Экзорцист Семьи Ноя.

— Половина двенадцатого, и вы решили меня куда-то повести? Серьёзно? — В полный голос поинтересовался Аллен. — Нет, правда, половина двенадцатого ночи, и вы решили повести меня на прогулку? — От перестановки слов значение действительно изменится? Или думаешь, что бы на этот счёт сказал Шерил? — Вряд ли вам есть дело до мнения дяди Шерила, — хихикнул Аллен, перепрыгивая сразу через две ступени. Прозрачно намекая, что даже ему не всегда есть дело до Шерила. Но это их личный, крошечный конфликт. — Но вы и сами никогда подобного не поощряли. Хотя я уже не такой уж маленький. Не в сравнении с вами, конечно же. — Разве ты не ночью лучше всего соображаешь? — фыркнул Граф, за которым, собственно, юноша и пробирался по коридорам самого старого и немного забытого лесного дома. Он понятия не имел, чего понадобилось здесь Графу, но был рад уже тому, что они не в Японии. Несмотря ни на что, Аллен её не любил. И немного удивлялся тому, как, вроде бы, легко отступили экзорцисты. Или, может быть, их там интересовал только Ковчег? А смысла нарываться на заведомо непобедимые полчища акума и для этого переться чёрт знает куда они не видели? Иногда Аллену становилось интересно, что именно происходит в Ордене. И что именно задумали с ними творить Нои. Интересно было бы увидеть эту организацию изнутри хоть одним глазком, и вместе с тем чрезвычайно опасно. Пальцы скользнули по новой каменной кладке, что определённо скрывала разрушения кого-то из Ноев. Может быть, с содействием Аллена. В этом мрачноватом, но дико интересном месте прошли первые два года его жизни в Семье точно. — Вы выманиваете Сердце, так? — поинтересовался юноша. — Да. И ты должен это знать. — Граф остановился в дверях одного из залов. Не такого пыльного, как большинство остальных, и с пляшущим пламенем в огромном камине. Очевидно, об этой комнате позаботились заранее. Тем неестественнее выглядела задержка Графа, застрявшего в дверях. — Но напрямую мне об этом ещё не сообщалась, — решил подать голос Аллен. Он не столько продолжал разговор, отвечая на вопрос, сколько надеялся, что Тысячелетний Граф всё же снова начнёт действовать. — Ау! Вы слышите? Граф? — А? Да, Аллен, я слышу. — Вы витаете в облаках, — Аллен едва сдержал улыбку, попытавшись представить себе Графа, витающего именно там. Абсурд, но при первом же знакомстве Аллен знал, что с помощью Леро это вполне возможно. Леро вообще оказался функциональным: летает, болтает, развлекает Роад, служит проводником в разных значениях и хранит меч. Трудно было представить, что он, по сути, голем. — Почти всегда, когда речь заходит о Неа, в половине случаев, когда речь заходит о тебе, и всегда, когда вы двое затрагиваете мои мысли, — загадочно отозвался Граф, как ни в чём небывало проходя в зал. — Ась? — только и выдавил подросток, с трудом отыскивая и подбирая с пола челюсть. — Это было слишком глубокомысленно, и я не понял, к чему! Вы думали о Неа или обо мне? Или о нас обоих? Граф в это время проверил огонь и запас дров, добавив парочку тонких поленьев, не обращая внимания на отстающего юношу. Затем устроился в кресле перед камином, будто бы и вовсе забывая о присутствии Аллена. И зачем он хотел говорить, если предпочитает молчать? Всемогущая меланхолия. Уолкер подошёл со спины, осторожно всматриваясь в очертания тонувших в полумраке предметов. В этих диких, далёких от цивилизации местах за окнами лишь завывал ветер, и светили звёзды да луна. А единственным источником света оставалось пламя; Аллен сам, входя, прикрыл дверь в коридор с горящими лампами, не зная, почему, но стараясь запереться, создать атмосферу разговора, которому никто не сумеет помешать. Он замер, опираясь на спинку кресла и деловито интересуясь: — В чём был смысл происходящего? — Один из вопросов, что я задаю себе постоянно уже три столетия, Аллен. Задавал его и до этого, конечно, как всякое разумное существо, но чем дальше – тем чаще. И в последние тридцать лет вопрос звучал непрестанно. Впору убедиться, что смысла не существует вовсе, и это понятие придумано нами самими для определения направления движения, — голос Графа был тихим, спокойным, уверенным, как у погружённого в себя человека. Или не человека. Но того, кто уверено смотрит вглубь себя, ясно видит всё и неторопливо объясняет тому, кто остался снаружи, не имея ни малейшего представления о глубине памяти и сознания рассказчика. — Появление Неа в нашей Семье было большой неожиданностью, знаешь ли. — Вас изначально было тринадцать, да? — о том, что Неа и Мана были сюрпризом, Аллен знал давно. — Почти. Нас очень давно… нас было тринадцать. Избранные. Чем и кем — имеет ли значение? Наше божество – ваше божество. Наша мораль – ваша мораль. В человеческом обществе этот вопрос постоянен. Имеет ли значение сторона, за которую мы играли, если мы были избраны и не видели ни смысла, ни способностей сменить её? Мы были правы, как и каждый, кто уверенно стоит на ногах в этом мире. И мы свершили то, что свершили, хотя уверен, мало кто догадывается об этом сейчас. Три дня тьмы — акт священного очищения или отголосок неудавшегося Армагеддона? Почему-то в Чёрном Ордене никогда этого не поясняют. — У них ограниченные знания, — осмелился предположить Аллен. — Да, те, что они нашли с чистой силой. Вовремя, не правда ли? Сердце или её ближайший слуга определённо приложили руку к данной ситуации. — Они нашли чистую силу и информацию о том, что она из себя представляет, и о войне, так? — едва дыша, продолжил юноша, совсем не обращая внимания на информацию о приближенных слугах. Мельком он слышал подобное и раньше. Вроде того, что первую войну Сердце вело почти в одиночестве, но были и пара подчиненных. Или даже один. Аллен никогда не уточнял, справедливо полагая, что, если они высунут нос в эту войну, то уж точно ему всё объяснят. Или не объяснят. Но как-то вывернут на пользу ему, если вспоминать Майтру. Аллен довольствовался тем, куда свернул разговор сейчас. Он не смел и надеяться, что Граф заденет именно эту тему. Тему самого возникновения войны. И даже если сейчас он лишь повторит знакомые юноше основы, Аллен всё равно трепетал перед подобными рассказами. Граф был там. Граф знал это. В моменты ностальгии Первый Ной ощущался таким невыносимо величественным, мощным, мудрым и древним, что сам Аллен чувствовал себя хрупким цветком-однодневкой, открывшим бутон и увидевшим прямо перед собой просторы бесконечной пустыни. Он опёрся на руки посильнее, укладывая на них подбородок, почти касаясь головы Графа, продолжающего наблюдать лишь за пламенем. — Они нашли краткие, неясные письмена, что при полном анализе уже вызвали бы смех у любого. О войне со мной. О победе надо мной. О трёх днях тьмы. Интересная получалась противоречивая концепция. Забавно, что она близка к тому, что я бы назвал истиной. Чудовищно близка и далека одновременно. Граф снова замолчал. Аллена так и подмывало задать вопрос, упросить продолжить развивать именно эту тему. Но даже с другими Ноями Граф так редко болтал о тех древних временах! Нет, Аллен не смел. — Истоки нашей борьбы, нашей войны с Сердцем тоже весьма просты. Мы спорили о том, кто прав. Банально, что тут скажешь? И нам обоим было плевать на то, что произойдёт в ходе наших споров с человечеством. Что вообще с ним станется. Нам важно было подтвердить наш статус правого. Человечно, не правда ли? Мораль, вера, наука, воспитание, право владения, смерть и жизнь – люди во всём ищут правду и спорят о том, кто прав в конечном счёте. — Ну, должно же было что-то людям передаться вместе со спящими, неактивными генами, — тихо отозвался Аллен. Граф рассмеялся. Так же едва слышно. Казалось, смысл всей их беседы — не перешептать шум и треск огня. — Да. В людях есть кое-что от нас. Думаю, Сердце ненавидит меня за это. Люто ненавидит. Думаю, потому чистая сила и стала такой беспощадной и отвратительной в своих проявлениях гнева к людям. Отсюда и стали появляться Падшие. Думаю, оттого и появились редкие избранные, отсюда пришла магия людей и некоторые проблемы. Многое пришло отсюда. — Сердце, должно быть, очень зло. — О, Сердце в ярости и это уже факт. Как я уже сказал, многое указывает на это. И оно уже пыталось некоторое время назад бодаться, неуверенно, пробуя силы, сообразило, что Семья моя не такая уж и хрупкая, и убралось восвояси домысливать, додумывать. — Теперь оно здесь? — Сердце готово прийти и объявить себя лишь в критической, отчаянно требующей того ситуации. Прямое объявление сделает Сердце уязвимым. Пока его сила — таинственность, анонимность. Всегда удобнее держать карты, даже худшие, в рукаве, перед другими выступая так, словно все они сплошь козыри. Мы, Нои, порой поступаем точно так же. Наша уязвимость перед развитой чистой силой… — Лулу? — Да. Аллен опустил взгляд. Стало совсем грустно как-то. Тоскливо. — Она… — Она переродится, Аллен. Для неё, скорее всего, это будет лучшим выходом сейчас, если в ближайшее время распространение яда не остановится. Мы не рассчитали мощь противника, и это не твоя вина. Там и ваша компания должна была отправиться другим составом. — Тики должен был быть, — теперь это всё больше напоминало настоящий разговор, диалог. До этого Аллен чувствовал себя лишь настороженным и восторженным слушателем, опасающимся и слово вставить. А теперь постепенно смелел, по мере того как Граф начинал затрагивать приземлённые вопросы. — Его в итоге отодвинул Майтра. По каким-то своим соображениям. Так что Тики был занят другими делами. Аллен недовольно подумал, что у Тринадцатого в последнее время много соображений о нём и Тики. А хотелось бы поменьше таких и побольше отдельных про каждого! Заметил что-то, что ли? Посчитал, что Тики помешает Аллену? Так в ту пору Уолкер вообще не особо заботился об Удовольствии Ноя. Может быть, был ещё немного обижен, но не более. — А книжники? — вдруг вспомнил юноша. — Что книжники? — Сколько правды о Семье, конце света и войне знают они? — Они знают о нас. Благодаря им Орден вообще узнал, что наша Семья опасна. Книжники — наблюдательные человечки. Весьма наблюдательные и умные. Даже слишком умные, не всегда лезущие, куда стоит, но хорошо ориентирующиеся в запретном. И знаешь, скорее, они пришли в Орден как раз потому, что те нашли послание о войне и прочем. — И они не приняли эту версию, так? — припоминая рыжего, молодого ученика книжника, пробормотал Аллен. Он так и не смог понять, где именно они могли пересекаться и почему Лави его помнил, а Аллен нет! Потому что он учится быть книжником? — Но определённо заинтересовались авторством и косвенными уликами, полунамёками, что остались там же в этом послании, — заметил в это время Граф. — Ага, — не совсем вернувшись мыслями к разговору, протянул Уолкер. — А с вами они тоже как бы сотрудничают? — А вот это вопрос посложнее. Они со всеми сотрудничают. На самом деле это практически искусство: то, как легко им удаётся влезть в любую войну на любую сторону. И они были достаточно наблюдательны, чтобы вычислить членов моей Семьи, влияющих в разное время на историю. Да ещё и объединить их в одну группировку, рассмотреть события разных веков в разных странах, проследить связи, даже возвести теорию не просто тайного общества или Ордена, но перерождения или бессмертия. Скажу честно, когда они впервые вышли на меня, я был удивлён. Граф опять рассмеялся, Аллен же пытался представить, с кем из книжников и в каких обстоятельствах произошла эта встреча. И как выглядели эти книжники. Но воображение, вопреки логике и здравому смыслу, пыталось отнести его в эпоху каменных топоров и моды на шкуры в виде одежды. — Вы знали о них? О том, что есть книжники…? — Нет. Юноша едва не грохнулся. Руки удивлённого юноши едва не соскользнули со спинки, и он больно ударился коленом об пол. Граф на вскрик и возню, творящуюся прямо под ухом и за спиной, не обернулся. Хотя стоило юноше восстановить равновесие и опять повиснуть на спинке (благо кресло было реально широким), повернуть голову и убедиться, что Граф довольно улыбается. Заметив, что на него смотрят, он даже не потрудился изменить выражение лица, только развёл ранее сцепленные в замок ладони. И Аллен, проворчав, уронил голову обратно, вжимая подбородок в жёсткую спинку. — Как? — получилось невнятно. — Я ведь сказал, в те времена люди казались ещё удивительно глупыми. Я недооценил возможность некоторых индивидуумов и их потенциал. Я не искал. Даже не представлял подобное. Несложно прятаться от того, кто даже не ищет. А вот собирать, копить о них информацию, пусть даже они не волнуются о твоём существовании… — На порядок сложнее. — Именно. Они меня впечатлили. Признаться, то был первый момент, когда я на самом деле задумался о происходящем, о людях. О том, что они что-то да значат, а не только поставляют оболочки для перерождающихся членов Семьи. Они на что-то способны, и даже не отозвавшиеся гены дают им, к примеру, магию. Это было поучительно и интересно. Но в ту пору я не думал, что когда-нибудь книжники начнут «документировать» мою новую борьбу с Сердцем. — А акума? Их идея тоже пришла из-за того, что вы стали рассматривать людей? — догадался Аллен. — В некотором роде. Она пришла позже. И получила первые удачные опыты около трёх столетий назад. — Ого. — В ту пору всё это происходило куда медленнее. — Иначе мы все были бы уже сплошными акума. — Может быть. — Граф таинственно усмехнулся, намекая на великую тайну происхождения и необходимости его творений. — Тогда и акума были не такими. Неудачными. Аллен даже не пытался их себе представить. Ему хватало иронии: Граф не принимал людей в расчёт, а когда увидел, что они могут быть сильны, первое, что придумалось — создать из них эффективное оружие. А что же Сердце? Граф сказал, что никто из них о людях не думал в той войне. А какими были люди в те времена? Может, и впрямь слишком глупыми и неразвитыми, чтобы быть замеченными фигурами подобной величины. — Почему вы продолжаете войну? Тогда это был спор о том, кто прав, и теперь тоже? — Ненависть с годами лишь разгорается сильнее. У таких, как мы. И особенно, если она взаимная, — ответил Граф. — Конфликт стал личным, но если я продолжу, мы так и не дойдём до по-настоящему важного, Аллен. Если ты ещё помнишь со всеми моими отвлечениями, я начинал с тебя и Неа. — А задумались о войне. — И о вас. Неа, Четырнадцатый Ной, это большой сюрприз для нас. И было немало теорий и догадок о том, какую же роль ему суждено сыграть в войне. — Говорят, он хотел занять ваше место и предал Семью. — В некотором роде. И ты знаешь об этом. И ты тот, кто общается с ним напрямую, и единственный, кто имеет право судить о его состоянии сейчас, несомненно. — Вы так спокойно об этом говорите, — закрыл глаза Аллен и впился когтями в обивку. — Для нас это другое. Это вовсе не предательство, и сейчас важно не это. Очевидно, теперь Граф не был намерен отвлекаться от заданного курса. Аллен подобрался, с хрустом распрямляя спину и потягиваясь всем телом. Его шея затекла за время беседы. — Тебе пора побеседовать с зазеркальным красавцем. Он ведь во сны к тебе не является, так? — Эээ… да. — Вот. Не знаю, что там произошло, но протащим тебя в Ковчег. Точнее то, что от него осталось. Поговоришь один на один, раз так надо. А потом пора начинать решать и развивать все наши скопившиеся дела. У Уз к нему дело. У меня к нему дело и долгая беседа. У Майтры. Да мы даже не знаем на самом деле, есть ли у него план по пробуждению с этой стороны или как раз для этого он запряг работать Узы? В общем, пора бы уже заняться этим. — Когда? — во рту моментально пересохло. Он так давно не говорил с Музыкантом, что невольно возникло ощущение, будто тот не желал Аллена видеть. Будто юноша что-то неправильное очень сделал. А ещё Уолкер немного опасался Неа. Тот порой говорил ему разные вещи, скрывая от других членов Семьи. Вроде, ничего важного, но его история диктовала относиться к нему с осторожностью. А Аллен уже привязался. Не будет ли Неа манипулировать им, чтобы получить то, что нужно? И на чью сторону тогда встать? Даже если Граф считал прошлый разлом в Семье из-за Неа неважным, Аллен не желал стать свидетелем чего-то подобного. Он был человеком. Он жил лишь раз. — Мы можем отправиться хоть сейчас, — поднялся и обернулся Граф. Аллен оценил положение. Он не хотел спать. — Почему бы и нет? И Граф уже собрался направиться к двери, как, вспомнив, остановился: — Я же так и не сказал тебе, да? — Смотря что. — Про три дня тьмы и победу. — Нет, вы не объяснили, — удивлению Аллена не было предела. Ему что, сейчас расскажут? — На самом деле всё было просто. Победил, по сути, я. Побеждал на тот момент. А три дня тьмы устроило Сердце. То есть суть верна, но пришла не с тех сторон, о которых сообщается. И более того, — выражение лица Графа стало совсем мечтательным. — Сердце устроило эту акцию в отчаянии и надежде повредить мне. Да, получилось, удар был сокрушительным, но недостаточно. К тому же… Благодаря именно этому выпаду всё человечество в итоге получило одни примечательные гены. Так что уж если говорить о настрое Сердца, то… — лицо Графа ужесточилось, — оно в страшной ярости.