боль. Но не у Аллена и не сегодня. Он чувствовал радость оттого, что увидел Ману во сне. И, возможно, действительно смирился с его смертью. *** Аллен пел. Как оказалось, у него это весьма и весьма недурно получалось. В детстве собственный голос казался уродливым, как и всё в мальчике. С переездом к Ноям такие мысли ушли на второй план, а позже скрылись за горизонтом, и Аллен стал болтать и даже напевать изредка. Позже голос опять стал казаться ещё хуже, потом, вроде, ничего, и в итоге… Вообще он всю жизнь был уверен в отсутствии музыкального слуха. В цирке музыки было достаточно, и ему всегда казалось, что он ни такта, ни мелодии, ничего вообще услышать не может. И лишь со знакомства с Музыкантом изменилось его отношение к музыке и к собственным способностям. Но Аллен всё равно практически никогда не пел. Тем более вот так открыто, громко, радостно, топая босыми ногами по ступеням. Да ещё и на французском. И он был трезв! И даже понимал, что именно поёт. Вообще французский был одним из тех языков, которыми он владел неплохо. Мог поддержать беседу на достойном уровне, не без акцента, конечно, но смысл того, что говорят ему и что отвечает он, сохранялся. Да и сейчас он учил третий уже иностранный язык, и это было мучительно сложно, и он не любил чужие языки, хотя испытывал некоторую гордость от факта собственного знания и умения. Из далёких детских и совершенно недостоверных воспоминаний тянулось назойливое ощущение, будто он кому-то завидовал когда-то. Кому-то, владевшему парой языков сразу и постоянно щеголявшему этой способностью перед остальными. Теперь Аллен был доволен собой и полагал, что третий язык уж точно лишний. И он пел. Радостно пел, притоптывая по лестницам, теперь уже начиная подниматься, и остановился, лишь когда закончилась песня. Он оказался на середине пути, оставалось ступенек пять до второго этажа. Выглядывающая из-за угла горничная нервно поправляла фартук, явно колеблясь, уйти и воспользоваться другой лестницей или пройти мимо Аллена. Новенькая, молоденькая, неопытная, чего с неё взять? Не понимает, что Аллен здесь самый безобидный, и вообще со всеми обитателями можно даже наглеть, если они в хорошем настроении. Такая чушь, как заботы слуг, их возможная грубость или неуважение никого здесь не волновали и не задевали… То есть в те моменты, когда у обитателей было хорошее настроение. Уолкер мило улыбнулся девушке и подмигнул. — Д-доброе утро, господин Аллен! — Девушка поспешно присела, склонив голову. Её щёки стали пунцовыми, а взгляд уткнулся в пол, лишь бы не видеть Уолкера.. — Не сочтите за грубость, а что это вы здесь делаете? — Дурачусь, — ответил Аллен, все ещё улыбаясь. — Меня здесь заперли, а делать уже нечего… Хм.. Джасдеби видно где-нибудь? — Утром они были в тренировочном зале. Но теперь ушли. — Наверное, отсыпаются, — кивнул Аллен, автоматически думая о том, что на самом деле, уйдя из зала, они могли решить заняться чем-то более интересным. И интимным. Вопреки созданному имиджу и своей дерзости оба не спешили устраивать что-то слишком откровенное при зрителях. Аллен кивнул самому себе, остановил опять взгляд на нерешительно покачивающейся девушке. Идти к Узам или здесь попробовать себя развлечь? Ладно, он пожалеет девушку. Тем более объяснить, почему сегодня он, к примеру, босиком, было не так-то просто. Но у всех хозяев здесь были свои причуды. Комната Уз в этом доме обладала хорошей звукоизоляцией, как и большинство комнат, в принципе. Но их комнату можно было назвать самой тихой. Если сидеть внутри, не шевелясь, отчётливо будут громыхать большие, настенные часы, чей механизм старательно перетаскивал стрелки по кругу. И таким образом в самой комнате можно было хоть пыточный зал устраивать, через коридор уже не услышали бы и звука. И близнецы последний год вели себя немного тише, пристойней, будто успокоились и перестали выставлять свою порочную природу, убедившись, что они никого уже не возмущают. Правда, вкус в одежде у них совсем не изменился, а уж с любовью Джасдеро спорить с Майтрой их облик стал ещё веселей. Аллен всего раз пять в своей жизни видел этих двоих в нормальной, приличной одежде. И когда, постучав, вошёл в комнату (если было нельзя, эти двое всегда, в обязательном порядке запирались) и поражённый замер. Он ожидал увидеть Джасдеро и Дебитто. Или одного из них. В каком угодно виде. Но не в этом. А то, что это были именно они, ему подсказывало шестое чувство. Если он практически догнал за последние годы в росте близнецов (снова мысленно задаваясь вопросом, сколько им было лет ко дню пробуждения), то сейчас сидящая на полу фигура в тёмно-красном, аккуратном одеянии, определённо была повыше. По крайней мере, по суждению Аллена. Фигура сидела спиной к нему, открывая лишь вид на одежду и потрясающие волосы: черные у основания и светлые дальше, достающие до пояса и подозрительно, едва заметно колышущиеся на ветру. На ветру, которого в комнате, конечно же, не было, что наполняло фигуру ещё большей таинственностью. Аллен закрыл дверь, задёрнув щеколду (Узы не доверяли замкам в этом случае, имея опыт взлома и даже обучая одно время Аллена, каким бездарным бы тот не оказался учеником), и замер у двери, ожидая реакция хозяев. Или хозяина. Чёрт их теперь разберёт! — Привет, Аллен. Уолкер вздрогнул, оттого что голос этого Ноя был будто жутким слиянием двух хорошо знакомых ему голосов. И немного неестественным. — П-привет…. Вы… эммм… Ого! Ной рассмеялся, оборачиваясь. Да, так сразу и не скажешь, мужчина это или женщина, если не знать точно. А вот Аллен увидел в этом создании именно то, о чём ему рассказывали, — Джасдеби. В едином теле. В том самом, в котором они боролись в Ковчеге с экзорцистом. В том самом, о котором было не мало пересудов в семье, оттого что Узы его никак не принимали и никому не показывали. Если Аллен всё верно понял, он был первым в семье, кто увидел их такими. — У тебя проблемы с речью? — фыркнул Ной. — Ага. — Аллен? — Ась? — Хотя бы одно распространённое предложение, пожалуйста, скажи нам, — попросил Ной, улыбаясь только самыми кончиками губ. И поднялся. И он был действительно выше, и, может быть, отчасти дело было в сапогах, но только отчасти! Форма Джасдеби была выше! И она была действительно шикарной! Аллен не знал про скорость и силу и слышал, что им был нанесён серьёзный ущерб из-за неожиданного поведения чистой силы экзорциста; в конце концов, кто мог ожидать, что он воплотится в собственной крови? И подозревал, что Джасдеби в этом обличии должны были быть мощными. А так перед ним стоял взрослый, шикарный молодой человек, умопомрачительное сочетание близнецов. Длинные волосы закрывали левую половину лица. И виден были лишь один прищуренный, подведённый очередным оригинальным узором глаз да довольная ухмылка. И как теперь облечь это в слова? И как не дать понять, что он впечатлён именно внешностью вот сейчас и вот так позорно? Аллен кашлянул. Это было всяко лучше, чем молчать. И вызвал тихий, едва сдерживаемый смех Джасдеби. — Обалдеть. — Мы заметили, — ответил Ной, в два широких шага преодолевая расстояние между ними и взлохмачивая волосы мальчишки. Движения Джасдеби определённо были какими-то слишком плавными, быстрыми, обманчиво простыми, но непредсказуемыми. — Ты… Вы определённо странные, вот! — А ты до сих пор не отошёл. И снова на голову нас ниже! — Ничего подобного! — наконец-то ожил Аллен, сбивая руку, продолжающую его гладить, и отступая в бок. Джасдеби весело, Аллену тоже немного. Но как-то не до смеха, он занимался делом: осматривал их, обходя со всех сторон. Ной, позируя, выставил ножку и сложил руки на груди. — Ну как? — Если скажу, вы утонете в комплиментах. Насколько вы сильнее? — Недостаточно, — щелкнул пальцами Джасдеби, направляясь к кровати. Аллен лишь бегло огляделся по пути, не понимая, почему именно Ной сидел на полу и чем занимался. — Что вы.. ты… Как обращаться-то? — Как хочешь. — Что вы делали здесь? — Думали. — И вы в этой форме, потому что..? — Уолкер, не церемонясь, рухнул на спружинившую кровать рядом с Ноем. — Тренировались, подумали, и вот мы такие. И, опережая твой вопрос, после мы решили ещё немного походить так. Свыкнуться с этим телом. С ощущением единства. — А как это? — Аллен быстро перевернулся на живот и подпёр подбородок руками, впиваясь взглядом в Ноя. — Быть в одном теле? Кто из вас сейчас говорит? И думает? Как такое вообще возможно? — Мы оба. Оба сразу, — тихо ответили ему. — Это не то, что можно объяснить словами. Это хорошо и правильно. Но всё равно я точно знаю, что в глубине нас двое. Может быть, я даже мог бы понять Тики с его раздвоением. — Может быть, ты вообще кто-то третий? — Вряд ли. Я всего лишь порождение воли нас обоих. Аллен фыркнул от смеха. — Ты слышал, как это звучит? Или вы? О-о-о, это напрягает! — Только тебя, — с блаженной улыбкой отозвался Джасдеби, вытягивая руки. Аллен опустил взгляд к ногам Ноя в сапогах и собственным обутым, снова фыркнул, утыкаясь в мягкое покрывало, уже не удивляясь размерам кровати. Узы объясняли такие размеры своей привычкой пинаться, вертеться и даже почти драться во сне. Аллену пока прямо-таки драк увидеть не удавалось, а вот взаимные пинания во сне с их стороны наблюдал. — Вы Майтру видели, так? — Сразу после Ковчега. Как и заказывали. Он сменил нам оружие. Другие револьверы с другим количеством патронов. Раньше он был шестизарядный, теперь восьми, и мы учимся регулировать количество бомб основных атак по этому самому признаку. Оно и раньше ими регулировалось, но мы действовали на автомате в основном. Вот. — И есть прогресс? — Думаю, скоро нам вручат кое-что получше. Ну, как скоро… лет через пять. —Звучит удручающе. — Особенно если вспомнить экзорцистов и что, вроде, к тому времени Граф планирует смести мир. И они оба едва удержались от дикого смеха. Учитывая, как это звучало для членов Семьи, отлично понимающих, что ничего подобного не произойдёт хотя бы оттого, что у Графа полно других дел. А вот уничтожение Сердца было уже другой темой, о которой гадали даже самые посвящённые Нои. — А к тому времени хоть с акума-то ситуация проясниться успеет? — поинтересовался Аллен. — Не знаю. Они твари опасные для людей-то! — Ага. Особенно их яд, — Аллен снова улыбался, вспоминая один неприятный инцидент. — Это про то, как тебя чуть их ядом не грохнуло? — Ты же знаешь, что яд на меня не действует. Ну, не учитывая того случая с глазом, — выразительно тряхнул рукой Аллен. — Когда тебе по нему попали? — Ага, — согласился юноша, потирая левый глаз. Как раз тот, что тогда пострадал. Сейчас он уже выглядел совершенно обычным, будто и не было никакой смертельно опасной для человека травмы. — И метка яда никак не исчезала. Так потом ещё глаз заболел и стал хуже видеть. Я перепугался. — Не ты один, придурок. Как вспомню это выражение всеобщей паники. Наверное, люди так могут, если столкнуть их в бездну конца света! Думаю, кое-кто мог бы до сих пор видеть эту сцену в кошмарах. — Всё было не так ужасно. — Ну да. Во время рядовой тренировки тебе повредило глаз, да ещё и ядом акума. — Это не глаз. Меня лишь едва поцарапали, — отозвался Аллен, проводя пальцами по брови. — И всё же исчезло. Да, через несколько часов вместо привычных минута-две. Но исчезло ведь, и всё получилось хорошо. Момент, когда я был действительно рад, что у меня чистая сила есть в руке, разруливающая такие ситуации в мою пользу. Чего бы я без неё делал? Аллен погладил ладонь как раз там, над зеленоватый крестом, утопающим в ненастоящей плоти, снова вспоминая о сне. Сне, в котором он был совсем не рад и даже хотел заменить руку на руку мёртвой матери! Чёрт, у него там даже лопата откуда-то взялась! Аллен снова рассмеялся, пиная Джасдеби и махая рукой. — А новых данных о причинах конфликта Графа и чистой силы нет? — Нет. От слова совсем. — А почему книжники управляют чистой силой? Я хотел спросить у рыжего, да забыл в тот момент, обидно. — В ковчеге-то? — Ага. Так почему они…? — Потому что умнее остальных. Слушай, у книжников есть собственные секреты, и мы ими никогда не интересовались. А что наши по этому поводу говорят? — Да я и не говорил об этом. Разве что с Трайдом. Он недавно заскакивал на пару часов, трудоголик чёртов. Он мне объяснил, почему Роад играла с Лави и пыталась убить его сердце. А то от самой Роад разъяснений хрен дождёшься, у неё всё под секретом. — И почему же она это делала? Аллен закусил ноготь. Джасдеби, определённо, тоже ничего не знали. Вообще в Семье Ноя царила такое раздолбайство, что поверить в их серьёзные намерения уничтожить мир мог только безумец, которому концы света со всех сторон мерещатся. — Всё началось с проклятия одного человека, уничтожившего своё сердце. Тот ещё не был книжником и вообще не был, может быть, первым, кто попал под это проклятие или то, чем оно было. Точно неизвестно, может, просто напоролся на нечто нехорошее, в то время такая дрянь творилась. Но все его связи с другими людьми и историей оказались разрушены. Он стал никем. Вот как было дело. И он занял место у обочины сначала, а потом додумался до ведения записей того, что он, как полагал, может оценить куда вернее людей. Объективней. Правдивей. Тогда его и нашли те, кто называли себя книжниками. С трудом слушавшиеся своих заветов, они жили и видели в этом мужчине потенциал. И тогда же нашли ещё и мальчишку с такой же проблемой. И решили передавать эти знания новым способом, растить подобную смену, выискивать по свету, путешествовать, расширять ряды организации. Шли годы, сменялись поколения, и бессердечные книжники всё больше презирали людей и, казалось, вели историю лишь для того, чтобы увидеть крах человечества, становясь озлобленными, самовлюблёнными. Они научились сами проходить через проклятие, собственноручно калеча себя и своих учеников. Тогда изменилось что-то, появилось мнение, что сердце - чувственную или эмоциональную сторону человека или, что скорее, души - можно отгородить, а не уничтожить полностью. Эта идея получила популярность. Печать, что была на щеке Лави, когда Роад пыталась убить его, - печать проклятия. Раньше первые книжники все были с такими. Миры Роад как раз и управляют сердцем, ибо им и созданы на деле. И, к примеру, старшего Книжника она бы туда заманить не смогла. А вот Лави оказался уязвим, так как всё ещё человек с этой стороны. Его душа всё ещё слишком открыта. Вот так. — Вау, — теперь пришла пора удивляться Джасдеро. — Этот рыжий и его старик-учитель интереснее, чем кажутся на первый взгляд. Думаешь, мы увидим их завтра? — Завтра? — Ну да, когда Лулу препроводит нас в Чёрный Орден. Или тебе ещё не сообщили о главной вечеринке месяца?