Джин для ванн

Тот, кто размахивает пистолетом, должен быть готов к стрельбе, — из радиовыступления Герберта Кларка Гувера, 31 президента США.

Косой дождь барабанит по крыше, по капоту, ветровое стекло превращается в сплошное размытое пятно. Что ни говори, весна в Иллинойсе напоминает затянувшиеся поминки: небо цвета застиранной мешковины, липкий холод, тоскливый шум мичиганских волн… Мы едем чертовски медленно, и я боюсь, не успеем к назначенному поставщиком времени. Мотор «Резвой Лиззи» надрывно подвывает, вторя тишине, которую мисс Чаттерлей упорно старается нарушить. — …вот еще анекдот: школьник приходит на урок музыки, открывает футляр для скрипки, а там обрез дробовика. «Что все это значит?!» — кричит учитель. «Наверное, то, что папа пошел грабить банк со скрипкой», — вздыхает мальчик. — Ты бы полегче с помадой, Айви. В сумерках ты и так похожа на приведение, — Крис лениво чиркает спичкой о ноготь. Огонек высвечивает его острые скулы и усталые, чуть покрасневшие глаза. — Или для дружков из «Флегетона» марафет наводишь? Им тоже эти шуточки рассказываешь? Пичужка возмущенно вскидывает бровь. — На кого это ты намекаешь, Кристобаль? — Ну, знаешь, золотце, есть одни… cattivi ragazzi. Крис затягивается сигаретой, наполняя салон серым дымом, и не сводит с Айви колючего взгляда. Все еще думает, что она играет на две стороны, берет деньги от его горе-коллег и рассказывает о наших халтурках. Все это проклятая, ничем не обоснованная паранойя. Она лишь отравляет воздух в машине. — О ком вообще речь, Верецци? — Айви недоуменно хмыкает. Я чувствую, как сладкий запах ее духов смешивается с вонью табака и мазута. — Не строй из себя дурочку, как ты это любишь, — в голосе Криса появляется затаенная злоба. — Наверняка ведь знаешь коротышку. — К-кого? — Винни. Урода, который вломился ко мне в январе. Кто-то же передал ему, что я продолжаю возить пойло втайне от босса. Если бы не Тед тогда… — Ах, вот почему тебя давно не было видно! Забился, как мышка в норку, а теперь нашел виноватую на пустом месте… — Знаешь, когда эти парни убрались из моего дома, я почему-то сразу вспомнил, как ты накануне ворковала с одним итальянским барменом. — Хватит завидовать моему обаянию, Кристобаль. — Айви кокетливо поправляет шляпку. — Оно открывает двери, которые ты привык вышибать с ноги. — Твое обаяние нас всех в петлю загонит! Скажи ей, Тед! Один лишний бокал, и она выложит все: и про гараж, и про Дионисия, и даже про сегодняшнюю поездку! Чувствую каждое слово как удар молотком по затылку. Молчать становится все сложнее, но я повторяю себе, что должен слушать, как шины вгрызаются в размокший грунт, а не весь этот бессмысленный треп. Моя работа — вести. Все остальное можно спокойно решить в свободное время. — Если бы ты не был трусом, Кристобаль, то давно бы выяснил, кто на самом деле сливает информацию, — фыркает Айви. — Раз такая умная, может, у тебя есть какие-нибудь предположения? Чего притихла, золотце? Я ощущаю слабость Айви как свою. Сил терпеть все это больше нет. Хмурюсь, потихоньку сбавляю скорость. Резко поворачиваюсь к Верецци, и, будто сжав в кулаке камень, выпаливаю: — Ведешь себя, как ненормальный! Знал бы, что так запоешь, не стал бы спасать твою задницу от тех макаронников! Крис подается вперед и наши лица замирают менее, чем в паре дюймов. Он больше не разбрасывается гнусными словами — они у него закончились. Его челюсть ходит ходуном. Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Я не отвожу глаз, удерживая автомобиль на дороге одной рукой. — Если бы твоей семье угрожала опасность, шнурок, ты бы вел себя так же, — потухший голос Криса почти сливается с рокотом мотора. — Оставь Чаттерлей в покое. Я был с ней, когда нас чуть не взяла полиция. Поверь, она знает цену молчанию лучше, чем ты своим одежкам. Кончай уже искать крайних, ради бога! — Черт с тобой… Но только не говори, что я был не прав, когда запахнет жареным. — Жареным пахнет уже два года. Привыкни к запаху или смени кухню. Напряжение в шее макаронника исчезает, он выдыхает и грузно оседает в кресле, словно из него выпустили весь пар. Крис отворачивается к боковому стеклу, за которым серые волны Мичигана бьются о камни. — Bene, bene… — бормочет он, признавая поражение, пока Айви победно и даже немного коварно улыбается. Снова смотрю на петляющую вдоль берега дорогу. Она кажется мне серой лентой, уходящей в никуда. Дождь немного успокаивается, и я снова включаю вторую передачу, поддаю газу. Мысли теперь накатывают самые разные: про Айви, про Криса, про жалость к нему. Про тетку, про всю эту непутевую жизнь. А ведь последние месяцы я только и делал, что по утрам затягивал узел галстука перед зеркалом, стараясь не смотреть в отражение. Потом приходилось разыгрывать будничный спектакль. Я надевал шоферскую куртку, целовал тетку в щеку и говорил, глядя в ее добрые, помутневшие от времени глаза, что иду в гараж к Верецци. Я делал это, даже когда никакой работы не было вовсе. В наступившем году ложь стала скользить с языка легко, как нож по маслу. — Ты только возвращайся поскорее, мой несмышленыш, — ворковала тетка, вручая мне заботливо собранный ланч-бокс. С самого Рождества она больше не задавала ненужных, ставящих меня в тупик вопросов. Может, теперь искренне верила в чушь про мастерскую и доброго хозяина-итальянца, как в речи Гувера? Кто знает... Радио и лживые передачи филигранно отупляют людей. За порогом начинался мой ритуал. Три квартала на север, мимо бакалейной лавки и аптеки, потом резкий поворот. Я нарезал круги по району, петляя среди одинаковых домов. Бродил по переулкам, где пахло угольной гарью и бедностью. Это была обязательная часть ритуала — скинуть возможный хвост и убедиться, что ни один любопытный сосед не увидит, куда я сверну потом. Порой я наблюдал, как медленно ползет солнце. Сидел в забегаловках, изучая узоры на кофейной гуще, выжидая время, когда можно будет пойти домой с фальшивой усталостью в плечах. Я даже перестал отмывать руки от мазута, когда и правда бывал в гараже, лишь бы поддерживать легенду. Но гораздо хуже было пересекаться с Крисом. Когда я заходил к нему домой, он прятал всю свою семью. Правую руку протягивал мне в знак приветствия, а левую держал на рукояти «Маузера». Повисала удушливая тишина. Мой напарник садился подальше от окон, и, прогнав будничные речи о погоде и детях, повторял шепотом: — Я видел машину с черными шторками. Трижды. Винни и его ребята все знают. Все помнят. Следят. Было больно видеть его таким: сломленным, принимающим скрип половиц за шаги гангстеров, боящимся собственной тени. Я даже делился деньгами с февральской злополучной поездки. Той самой, когда юный коп чуть не вывел нас с Айви на чистую воду. Когда ее губы ласково прильнули к моим… Потом я каждый день ощущал их ледяной, обжигающий привкус. Глядя на Криса, сложно было не догадаться, что он боится завтрашнего дня. Я же будто навеки остался в том снежном плену, где поцелуй Айви стоил дороже всего на свете. — О чем замечтался, шнурок? — Крис вырывает меня из раздумий. Его профиль в этот момент кажется высеченным из камня. — Признаюсь, все это недоверие сводит меня с ума. — Я в вас с Айви уверен. Не доверяешь тут только ты. — Ладно, остынь. Я погорячился, — Крис выдавливает кривую усмешку. — Оба же знаем, что в нашем бизнесе затылок чешется раньше, чем услышишь выстрел. Я просто вас проверял! Айви, — он бегло переводит взгляд с меня на нее, — ты — кремень! Прости за грубости. Можешь вычеркнуть меня из списка своих врагов. С задних сидений у гроба доносится едкий смешок. Пичужка, окутанная облаком дыма, всплескивает руками и театрально щебечет: — Боже мой, какая честь! Сам Кристобаль Верецци извинился! По-моему, друг мой, тебе стоит чаще пользоваться головой по назначению, а не только для того, чтобы носить шляпу. — Полно, дорогая, — он в который раз щелкает зажигалкой, но звук теперь кажется неожиданно громким. — Про голову и шляпу — это хорошо сказано. Это ко всем нам относится. Знаете, — Крис загадочно обводит взглядом меня и Айви, — я тут подумал… Перевозки спиртного от поставщиков до «Флегетона» — это неплохо, но с каждым месяцем это становится все труднее и опаснее. — Тут не поспоришь, — говорю я, снова вспоминая последнюю поездку. — Нам нужно что-то свое. Помните старую ферму Даффа? — Ту самую, где нас по твоей милости чуть не нашпиговали свинцом? — Дафф теперь не опаснее огородного пугала. Он продаст землю за бесценок, лишь бы как-то выжить. Это я гарантирую! — Решил наступить на старые грабли? — говорим с Айви почти в один голос. — Да вы только представьте! Мы выкупаем участок на имя какого-нибудь подставного фермера, ставим перегонные кубы, налаживаем производство. Свежий воздух, тишина и ни одной души на мили вокруг. Никаких ночных гонок с полицией. Находим богатых покупателей, и они сами тянутся к нам с колоннами грузовиков. Лишь мы, чистый продукт и полные карманы, без риска получить пулю. Надо только затянуть пояса и скопить деньжат. Пальцы сильнее прежнего сжимают потертую оплетку руля. Я смотрю на дорогу, выискивая в свете фар рытвины или камни, никак не осмысляя розовые фантазии Криса. Уж тем более не очаровываясь ими. — Ты мастерски продаешь воздух, — язвит Айви. — Подставной фермер? Тишина? Это не по нашей части, Кристобаль. Тед умеет нажимать на газ, а я стрелять. На ферме мы будем, как гуси в загоне. Первая же проверка — нас накроют тепленькими, потягивающими «свой продукт» под яблонькой. Проезжаем видавший виды мост, впереди поворот и подъем в гору. «Резвая Лиззи» рычит, словно протестуя ехать дальше. — Не строй иллюзий, Крис, — решаю добавить ко всему сказанному. — Мы еще в деле, и правила в нем не менялись. Такие перемены — это опасно. Макаронник опускает голову, зачем-то разглядывая свои ладони. — Ладно, — в голосе звучит несвойственная ему досада. — Просто хотел ненадолго поверить, что мы сможем выйти сухими из воды и зажить, как нувориши. Небо, казалось, только недавно подернутое сумерками, все темнет. Горизонт вспарывает молния, на мгновение превращая мир в негатив. Гром ударяет почти сразу, низко и угрожающе, заставляя корпус катафалка вибрировать. Гладь воды на Мичигане покрывается мелкой злой рябью. За указателем я сворачиваю с дороги на колею: вот-вот должна показаться пристань. — Шнурок, не гони, — бормочет Крис, заряжая обойму в пистолет. — Если увязнем тут, на еще один сладкий поцелуй от напарницы можешь не рассчитывать. Да, Айви? По крайней мере, не при мне… Пичужка делает вид, что ничего не слышала. Довольно убедительно, надо сказать. Совсем не краснеет. Откуда Верецци знает про поцелуй? Айви рассказала ему по телефону? Или она все же была у него дома? Или проболталась Дионисию? Или еще кому в спикизи? Впереди, в сером мареве, вырисовываются гнилые сваи пристани. Черная вода лижет их, словно хочет утащить на дно. Все выглядит вымершим. Ни фонарей, ни криков чаек. На берегу валяются перевернутые бочки и обрывки сетей, которые ветер гоняет, как перекати-поле. Длинная моторная лодка у края пирса качается на волнах. Людей не видно. «На причале будет гореть свет» — так, кажется, говорил Дионисий. Но кругом ни огонька. Колеса шуршат по мокрой гальке. Я сбавляю обороты и постепенно останавливаюсь, не доезжая ста ярдов. Мотор не глушу. Подмечаю колышущиеся деревья и густые заросли по левую руку. Стопа машинально переходит со сцепления на педаль заднего хода. — Где только носит нашего поставщика… Эймоса, — с этими словами Крис пригибается к приборной панели и внимательно смотрит вперед. — Парнишу зовут Энди, — поправляет Айви. — Да хоть как, черт возьми, — нервно бормочет макаронник, и в его тощих пальцах начинает плясать «Маузер». — Глядите! — Айви указывает пальцем. — Там, вроде, кто-то ходит! Я щурюсь, всматриваясь в полумрак. Любопытство борется со страхом. Если это поставщики и охрана, то почему не встречают нас? — Мотор у лодки еще теплый, вижу дымок, — шепчет Крис, прислоняясь щекой к стеклу. — Значит, парни, как и мы, запоздали. Только недавно приплыли. Может, от дождя прячутся? Ну-ка, посигналь, шнурок. Моя рука тянется к клаксону. Короткий сигнал. Ждем. Секунда, две, десять. Никакой реакции. Ни ответного мигания ручных фонарей, ни голосов. Только ветер свистит в щелях кузова. Я снова сигналю, на этот раз трижды. Ответная тишина ощущается тяжелой, как свинец. В темноте перед капотом что-то шевелится... Или мне это просто кажется? Молния снова разрывает небо. В этот короткий миг я вижу на палубе лодки перевернутый ящик и что-то длинное, лежащее неподвижно. — Поехали отсюда, а? — вдруг предлагает Айви. — Тут явно что-то нечисто. — Дионисий нас знать не захочет, если вернемся с пустыми руками… — бормочу под нос. И почему, черт возьми, работа волнует меня больше, чем страх за жизнь? Крис молчит. Настороженно озирается по сторонам, изучая каждый куст и каждое дерево. Пичужка пытается нащупать карабин под сиденьем. Дождь все усиливается. Моторная лодка бьется бортом о сваи: тук, тук, тук. Пахнет тиной, мокрым деревом, чем-то еще... Неожиданно улавливаю запах пороха. — Поехали! — повторяет Айви. Внезапно стук прекращается. Лодка дергается. Откуда-то раздается щелчок взводимого затвора. «Бах!» — гремит выстрел. Вспышка дульного пламени слепит меня. Пуля вышибает щепу из борта катафалка в сантиметре от моей головы. Ноги бьет крупная дрожь, оттого не попадаю на педаль. Дышу из последних сил, быстро глотая воздух. Из дождливой полутьмы, как призраки, начинают выплывать силуэты. Сначала один, слева от машины, затем еще два со стороны причала. Сквозь рокот двигателя слышно, как скрипят подошвы. — Me-еrda! — скулит Крис, размахивая пистолетом. Фары выхватывают тонкую фигуру, шагающую прямо на свет. Лицо кажется восковой маской с тенями вместо глаз. Некто подходит вплотную к шоферской двери и стучит стволом револьвера. Я медленно опускаю стекло. Холодный воздух врывается в салон, смешиваясь с привычной вонью табака. Замечаю неестественно широкую, глумливую улыбку злоумышленника. — Cristoforo! Aspettavo con ansia il nostro incontro, figlio di puttana! — раздается знакомый гнусавый голосок. Коротышка! Черт подери, это он! Тот самый урод, что угрожал семье Верецци. — Привет, Винни, — отвечает Крис, тут же взяв его на прицел. — Тоже решил похалтурить в тайне от босса? Дружки этого Винни не осмеливаются подойти так же близко, как он сам. Следят издалека. Полагаю, только и ждут команды, чтобы начать беспорядочную пальбу. Что делать в этой поганой ситуации — один дьявол знает. — Скучаете, парни? И ты, красавица, — коротышка бросает короткий взгляд на вжавшуюся в сиденье Айви. Она так и не успела зарядить карабин. — Зря ждете поставщиков. Ваши друзья кормят рыб. Они были не очень сговорчивы. Мои пальцы в шоферских перчатках немеют от напряжения. Украдкой смотрю на Криса: взгляд остекленел. Думаю, напарник проваливается в тот день, когда эти ублюдки ворвались в его дом. Я вижу, как он пытается сопоставить шансы, просчитать траекторию пуль, но прошлое давит сильнее, чем пресс. — Итак, Верецци, — глазенки коротышки лихорадочно блестят. — Нам не сдался твой цирковой фургончик. Груз мы уже перехватили. Нужны деньги. Выкладывай всю сумму и не глупи, bastardo! Будешь паинькой — уедешь живым. — Прямо-таки всю сумму? — Крис саркастично фыркает, хоть его лоб и блестит от пота. — Я бы с радостью, но мы все спустили на благотворительность. Помогаем сиротам и попрошайкам синьора Кальвино. Ты ведь проходишь по второй категории? Коротышка багровеет, и жилка на его виске начинает пульсировать. — Юмор — это чудесно, Cristoforo… — цедит он, сквозь зубы. — Надеюсь, ты подготовил пару шуток для чертей, ибо адрес они тебе выписали. — Позволь узнать, — Крис не сбавляет градуса, колено нервно дрожит, но в голосе появляются издевательские нотки, — ты наконец научился пользоваться телефоном, не вставая на табуретку? И еще: кто сдал меня? Или вы с приятелями шатаетесь за мной по пятам, как поклонники? Коротышка водит пальцем по спусковому крючку револьвера, ствол держит на уровне груди Криса. Верецци же целится в голову. Рука на удивление твердо держит пистолет. Мне кажется, выстрел — вопрос времени. — Пташка… — гангстер не смотрит на Айви в этот момент. Ну, конечно! Будь этой пташкой она — вряд ли бы сейчас сидела с нами. В ее ярко-голубых глазах только непонимание вперемешку со страхом. Мне физически больно оттого, что я ни черта не могу сделать в сложившейся ситуации. Лишь мысленно прощаться с теткой и… пытаться наскоро продумать почти невозможный план бегства. Руку на рычаг передач… Ногу на сцепление, потом на педаль заднего хода… — Пташек в Чикаго много, — тон Криса остается нахальным и дерзким, взгляд не моргает, а пальцы будто намертво приросли к рукояти «Маузера». — Мог бы и сознаться. — Варежку прикрой, пистолет опусти, и деньги на бочку. Это последнее предупреждение, Верецци! В зеркале заднего вида отражается бледное, как мел, лицо пичужки. Она всхлипывает, и этот звук заставляет мои пальцы сжаться до хруста. Я чувствую рычаг переключения передач под правой рукой. Мотор тихо подвывает, готовый со всех сил дать задний ход. Но расстояние слишком мало. Что, если коротышка спустит курок раньше, чем «Резвая Лиззи» дернется с места? Что, если начнут палить его люди? Не хотелось бы вернуться к любимой тетке в закрытом гробу… — Ты, кажется, плохо понял нас с мистером Лоуренсом в прошлую встре… — В прошлую? — нагло перебивает Криса коротышка Винни. — Это когда ты прятал от нас женушку? Красивая она у тебя все же! Жаль, не дождется. Эй, парни, — окликает он соучастников. — Проверьте машину. Всех на колени. Верецци не трогать. С ним я сам разберусь. Сердце бьет в ушах, как барабан. Один из громил, детина с перебитым носом и кулаками размером с пивную кружку, начинает быстро приближаться. Другой догоняет его. — Зря ты вспомнил мою Анджелу, — шипит Крис в лицо коротышке. Его дыхание становится поверхностным и резким. Плечо едва заметно дергается. Это знак! Старый рефлекс, который вот-вот спустит пружину грядущей бойни. — Твоя благоверная встанет на колени вслед за тобой, сын шлю… Палец Криса тяжелеет. Дальше все происходит предельно быстро. Гавкает пистолет. Грохот выстрела бьет по ушам, заставляя меня сжаться. Весь мир делается звенящим и мутным. Коротышка отлетает назад. Моя нога механически вдавливает педаль заднего хода в пол. Катафалк отзывается ревом, колеса срываются в юз, разбрасывая гальку. Гангстеры не успевают открыть огонь, мелкие камни летят прямо в лица, и те закрываются руками. Этот маневр разрывает дистанцию, дает нам с Крисом и Айви те драгоценные секунды, что отделяют живых от мертвецов. Айви вскрикивает, ложится на пол. — Жми, шнурок! Madonna mia, гони! — еле слышу приказы макаронника. Запах пороха то ли дурманит, то ли сводит с ума. Соображать тяжело. Шестерни стонут, катафалк с воем входит в разворот на пятачке. Айви хватается за мое плечо, пальцы цепляются за ткань куртки. Чувствую ее прерывистое дыхание у себя на шее. — Вывези нас отсюда, Тедди! — умоляет она, и именно это приводит меня в чувство. — Тише, милая. Просто держись. Голова раскалывается, но я как-то собираюсь с мыслями. Жму сцепление, меняю передачу, тяну рычаг опережения зажигания. Набирающий обороты мотор послушно отвечает протяжным гулом. «Умница, машинка! Можешь ведь не капризничать, когда нужно!» Мы мчим вперед по колее, катафалк подбрасывает на кочках. Каждое проносящееся мимо дерево может стать последним, что я увижу в этой жизни. Время летит слишком быстро. Секунда. Две. Три. Минута. Всматриваюсь в дымку в зеркале заднего вида. Сначала там только хмарь и полосы дождя. Но вдруг раздаются свист, хлопки, мерцают далекие всполохи. Стреляют! Лицо Криса кривится. Я знаю: он будет палить в ответ. — Сильно не виляй, шнурок. Сквозь пелену пробиваются два желтых огонька, неумолимо приближаются. Вскоре замечаю и сам автомобиль. Знакомый, как назло, быстрый и легкий «Олдсмобиль Модель 30». В каких только кустах уроды его прятали?! «Опять погоня… Опять мы — добыча!» — из-за этих мыслей трясутся пальцы, руль так и норовит выскользнуть из рук. Крис высовывается в окно, полы его плаща хлопают на ветру, как крылья летучей мыши. Грохочут выстрелы. Вспышки озаряют салон. — Vaffanculo! — кричит он, всаживая пулю за пулей в темноту. Украдкой замечаю, как и в глазах Айви появляется стальной блеск. Она хватает карабин, лежащий в ногах. Ее пальцы стремительно ложатся на затвор. Все громче свист свинца. Звон бьет по ушам, одна из пуль дырявит заднее стекло, осыпая пол осколками. В испуге Айви роняет оружие и прижимает голову к коленям. Галька заканчивается. Последний резкий рывок, колеса прокручиваются, выплевывая камни, и вдруг… Чудовищная вибрация исчезает. Выруливаю на ровную дорогу. Машина вздыхает с облегчением, как живая. На секунду кажется: мы спасены. Стрелка спидометра дрожит у критической отметки, но огни фар преследователей все сверкают. Не прекращается глухой стук: пули впиваются в кузов, пытаясь достать нас сквозь обшивку. — Тед, виляй, не давай им прицелиться! — командует Крис. — Ты же просил не вилять! — А теперь виляй, мать твою! Резко дергаю руль влево, затем вправо. Нас кидает по салону, шины визжат на мокром асфальте. Снова грохот — на этот раз стреляют из чего-то серьезного. Удар в районе левого крыла заставляет машину дернуться, и «Резвую Лиззи» едва не уносит в кювет. — Они целятся в нас, а не в колеса! — скулит Айви, когда очередная порция стеклянной крошки осыпает ее голову. Впереди, в редком свете фонарей, мелькают очертания моста через пересохшее русло реки. Узкий, с хлипкими фермами, он кажется единственным шансом спастись. Если я смогу зажать гангстеров там или столкнуть… Пот заливает глаза. Преследователи нагоняют нас. Бампер «Олдсмобиля» несколько раз бьет по кузову «Резвой Лиззи». Скрежещет металл, искры веером разлетаются в стороны. Руль все рвется из рук. Машину начинает заносить. — Va'a farti fottere! — Крис высовывается по пояс, всаживая остатки обоймы в лобовое стекло неприятелей. Пули оставляют паутину трещин. Шофер теряет обзор и берет в сторону. Мне хватает этих мгновений, чтобы выровнять катафалк. Мы влетаем на мост первыми, а за спиной слышится грохот: зацепив ограждение, преследователи опять набирают скорость. Их ярость набирает обороты. В зеркале вижу отражение фар «Олдсмобиля». Ярко-желтое, гипнотизирующее. «Как же похоже на огни гоночного трека!» — рождается предельно безумная мысль. Я будто снова за баранкой гоночной «Авроры» в Сен-Тропе… Юный, наглый и бессмертный. Тот же свист ветра вокруг, тот же адреналиновый озноб внутри. Тот же страх сойти с дистанции. Я проиграл тогда, зато не проиграю сейчас. Я уяснил одно: чтобы победить, надо стать молотом, а не наковальней. Очередной резкий удар возвращает меня в реальность. Мост содрогается. Неприятельская машина бьет в бок, пытаясь прижать к самому краю, где за хлипким ограждением зияет пропасть. — Мы разобьемся! — вскрикивает Крис, едва не вывалившись из окна. — Спокойно. Я справлюсь, — рычу не ему с Айви, а призракам прошлого в собственной голове. Фермы моста мелькают, как ребра. Резко сбрасываю газ, пропуская «Олдсмобиль» вперед на половину ярда, и тут же выворачиваю руль влево, совершая резкий выпад. Бедняжка «Лиззи» превращается в боевой таран, бьет седан прямо в заднее крыло. Это старый гоночный тюрк, за который на треке пожизненно лишают лицензии. В следующий удар я вкладываю всю тяжесть старых воспоминаний. Скрежет железа перекрывает шум дождя и моторов, и тут… Перила не выдерживают и лопаются, как сухие ветки. Время замедляет бег. «Олдсмобиль» скользит, переваливается через изломанный край моста, беспомощно вращая колесами, и резко ухает вниз. Из бездны раздается тяжелый удар. Потом взрыв. Мурашки проносятся по оледенелой коже. Пламя на мгновение подсвечивает скелет моста, вырывая из мрака силуэты моих напарников. «Все кончено!» — подсказывает разум, а пульс колотится в прежнем бешеном ритме. Я тяжело дышу, отпуская руль и сцепление. «Резвая Лиззи» катится по инерции. Повисает тишина, нарушаемая только воем ветра в разбитых стеклах. — Madonna, Тед… — выдыхает Крис, нервно смеясь, опуская «Маузер». — Ты просто сумасшедший! Ты нас всех чуть не угробил! И… Спас, черт возьми! Чувствую, как Айви прижимается щекой к моей куртке. Так аккуратно… Слышу ее сердцебиение. Машинально опускаю рычаг опережения зажигания, жму на тормоз. Руки сами находят смятую пачку сигарет, пальцы колотит мелкая дрожь, оттого я никак не могу попасть спичкой по коробку. Смотрю на уходящую вдаль дорогу. Что ж… Мы живы, груза нет, а бешеная гонка… Гонка для меня никогда не закончится. Так и не закурив, молча выхожу из машины. Щека под протезом ноет тупой, пульсирующей болью. Ледяные капли дождя смывают липкий горячий пот со лба. Я осторожно подхожу к краю моста. Внизу полыхает «Олдсмобиль». Металл стонет и трещит, этот звук кажется мне нескончаемым человеческим криком. В салоне кости и почерневшее мясо… Две человеческие жизни. Или три? «Я убил их! Просто вычеркнул из реальности рывком руля», — эти мысли парализуют меня. Колючий спазм мешает дышать, подкатывает тошнота. В горле солено и горько. Руки ощущаются склизкими, вонючими и покрасневшими от крови. Быстро стягиваю перчатки. Оказывается, ладони чисты… Дьявол! Интересно, это и есть та черта, которую нельзя переходить? Если так, то переступил я ее поразительно просто. И быстро. Крис за спиной хлопает дверцей, слышу его бодрую итальянскую брань, все это доносится словно из-под толщи воды. Оборачиваюсь. Вижу, макаронник радуется. Лицо в свете погребального костра кажется отлитым из меди. Он смотрит вниз, сплевывает кровь из разбитой губы и крестится: быстро, механически. — Buon viaggio all'inferno, — голос звучит хрипло, негромко, в нем смешиваются облегчение и злорадство. Айви выбирается последней, шагает медленно, обхватив плечи руками. Шляпка сбилась, прядь темных волос прилипла к щеке. Пичужка замирает в паре шагов от меня. В глазах застывший ужас, перемешанный с каким-то болезненным осознанием. Она молчит, и это молчание тревожит еще сильнее, чем недавние выстрелы. — Тедди, — наконец шепчет она. — Мы их… мы их по-настоящему?.. Я отворачиваюсь. Стесняюсь смотреть Айви в глаза, потому изучаю ошметки шин, оставшиеся на изломе моста. — Мы или они, Чаттерлей, — говорю будто не я вовсе. — Хорошо, что они, — вмешивается Крис. — Айви, солнышко, видела, как я прострелил бензобак? А Тед просто размазал уродов. Какой молодчина! Если бы не его вираж — кормить нам червей вместо них. Усиливается тошнота. Спасшие нас гоночные рефлексы теперь кажутся проклятьем, а не божьим даром. Я долго смотрю вниз. Пламя уже не яркое, оно становится грязно-оранжевым, задыхаясь под дождем. Пытаюсь взять себя в руки, растерянно смотрю на дорогу, на «Резвую Лиззи», перекидываюсь взглядами с напарниками. Как назло, не могу выдавить ни слова. Сверкает молния. Я жмурюсь. Вздрагиваю от громовых раскатов. Айви единственная, в чьих глазах нахожу хоть какое-то понимание. Она боится смотреть вниз, а на меня глядит так, будто видит впервые. Пропали ее вечные кокетство и шуточки… Впервые вижу пичужку настолько суровой. Она медленно протягивает руку, касается моей левой, не тронутой протезом щеки. Пальцы ледяные, окаменевшие. — Ты видел лицо шофера, Теодор? Перед тем, как… — она осекается. — Представляешь, парень, наверное, до последней секунды надеялся, что вернется домой. Думал, мы просто шпана на быстрой колымаге. — Нет, милая, я ни черта не видел. — Да что с вами такое? — Крис делает широкий, понятный ему одному жест, расхаживает по мокрому настилу почти вприпрыжку. Он так и сияет, игнорируя запах гари. — Эй, очнитесь! Чего раскисли? Мы выжили! А коротышке Винни и его гангстерам сатана сейчас выбирает подходящий котел. Пока он зубоскалит, я думаю: был ли у парня за рулем кто-то, кто ждал его к ужину? Может, такая же тетушка, как моя, которая сейчас поправляет шаль и прислушивается к шуму двигателя за окном, надеясь, что это вернулся ее «несмышленыш». Она ведь тоже пекла ему яблочные пироги, тоже, наверное, собирала ланч-боксы и верила в байки про честную работу. А теперь… будет ждать вечно, глядя на остывающий пунш, пока тело ее племянника догорает в железном гробу на дне оврага. — Они тоже были людьми, Верецци, — слова напрашиваются сами собой. — Занимались почти тем же, чем мы. — Нет, шнурок, они были другими. Тебя бы они точно жалеть не стали. — Знаете, — взгляд Айви скользит с меня на Криса и обратно, — наверное, налетчики это заслужили. — Что ты имеешь в виду, пичужка? — Ну, то есть… — ее голос срывается, она прочищает горло и пробует снова, стараясь звучать тверже. — Эти сволочи убили Энди! И лодочника. — А если не убили? Мы же не видели трупы. — Крис в любом случае прав. Они были очень плохими людьми. Айви внушает это скорее себе, чем нам. Глаза лихорадочно блестят, она снова ищет подтверждения своей правоты, крепко сжимая края дождевика, покачиваясь на усиливающемся ветру. Крис усмехается, но в этой усмешке нет прежней радости, только усталая снисходительность. — Плохими людьми, говоришь? Это верно, золотце. Только вот ты, когда эти «плохие люди» чуть ли не лезли к нам в окна, сидела в кузове и разглядывала туфельки. Карабин — не красивый аксессуар, Айви, — заявляет он спокойно, как разочарованный наставник. — Когда я вытащил тебя из дурной компании и предложил работу, ты ведь не только глазками хлопала. Ты соловьем заливалась, как лихо управляешься с «Марлином». Клялась, что умеешь не только качать бедрами и впаривать пойло простофилям, но и спину прикрывать. А сегодня? Карабин просто провалялся на полу, как ненужный хлам! Айви стоит перед ним, маленькая и съежившаяся под дождевиком. Губы подрагивают, но слова не идут. Пичужка ищет оправдание в темноте, за моей спиной, в шуме дождя — и не находит. Ее уверенность смыта ливнем так же легко, как тушь с ресниц. — Я… я хотела стрелять, Крис. Я правда пыталась, но затвор заклинило. Я просто не смогла… — Айви запинается, не находя слов, которые могли бы ее оправдать. — Заклинило, значит? М-м, удобно. Знаешь, в нашем деле «заклинило» обычно означает, что кто-то запаниковал. Или ты не хотела портить отношения с бывшими знакомыми? Пичужка приоткрывает рот, хочет что-то возразить, но слова застревают у нее в горле. Я чувствую, как внутри меня закипает ярость. Невыносимо видеть Айви такой. — Хватит, Верецци! — мой голос перекрывает треск догорающего бензина. — Остынь! Ты снова переходишь черту. Забыл, как хорошо она стреляла раньше? У всех бывают осечки, и ты сам не исключение! Я делаю шаг, заслоняя Айви плечом. Кажется, она чуть расслабляется. Мне хочется обернуться, понадежнее спрятать пичужку от злого и недовольного взгляда Криса. В груди тяжело от тревоги и желания защищать. Мои нервы на пределе. Я почти готов подраться с Крисом и швырнуть его в овраг следом за бывшими коллегами. Для него Чаттерлей — просто подельница, а для меня она единственное светлое и живое, что осталось в этом провонявшем порохом и бензином мире. Для него смерть врагов — успокоение, а для нас с Айви — общая боль. Крис замирает, буравит меня долгим, изучающим взглядом. Вижу, как в его глазах постепенно гаснет опасный огонек азарта. Макаронник медленно опускает руки, ладони его теперь открыты. Такой вот своеобразный жест примирения, пусть и крайне неохотного. — Ладно, шнурок… Ладно, — он выдыхает. — К чему теперь искать предателей? Ты, между прочим, большое дело сделал. Теперь моя семья в безопасности. Не зря милая Анджела нарекла тебя героем. А ты… — он смотрит на Айви уже не раздраженно, а просто с усталостью. — В следующий раз, золотце, проверь затвор до того, как в нас начнут палить. Крис оставляет нас с Айви, сам подходит к катафалку, проводит рукой по искореженному борту и озадаченно качает головой. — Только гляньте на нее, — бормочет он, обращаясь скорее к автомобилю, чем к нам. — Старушку совсем измучили. Тед, ты чудотворец, раз она еще дышит. Давай-ка, забирайся внутрь, а то простудишься. Нужно убираться, пока на зарево не съехалась половина Иллинойса. Поворачиваюсь к пичужке. Она стоит, опустив голову, и капли дождя сбегают с полей ее шляпки прямо на подбородок. — Идем, милая, — шепчу, и мой голос звучит непривычно мягко. — Крис прав, надо ехать. Я осторожно беру ее за локоть — бережно, будто Айви сделана из тончайшего фарфора. Моя ладонь сейчас кажется слишком огромной. Чувствую, как Айви касается ее, а потом доверчиво прижимается к плечу. — Спасибо, Тедди, — одними губами отвечает она, и в этом тихом «спасибо» я слышу столько надломленной искренности, что сердце делает лишний болезнный толчок. Я помогаю Айви забраться в кузов, придерживая заднюю дверцу, которая теперь закрывается с противным скрежетом. Убираю карабин обратно под сиденье, прежде чем обойти машину и сесть за руль. Крис уже устроился на своем законном месте, глядя в окно, барабаня пальцами по дверной обшивке. — Без обид, Тед? — бросает он, не оборачиваясь. — Сегодня был чертовски длинный день. — Без обид, Крис, — отзываюсь я, выжимая сцепление. — Просто давай уже уберемся отсюда. Мотор «Резвой Лиззи» чихает, выбрасывает клуб сизого дыма, но всё же заводится, победно урча на пустой дороге. Мы оставляем горящий остов «Олдсмобиля» позади, скрываемся в дождливой ночи ни с чем. Сосредоточиться тяжело, распланировать дальнейшую поездку тоже. От вороха коротких воспоминаний гудит голова. В ветровом стекле мне мерещатся вспышки выстрелов, лица налетчиков, таран и взрыв. Кажется, я проживу все это еще много раз. Это мой крест. «Черт, а ведь мы едем с пустыми руками!» — набатом бьют мысли о пустом кузове. «То есть… все это безумие еще и было зря?!» — На пристани остался груз, — не замечаю, как начинаю говорить о наболевшем вслух. — Может, вернемся? Я жду реакции, косясь в зеркало заднего вида. Из кузова доносится понурый смешок Айви. С губ срывается: — Свести счеты с жизнью можно и более изящно, Тедди. — Впервые я с ней согласен, — глухо поддерживает Крис. Он даже не оборачивается ко мне, продолжая сверлить взглядом темноту за окном. — А Дионисий? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не колебался. — Что мы ему скажем? Он нас с потрохами сожрет. Айви стирает платком размазанную тушь, заправляет выбившуюся прядь под шляпку. — Да пошел он… этот груз. Расскажем все, как было. Дионисий только порадуется, что мы уцелели. Кому еще толстяк будет раздавать поручения, если не нам? Я смотрю на нее через зеркало и невольно хмыкаю. Напряжение, которое весь вечер сжимало нам глотки, потихоньку начинает пропадать. — Узнаю прежнюю Айви Чаттерлей, — на моих губах появляется подобие улыбки. — Снова шутишь. — Пытаюсь. — Ну, значит, будем жить! — Куда ж мы денемся, Тедди-гонщик? — она устало хлопает меня по плечу. И только Крис сурово молчит, вероятно думая о своей прекрасной маркизе Анджеле, о детях, которым теперь не грозит расправа. Я знаю, сейчас мой друг-макаронник благодарит всех богов — или чертей — за гибель коротышки. Мы же с пичужкой лишь неубедительно притворяемся, что отпустили тревоги. Дождь превращается в серую стену, поглощает все: мост за плечами, трупы на пристани, несбывшуюся мечту о пяти долларах за каждый галлон джина... Ни денег, ни товара, ни перспектив на спокойный сон. И все же напряжение, которое весь вечер сжимало нам глотки, потихоньку сходит на нет. В густом сером мареве я вдруг понимаю главное: мы можем лаяться до хрипоты, но, когда мир вокруг взрывается свинцом и щепками, мы остаемся единственными, кто есть друг у друга.