Джин для ванн

Дождь больше не барабанит по капоту, осталась только тяжелая сырая взвесь. В голове пусто и звонко. Ровно в тринадцатый раз вспоминаю гангстеров коротышки Винни и их скоропостижную кончину. Так странно… Прошло больше часа, а я по-прежнему безуспешно внушаю себе, что все сделал правильно. Просто ускорился, повернул руль и уничтожил противников. Обычное же дело для этого штата! Крис без конца твердит, что жизнь в Иллинойсе не дороже галлона виски. Айви ему робко поддакивает. Я теперь тоже пытаюсь. — Не спи, Тед! Пропустишь поворот. — Я помню про него. Этот маршрут, как дорога домой. Мы въезжаем в пределы Кларк-стрит, и впереди вырастают распахнутые кованые ворота. Под колесами плещется грязь, подвеска жалобно стонет после погони. Кладбище «Грейсленд» встречает нас рядами надгробий и обелисков, мраморные ангелы словно следят за машиной. На горизонте высятся небоскребы — золотые иглы, пронзающие черные облака, их огни разбиваются о гранит и сияют в лужах. Мои руки до сих пор дрожат. Мысленно повторяю: «В Чикаго мораль — роскошь. Я переступил черту и просто вписался в обыденность этого города». Нахожу нужную аллею, сворачиваю к массивному склепу в греческом стиле. Останавливаюсь, выжимаю сцепление и глушу мотор. «Резвая Лиззи» издает металлический вздох, и на нас обрушивается тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего двигателя. — Приехали. — Как думаете, — щебечет Айви, — лучше сразу сказать Дионисию правду или сперва сгладить углы? — Он в любом случае будет в ярости, пичужка. В одну ночь потерять и груз, и поставщиков… — Ничего, — голос Криса звучит неожиданно твердо. — Рты на замок, сохраняем спокойствие! — У тебя что, созрел очередной план? — Вроде того, шнурок. Слушай, я все возьму на себя, — чеканит он, чуть не ударяя ладонью по приборной панели. — С Дионисием не тяжело обещаться, когда давно в этом бизнесе. Навешаю лапши о том, как храбро защищал драгоценный виски. Вы с Айви просто стойте позади и громко не смейтесь. Capichi? Большой босс и рассердиться не успеет, как мы будем обсуждать новую поставку. — Навешаешь лапши, как защищал виски? Крис, он будет считать убытки, а не твои подвиги. — Ну да, — поддерживает меня Айви, — уже представляю, как буду добавлять трагические вздохи. Можно, конечно, рассказать шутку про грека и пропавшие бутылки. Она хотя бы немного развеселит Его Величество. Слышу стук в боковое окно. Один, второй. Испуганно поворачиваюсь и тут же успокаиваюсь. Это просто Гейл — худой, изображающий ритуального агента вышибала. — Доброй ночи, джентльмены и… леди. Привезли усопшего? — Он ожил и убежал, — нервно хихикает Айви, пока я опускаю стекло. — Не твое дело, старина, — перехватывает инициативу Крис. — Просто проводи нас в спикизи. Он первым выходит в сырой туман. Айви выскакивает следом. Я задерживаюсь на водительском сиденье, сжимая руль крепче, чем во время погони. «За грузом надо было вернуться!» — не дает покоя мысль. — Идем же, Тедди! — зовет меня Айви. — Без тебя никак. Кому-кому, а ей отказать не могу. Хлопнув дверью, догоняю напарников, следом за ними просачиваюсь в склеп. — Сдайте оружие и проходите, — велит ритуальный агент, нажимая на выступ. Механизм со скрежетом отодвигает заслонку, открывая путь в полумрак, откуда веет табаком, спиртным и проблемами. Гейл отходит в сторону, пропуская нас, и на его губах появляется сочувственная ухмылка. Тишина сменяется вибрирующим рокотом контрабаса. Каждая ступенька винтовой лестницы отзывается стуком в висках. В зале непривычно людно, а за столиками тесно. Мужчины в помятых костюмах и их подружки травят байки, хохочут, перекрывая играющий джаз-бэнд. Пьют, едят, флиртуют… Меня же снова тошнит. Каждое случайное прикосновение чужого плеча, каждый выкрик официанта заставляют вздрагивать. Воображение вновь и вновь рисует пылающий «Олдсмобиль», застывшие зрачки шофера... В ушах стоят истошные вопли вперемешку со скрежетом железа. — Тед, шнурок, не стой столбом, — Крис толкает меня, но я почти не чувствую этого. На сцене, сколоченной из ящиков, пляшут девицы-близняшки в платьях с бахромой. Густо напудренные и яркие, они машут гостям, запевают «Свит-Джорджию», покачивая бедрами в такт музыке. Нормальные люди называют подобное пошлостью, а Дионисий и его завсегдатаи — атмосферой беззаботного греха. — Вот бы просто зайти сюда потанцевать, а не… — Айви недоговаривает. Чувствую, как она осторожно, словно боясь напугать, просовывает свою ладонь мне под локоть. Смотрит снизу вверх щенячьими глазами и улыбается краешком губ. — Не оправдываться за проблемы Верецци, — все же решает добавить она. — Я бы хотела побыть с тобой. Привести тебя в порядок. Внутри разливается приятное тепло, вытесняя все накопившееся отвращение. Нервы немного успокаиваются. «Спасибо, моя милая!» — так и не решаюсь сказать вслух. Под потолком мерцает одна из ламп в кованых бра, то вспыхивая, то угасая в такт ударам сердца. Собственные ноги кажутся налитыми свинцом, взгляд выхватывает массивную дверь в конце зала. Я знаю: за ней кабинет Дионисия. Это чертово логово повелителя вина и веселья… — Все будет хорошо, — Крис на секунду останавливается и подмигивает нам с Айви. Дверь кабинета распахивается. Навстречу вываливается группка таких же, как мы, бутлегеров. Предводитель, мужчина в щегольском жилете, на ходу пересчитывает пачку банкнот, слюнявя палец. Его подельники галдят, хлопают друг друга по спинам, собираясь отмечать удачную поездку. — Buonanotte, ragazzi! — восклицает Крис с притворной солидарностью. Те лишь брезгливо кивают в ответ, не снимая шляп. Смотрю на их сияющие физиономии и чувствую горечь на языке. Им повезло. Они герои сегодняшний ночи, а мы просто неудачники. В кабинете душно и неуютно. За спиной щелкает замок, отсекая нас от кабацкого угара «Флегетона». В затылок дышит вышибала с зубочисткой во рту и двухстволкой наперевес. Ощущение, будто захлопнулась крысиная ловушка. Дионисий восседает за столом, который выглядит игрушечным по сравнению с ним. Когда грек поднимается, чтобы поприветствовать нас, тень ложится на половину комнаты. — Глядите, что всплыло из Мичигана! Кристобаль, дружище, иди-ка я тебя обниму! Дионисий огромен, пиджак едва сходится на необъятной груди, а из манжет торчат кулачищи размером с дыню. Он сжимает макаронника так, что у того глаза едва не вываливаются. — Это ни к чему, Дио, — беспомощно хрипит Крис. — Не переживай, малыш! В щеки целовать не стану, как это у вас, итальяшек, принято. Остолбенев, наблюдаю за этим. Думаю: «Может, все и обойдется?» — Я тоже рад тебя видеть, большой босс, — Крис отстраняется, переводя сбившееся дыхание. — Выглядишь на миллион. В спикизи сегодня аншлаг, да? — Аншлаг? — Дионисий смеется, как добрый дядюшка. — Дружище, да здесь сегодня просто Вавилон! А еще ко мне заглянули солидные джентльмены, и все хотят промочить горло. Запасы тают на глазах! Благо, вы, ребятки, вовремя подъехали. Мне велеть Гейлу разгружать катафалк? — Ой, это так здорово! — Айви неловко пытается сменить тему, нервно мнет шляпку в руках. — Даже девчонки на сцене выкладываются по полной. Джин и Джейн же? Я их большая поклонница. Дионисий переводит на нее взгляд, и улыбка становится еще шире. Меня она пугает. — И ты тут, крошка Чаттерлей! Я и не заметил сразу. Я все про тебя знаю, милая. Да, Джин и Джейн. Наши зажигалочки. Парни глазеют на них, и виски улетает, как вода. Хорошо бы обновить бутылки. — Дио… — Крис пытается что-то сказать, но его сдавленный голос просто теряется в потоке фраз. — Эй, шофер, — Дионисий внезапно обращается ко мне, от чего в животе холодеет. — Твоя колымага просела от тяжести ящиков? Я не отвечаю. Все же велено было не болтать. — Да бросьте, ребят! — он обводит масляным взглядом всю нашу троицу. — Я обещал солидным джентльменам пару бутылочек за счет заведения. Вы же не хотите, чтобы старик Дионисий прослыл пустословом? Пуговица на его пиджаке вот-вот лопнет. — Дио, дружище. — Крис нерешительно делает полшага вперед. — Как бы тебе помягче сказать… Нам на хвост сели одни неприятные парни. Устроили засаду, начали пальбу. С ними был коротышка Винни, слышал о таком? — Не припоминаю. Улыбка стирается с округлого лица. Дионисий возвращается к столу, садится. Раздается короткий скрип, похожий на лязг тормозов. Мы с Айви синхронно поджимаем губы. — Этот Винни — законченный урод, Дио. Настоящий произвольщик! — Кристобаль, дружище, — мягко, почти полушепотом произносит Дионисий. — Я не люблю долгих предисловий. Что, черт возьми, с моим грузом? — Груза нет, — отчеканивает Крис. — Эти сволочи его утопили, а поставщиков прикончили. Мы с Теодором и мисс Чаттерлей едва унесли ноги. «Утопили, ага!» — даже я понимаю, насколько неубедительна ложь макаронника. Густые брови Дионисия сдвигаются, на выступивших скулах играют желваки. Я слышу, как джаз-бэнд за дверью играет соло, но здесь, в кабинете, тишина делается просто невыносимой. Дионисий медленно поднимает ладони и начинает разминать пальцы. Каждый хруст сустава громче барабанов в зале. — Груза нет… — повторяет он вкрадчиво и тянется за хрустальным графином. — Выпивка на дне, поставщики тоже. Какая… трагическая случайность. Дионисий наливает янтарную жидкость в стакан, не пролив ни капли, хотя руки так и трясет от подступающего гнева. — Старик, послушай, — тон Криса начинает звучать заискивающе, чего я терпеть не могу. — Мы дрались, как тигры. Мы правда хотели отбить твой виски. Но этот Винни… У его ребят были серьезные пушки. Слышал, что автомат Томпсона делает с людьми? — Да-да! — Айви быстро кивает, стараясь придать голосу нотки отчаяния. — Там был сущий кошмар! Не верите, мистер? Так выйдите на улицу! Поглядите, что стало с нашей красавицей! Сволочи живого места не оставили на кузове! Дионисий неохотно поворачивает голову в сторону моей пичужки. — Детка, прошу, оставь драму мальчишкам из зала. Будешь с такими же глазками клянчить порцию бренди. Я вспоминаю, как однажды по телефону Айви отзывалась о нем. «За маской радушного хозяина скрывается расчетливый хищник» — что-то такое ворковала она сквозь помехи. — Вы бы как-то повежливее, сэр, — не выдерживаю и тоже вмешиваюсь в разговор. — Ого, — в глазах Дионисия мелькает недобрый огонек. — У мистера Шофера прорезался голос. Ты ли это, малыш Теодор? — Прошу, уймись, шнурок! — одергивает меня Крис, пока этот боров нарочито долго смакует глоток спиртного, словно издеваясь над нами. — Вот именно, Теодор. Помалкивай и учись водить, раз такой болван, как Винни Пелоси, смог тебя обставить. Дионисий ставит стакан с тяжелым стуком, который мне напоминает взрыв машины. Грек ухмыляется, глядя, как я поджимаю плечи. От этого неприязнь к нему только растет. — А, откуда вы, собственно, знаете этого Винни Пелоси, мистер? — снова осмеливается заговорить Айви. Вижу, как она приосанивается. Нервно переглядываюсь с Крисом. Молю бога, в которого не верю, чтобы дерзость напарницы тут нас и не похоронила. Уж больно крепко вышибала держится за приклад двустволки. — Что за глупые вопросы, крошка? — какая-то настороженность мелькает во взгляде Дионисия, но он тут же прячет ее за ленивым прищуром. — В этом городе все знают меня, а я знаю всех. — Правда ваша, — Айви кивает в ответ, игнорируя предостерегающий жест Криса. — Только я частенько засиживаюсь в «Флегетоне» и замечаю, как к вам заходят загорелые парни в дорогих костюмах. Вы ведь со многими ведете дела, верно? Вам вроде все равно, кому давать наводки, лишь бы монета была звонкой. Сердце чуть не делает кувырок. В кабинете становится так тихо, что я слышу тиканье часов на запястье Криса. Тик-так, тик-так. Крупные пальцы Дионисия вздрагивают. Всего на мгновение. — Хо-хо, тебе бы соглядатаем работать, душечка! Или мужа подыскать, что ли… — Никакая я вам не душечка, мистер Дионисий! — резко перебивает Айви. — Усмири свою киску, друг-Кристобаль, — грек переводит недовольный взгляд на него. — Яблочный бренди дурно на нее влияет. — Она не пила, Дио. Макаронник пытается держать фасад, но я вижу его насквозь: стоит в пол-оборота, мелкая дрожь бьет колени. Руки спрятаны в карманы плаща, а на виске, прямо под полями шляпы, блестит крупная капля пота. Айви часто дышит и всем своим видом показывает решительность и желание вывести грека на чистую воду. Она открывает рот, чтобы выдать очередную колкость. Я представляю, что сейчас будет, но… Дионисий вальяжно поднимает руку. Один жест — массивный, усталый, и Айви осекается. Крис непонимающе смотрит то в одну сторону, то в другую. Даже вышибала у двери замирает, перестав жевать зубочистку. Король «Флегетона» долго молчит, понуро вглядывается в янтарные остатки виски на дне стакана. Потом, вопреки всем нашим ожиданиям, его лицо разглаживается. Морщины у глаз собираются в добродушные лучики, и с губ срывается короткий смешок. — А-а-ай, черт с вами! Хочется пожурить, но ситуация правда вышла дерьмовая. Эти дохлые поставщики… Помяните мое слово, они сами виноваты. Дилетанты, что с них взять? Раз не смогли отбиться от кучки головорезов, значит им не место в бизнесе. Верно говорю? Во взгляде Айви еще видна злоба вперемешку с недоумением. Руки уперты в боки, стройное тело чуть наклонено вперед. И тем не менее… Напряжение в кабинете начинает таять, как лед в бокале Дионисия. — Верно, старик, — с облегчением говорит Крис, только-только сняв шляпу. — Мы там из кожи вон лезли, но когда имеешь дело с непрофессионалами… — Достаточно, друг мой. Вы тоже хороши. Теперь гостям в зале придется пить разбавленный муншайн из запасов. Так дела не делаются, Кристобаль. — Дио, это все легко уладить. — Конечно, легко! — Дионисий смахивает огромной ручищей невидимую пыль. — Убытки огромные, поэтому договоримся так: часть суммы за утерянный товар я вычту из вашей следующей оплаты. Ничего личного, просто бизнес. Считайте это штрафом, как на любой нормальной работе. — Штрафом? — изумляется Айви. — Но вы недоплатили нам за прошлую поездку! Помните поставку из Миннесоты? Мы там чуть не замерзли насмерть! — Естественно, деточка. Я ведь недосчитался бутылки! Неужто ты приложилась? Или это был молчун-Теодор? — Мы оба, сэр, — слова сами вырываются у меня. Хочу едко ухмыльнуться краешком губ, но мешает протез. — И все же не думаю, что та бутылка стоила пятьдесят долларов. Крис быстро поворачивается к нам, машет руками. Так и хочет сказать что-то в духе: «Заткнитесь!» — Бо-оже! Не хватало, чтобы мы еще считали деньги друг друга! — Дионисий давит из себя смех, даже как будто слезу вытирает. — Давайте-ка без обид, ребятки. Топайте в зал и попросите бармена налить чего-нибудь за мой счет. Повеселитесь хоть, а то с такими мордами только на похоронах скорбеть. Он бросает испытывающий взгляд, проверяя, не начнем ли мы спорить. Снова берет графин, давая понять, что разговор окончен. — Щедро, Дио! — Крис будто тоже пытается засмеяться. Странная сценка. Не пойму, то ли он иронизирует, то ли делает это всерьез. — И не пропадайте далеко. Как только у меня появится весточка о новой поставке — дам знать. В следующий раз постарайтесь, чтобы мой виски не учился плавать, идет? — Заметано, старина. Крис хватает Айви за локоть и буквально тащит к выходу. Я иду следом, не оборачиваясь. В зале пока нешумно: оркестранты взяли паузу и уткнулись в ноты, танцовщицы ушли поправлять грим. Едва массивная дверь захлопывается, как Крис прислоняется к стене. Шумно, с присвистом выдыхает, словно все это время вовсе не дышал. Побледневшее лицо начинает медленно розоветь. — Фу-х, — он проводит ладонью по лбу, стирая испарину. — Ну что, видали, как я умею вести переговоры? — Умеешь вести переговоры?! — Айви возмущенно топает. — По-моему, это я чуть не вогнала жиртреста в краску. Тревога сменяется глухим раздражением. Крис поправляет лацканы плаща, по-прежнему смотрит на меня и пичужку с триумфальным видом. — Ты просто заискивал перед Дионисием, Крис, — поддерживаю Айви. — Это называется дипломатией, друзья мои. — Дионисий вел себя с нами, как с букашками, — красноречивее, чем Айви, никто бы не подвел итог. — Еще и явно недоговорил о твоих дохлых дружках-итальянцах… — И что? — чуть не взрывается Крис, в полумраке его глаза кажутся двумя темными щелями. — Ты нас вообще чуть не похоронила! Что теперь предлагаешь? Пойти обратно в кабинет и вызвать Дио на дуэль? Может, пожаловаться копам? Мы в игре. И сегодня мы проиграли партию, но остались за столом. — Хорошая все-таки игра… — сложив руки, парирует Айви. — Тебе плюют в лицо, а ты говоришь, что дождик пошел. В голове неприятно гудит, тяжесть мешает думать. На мгновение кажется, что все это — абсурдный сон. Новая перепалка вспыхивает, как спичка: Крис заводит шарманку о том, как важно сохранять лицо перед Дионисием, а Айви чуть ли не с упоением припоминает ему каждую секунду подобострастного лепета. Мимо без конца снуют официанты с подносами, обходя нас, как препятствие. Уныло смотрю на напарников и понимаю, что у меня просто нет сил вставить свои пять центов. В глотке осела дорожная пыль, зал подозрительно запах порохом. Девушки на сцене визжат, ненатурально восторгаясь чьей-то шуткой, но я… Опять слышу вопли отчаяния и тихий, фантомный шепот из пустоты: «Ты — убийца!» Оживает пианино. Джаз-бэнд заводит очередную мелодию: бодрую и беспечную, выводящую меня из себя. Бросив что-то малопонятное на итальянском, Крис чиркает спичкой, затягивается табачным дымом. Глаза Айви блестят от непролитых слез гнева в свете мерцающей лампы. — Да хватит вам! — чуть ли не ударяю кулаком по стене. — Какая теперь, к черту, разница, кто как себя повел?! Виски это вернуть не поможет! Крис нечаянно обдает меня облаком дыма. Айви хочет укорить его за это, но сдерживается. Вижу, как гнев в ее взгляде медленно гаснет, сменяясь усталостью, которая навалилась на меня еще в машине. — Как же ты прав про виски, Madonna… — губы Криса трогает усмешка, он говорит с раздосадованной хрипотцой. — Ладно. Давайте дружно признаем, мы сделали все, что могли. Неудачу отработаем, машину залатаем. Опять. — Может, сядем? — Айви указывает на освободившийся столик в самом дальнем углу. — Дионисий сказал, выпивка за его счет. Крис почему-то отстраняется, делая серьезное, даже недовольное лицо. Он достает из кармана серебристые часы, щелкает крышкой. — Не пью ничего крепче молока. Да и чую, моя Анджела сейчас места себе не находит. Прекрасная маркиза терпеть не может, когда я возвращаюсь под утро. Работа работой, а семья, как наручник. Верно ведь говорю? — Верно, — поддерживаю один я. — Вот и оставлю вас наедине, голубки, а сам пойду. Крис хлопает меня по плечу. Формальный жест с его стороны. Не успеваю толком попрощаться, а он уже отвешивает картинный поклон мисс Чаттерлей, и, громко цокнув каблуком, направляется к выходу. Смотрю ему в спину, пока силуэт не растворяется в дыму у лестницы. Потом зачем-то кидаю взгляд на барную стойку, где бутлегеры, что были в кабинете перед нами, весело галдят, заказывая вторую бутылку. — Ну, ты-то Тедди! — одергивает меня Айви. — Ты хоть не принял обет трезвости? — Не знаю… — Идем, гонщик! Ты заслужил отдых. Сопротивляться нет желания. Мы пробиваемся через толпу, и тут передо мной проплывает поднос со стейком. От людей начинает пахнуть запекшейся кровью, мясом и… Не знаю чем! Эти кажущиеся запахи сводят с ума. Я сажусь на диван, чувствуя, как ноги едва не подкашиваются. Даже протез кажется чужеродным куском железа, который тянет меня к полу. — Вечно так с Кристобалем, — Айви кладет локти на стол и подпирает подбородок ладонями. — Как только до него доходит, что сел в лужу, так сразу разговоры о семье. Анджела то, Анджела се… Я молчу. Слов нет. Стоит слегка прикрыть глаза, как опять возникают кошмарные образы. — А Дионисий? — снова заводится Айви. — Ты это видел, Тедди? Грек пудрит мозги нашему другу. Крис спускает собак на меня, а сам не видит ничего дальше собственного носа! С каждой следующей фразой голос Айви звучит все дальше и дальше, как через слой ваты. Я смотрю на скатерть, и багровые пятна на ней начинают расплываться, превращаясь в лужи крови. Смех, звон посуды, надрывный тромбон сливаются в невыносимый гул. Стены будто движутся навстречу друг другу. По спине ползет холод, хотя в помещении духота. — Тедди? — Айви осекается на полуслове. — Что с тобой такое? Я чувствую ее взгляд, но не могу поднять глаза. Мне кажется, если пошевелюсь, то потеряю сознание, прямо на глазах у подонков за барной стойкой. Выдавливаю из себя вздох и скомканные фразы: — Все в порядке. Я просто устал. Просто… очень длинная ночь. — Не лги мне, Тедди! — в голосе напарницы слышатся прямо-таки материнские нотки. — У тебя руки ледяные, взгляд неживой. — Айви, правда, — я заставляю себя посмотреть на нее. Зрение фокусируется не сразу. — Просто этот таран… Мне чудится всякое. Мушки перед глазами, запах этот собачий. Дрянь какая-то! Пальцы Айви ложатся на мою ладонь и сильно сжимают ее. В груди немного теплеет, мне начинает казаться, что мы в этом подземелье единственные живые существа. — Мне тоже, Тедди, — признается она и поджимает губы. — Закрываю глаза — вижу тени в тумане. Паршивое чувство, но я гоню его в шею. И ты гони. После этих слов вижу уже не дерзкую напарницу, а просто девчонку, которая увязла в той же грязи, что и я. Между нами повисает пауза, полная чего-то хрупкого и болезненного. Айви выпрямляется и проговаривает: — Я знаю, что тебе поможет. Сиди здесь. Никуда не уходи, усек? Она быстро встает и исчезает среди выпивох у бара. Пока жду ее, пытаюсь привести себя в порядок. Хочу притвориться прежним Теодором, который существовал до этой ночи, но каждое резкое движение в зале заставляет мою правую руку дергаться в попытке нащупать несуществующий руль. Ожидание тянется мучительно долго, и я понимаю, что самое опасное теперь — окончательно раствориться в своих мыслях и воспоминаниях. — Тедди, я здесь! — звучит, как спасение. Айви ставит на стол два тяжелых стеклянных стакана. Золотистая жидкость внутри едва колышется, отражая свет ламп. — «Настоящий МакКой», — гордо заявляет она. — Помнишь, мы пили такой недалеко от «Дайнера миссис Кэтти»? — Конечно, я помню… — эти воспоминания куда сильнее остальных, даже самых отвратных. — Бармен сначала отнекивался, мол это для особых гостей, но я напомнила, что мы сегодня — самые что ни на есть особенные гости. Либо он наливает, либо я устраиваю сцену, которая затмит номер близняшек. Смотрю на стакан, потом на Айви. В небесно-голубых глазах столько искренней, щемящей заботы. А ведь она тоже была напугана! Тоже видела взрыв и наверняка думала о мертвых людях. Как у нее выходит держать себя в руках? Айви не думает о случившемся, она переживает о том, как помочь мне. — Спасибо. Ты не должна была… Да и выпивка сейчас в рот не полезет. — Помолчи, Тедди, я лучше знаю, — Айви чуть касается моего подбородка. Ее кожа горячая, мягкая, чертовски приятная. — Просто выпей. Вернись ко мне из пустоты. Осторожно тянусь к стакану, чувствуя, как пальцы постукивают по стеклу. Вдыхаю резкий спиртуозный аромат, напоминающий запах расплескавшегося бензина. — За нас! За то, что мы все еще здесь, а не… Через силу делаю небольшой глоток, горло обдает жаром. Кровавые пятна на скатерти становятся просто пролитым вином, а грохот джаза — всего лишь музыкой, а не канонадой выстрелов. — Спасибо, — роняю на выдохе. Напряжение в теле немного спадает. — Видишь? Я плохого не посоветую, — Айви садится рядом, придвигаясь почти вплотную, ее плечо игриво касается моего. — Главное, что ты не один. Вот есть, например, этот стакан и… и я. Она тоже отпивает немного, забавно морщит носик. Я почти улыбаюсь, глядя на это. Пичужка снова берет меня за руку, и протез перестает казаться таким же тяжелым, как раньше. Мельком опять смотрю на зал: весь этот вертеп продолжает жить своей жизнью, но мне наконец становится на него наплевать. — Знала бы ты, — кручу стакан, наблюдая за игрой света, — как я теперь не хочу быть один. Страшно это. — Тише, — Айви кладет голову мне на плечо. — Сейчас ты в безопасности. Никаких погонь, никаких смертей. Чувствую ее приятный запах, медленно закрываю глаза. Крики в голове затихают, сменяясь мягким пением саксофона. — Допей, — приказывает Айви, гладя мою ладонь. Послушно делаю еще один глоток. — Помнишь, как мы чуть не накидались этим «МакКоем»? — она буквально считывает мои мысли. — И ты обнимал меня, чтобы я не замерзла. — Я думал, мы в снегах и останемся, — нервно усмехаюсь, чувствуя, что алкоголь потихоньку раскрепощает меня. — Передавали бутылку, как единственное спасение. И еще был тот поцелуй… Замолкаю, испугавшись собственной смелости. Чувствую себя мальчишкой, который переступил черту куда более опасную, чем та, что отделяет закон от преступления. Смотрю на наши переплетенные пальцы. Айви молчит. Конечно, она смущена. Моя колючая, дерзкая леди Чаттерлей выглядит беззащитнее, чем когда перед ней сидел Дионисий. — Я до сих пор не знаю, — понижаю голос до шепота, — ты тогда просто хотела обмануть патрульного или было что-то еще? — Знаешь, что странно? — мечтательно произносит Айви и чуть подается вперед. — Когда я увидела полицейский фонарик, то подумала не о сроке в тюрьме. Я подумала, если это наш последний час на свободе, то так и не узнаю, как ты целуешься. — П-правда? — И кажется, с тех пор не научилась дышать ровно, когда ты оказываешься слишком близко. Как сейчас. Осторожно высвобождаю руку и мои пальцы скользят к ее щеке, большой палец замирает у края губ. Мы оба замираем. Вижу, как на щеках Айви проступает нежный румянец. Я больше не могу и не хочу ждать. Все призраки сегодняшней ночи — горящая машина, паранойя Криса, холодные глаза Дионисия — отступают далеко на задний план. Есть только я и моя напарница. Оба хотим спастись и забыться. Сокращаю последнее расстояние между нами. Теперь нет никаких патрульных и никакой необходимости притворяться. Мои губы сливаются в поцелуе с ее губами — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а затем с той накопившейся жаждой, которую я так старательно прятал все это время. Айви издает короткий прерывистый вздох и отвечает, стараясь не задеть край протеза. Слышу ее дыхание — глубокое и ровное, в такт собственному сердцу. Внутри все горит, но я почему-то чувствую, что не заслужил это. Убийцам такие награды не положены. Айви чуть отстраняется, горделиво вскидывает подбородок, возвращая привычную маску ироничной пичужки. — Ну а теперь, когда карты выложены на стол, — она лукаво улыбается, — скажи, ты правда в меня влюблен или просто искал повод, чтобы заказать еще по одной? — Ты же и так знаешь ответ. К черту громкие слова, к черту слащавые признания из теткиных бульварных романов. В Чикаго такие речи живут не дольше, чем открытая бутылка джина. Айви смотрит на меня не моргая, и ее еще влажные губы замирают. Вдруг она начинает смеяться, неловко прикрывая рот ладонью. — Я что-то не то сказал? — Да нет же! Она достает зеркальце из кармана галифе и показывает отражение. На моем лице красуется ярко-алый след помады — нелепое пятно на бледной, перепачканной коже. — Считай, я тебя пометила, — подмигивает Айви. — Ну, значит, теперь никогда не буду мыться. Я невольно тянусь к губам, чувствуя пальцами липкий след. — Да стой ты, герой-любовник, только размажешь! — Айви перехватывает руку, не давая окончательно превратить лицо в палитру. Она находит крошечный платок, складывает его на пальце. — Нужно тебя оттереть, — с этими словами Айви сосредоточенно проходится тканью по моей коже. — Ты нужен мне чистеньким, чтобы я могла проделать то же самое снова и не оставить улик. Белоснежное кружево чернеет от дорожной грязи. Я не шевелюсь, боясь вздохнуть. Это все очень странно и непривычно. — Вот так, — она придирчиво осматривает результат. — Почти готово. Только сажа на лбу от того взрыва… Лампа в кованом бра гаснет. С ней и весь остальной свет. Громкий лязг наверху заставляет нас дернуться. Чутье подсказывает: это не запоздавшие гости и не перестановка в склепе. Джаз-бэнд обрывает мелодию на высокой ноте, весь зал разом затихает. Секунда мертвой тишины, зловещей и чистой… а потом раздаются тяжелые удары сапог по лестнице. — Лега-авые! — кричит кто-то, срывая голос. Стаканы на столе мелко дрожат. В мрак «Флегетона» врывается свет фонарей, разрезая табачный дым. — Полиция Чикаго! Всем оставаться на местах! — рявкает усиленный мегафоном бас. Кто-то опрокидывает стол. Отовсюду раздаются крики. Люди мечутся, словно крысы на тонущем судне, слышны треск, звон стекла и первые удары дубинок о спины. В зал врываются еще и репортеры. Вспышки магния ослепляют, выхватывая из темноты искаженные ужасом лица, перевернутые стулья и Айви, всем телом прижавшуюся ко мне. «Крис! — вспыхивает мысль. — Неужели внезапная нежность к жене была просто предлогом смыться?!» — Тедди! — голос моей пичужки прорывается сквозь шум. — Я знаю, где тут черный ход… через кухню! Бежим! Чувствую рывок. Ладно, плевать на Криса! Если есть шанс спастись из ада — грех не воспользоваться. Мы бросаемся наутек, держась за руки и лавируя между гостями. Краем глаза замечаю вышибалу: тот пытается вскинуть оружие, но копы кладут его на лопатки и работают дубинками с методичностью мясников. Счет идет на секунды. Репортеры щелкают затворами, стараясь запечатлеть логово порока во всей красе. Чей-то локоть прилетает мне в ребро, кто-то вопит прямо над ухом. Протез едва не слетает. Я молю об одном: только бы не потерять из виду Айви. — Получите, ублюдки! — кричит кто-то, швыряя стакан в полицейского. Мы пролетаем мимо кабинета, и я невольно поворачиваю голову. Дверь распахнута настежь, валит густой черный дым. Это горят учетные книги. Дионисий стоит в проеме с зажженной сигарой в руке. Не паникует, не прячется, даже не выглядит напуганным. Его тяжелый взгляд на миг встречается с моим. — Идемте с нами, сэр! Дио… — Куда корабль, туда и капитан. На лице играет странная, почти отеческая усмешка. Коротким кивком Дионисий указывает на дверь за барной стойкой. — Туда! — выкрикиваю замешкавшейся Айви. Я перехватываю инициативу и увлекаю ее за собой. Мы влетаем в кухню. Стоит невыносимый жар и запах горелого масла. Повара в грязных фартуках бросают ножи и черпаки, жмутся к стенам. Чуть не падаем: под ногами скользко от разлитого соуса. Грохот кастрюль смешивается в единый гул с топотом в зале. — Лестница! Вон там! — Айви указывает на узкий проем за разделочным столом. Мы перемахиваем через ящики с овощами. Металлические ступени жалобно дрожат под ногами. Каждый шаг все труднее, но я заставляю себя бежать вверх, к спасительному прямоугольнику света в конце коридора. Резкий рывок двери — и нам в лицо ударяет холодный воздух. Жадно глотаю его, ощущая, как легкие раздирает от сырости. «Резвой Лиззи» нигде не видно. Неужто Крис еще и машину увел?! Подонок! — Смотри… — выдыхает Айви. На ближайшей алее выстроились черные фургоны. Хромированные детали блестят в лунном свете. Сирены, которые мы не слышали в подземелье, режут слух надрывным завыванием. Фары полосуют туман и надгробия, выхватывая рыскающих полицейских в дождевиках. «Может, где-нибудь затаиться?» — мелькает мысль. «Или все же попробовать прорваться?!» — кричит следующая. Слышны резкие окрики и лай собак. Мимо проносится «Студебеккер», но нас копы, кажется, не замечают. Кладбище «Грейсленд» — теперь просто чертов лабиринт с вооруженными охотниками. Мы — дичь… Мы всегда дичь! — Так, слушай, — Айви хватает меня за края куртки. — Видишь памятник на пригорке? Вон там, — указывает она вдаль, — за старым вязом. Там низина и кустарники. Проползем через них, выйдем к северной стене. В ограде будет пролом. Постоянно вижу его, когда заезжаем. — Слишком опасно, пичужка! Щека под протезом ноет. — Либо так, либо нас упакуют вместе с Дионисием. На счет три. Раз… Два… Срываемся с места. Ботинки вязнут в жирной кладбищенской грязи. Слышу собственный пульс и слабеющее дыхание Айви. Еще немного — будем у злосчастного памятника. Еще немного… Из-за надгробного ангела в двухстах ярдах выскакивает бледный луч. Мир взрывается звуками: свистками, голосами. — Парни, там кто-то есть! — Да-да! Точно есть! Инстинктивно выставляю руки перед собой. Смотрю по сторонам. Проклятье! Нас обложили. Несколько копов в остроконечных фуражках вырастают из тумана, медленно сужая круг. — Уходи, Тедди… — одними губами произносит Айви. — Я тебя не брошу. — Уходи, кому сказала! Она толкает меня в заросли, в темноту. Я толком не успеваю понять, что случилось, а Айви уже шагает на свет фонарей, расправив плечи и махая шляпкой. — Привет, мальчишки! — в голосе столько напускного пьяного вызова, что у меня леденеет кровь. — Неужели прислали весь цирк уродов, чтобы схватить маленькую повесу? Может, договоримся? Я могу быть очень сговорчивой! Копы в дождевиках замирают, сбитые с толку такой дерзостью. Тот, что с фонарем, переводит луч на Айви, полностью оставляя меня в спасительной темноте. — Вяжите ее! — командует старший. — Остальным прочесать округу! Айви оборачивается, и наши взгляды пересекаются. В широко раскрытых глазах нет страха — только отчаянная, болезненная решимость. «Беги, мой глупый гонщик!» — вот-вот закричит она. Сердце велит остаться, а разум требует развернуться, рвануть с места, что есть мочи. Боль в груди такая, словно всадили пулю. С трудом решаю попробовать уйти. Просто потому, что Айви уже не помочь. Я продираюсь сквозь колючие ветки, совсем не ощущая, как те царапают кожу. Позади постоянно слышатся голоса, вскрики, которые быстро обрываются. «Я вытащу тебя, пичужка! Обязательно вытащу!» — набатом стучит в висках. Впереди темный силуэт ограды. Где-то там спасительный пролом, о котором говорила моя напарница. За ним — свобода. Я останавливаюсь, перевожу дыхание. Делаю еще рывок, вылетая на открытую местность, и… Мир переворачивается. Тяжелый тупой удар обрушивается на затылок. Колени подгибаются, и я ощущаю вкус холодной, горькой грязи. Потом растекается боль. Наступает тьма… Густой мрак стоит перед глазами. Тело теряет вес. Сердце колотит во рту. Противно жужжит какой-то назойливый моторчик. В нос бьет резкий запах перегара. Кто-то хлещет меня по щекам. Голова раскалывается, будто в череп ввинтили шуруп. Пытаюсь поднять руку, но запястья скованы ледяным железом. Металл звякает о металл. Открываю глаза. Темно, лишь тусклая лампочка под крышей качается в такт движению… Я в полицейском фургоне! За решетчатым окном проносится Кларк-стрит. Вокруг меня — тени. Плечо к плечу, спина к спине, на узких скамьях сидят задержанные. Кто-то бормочет, кто-то всхлипывает, кто-то матерится, сквозь зубы. — Айви… — шепчу пересохшими губами, оглядывая серые лица. Но ее здесь нет. В фургоне одни мужчины. Я прислоняюсь затылком к вибрирующей железной стенке и опять закрываю глаза. По щеке ползет холодная капля: не то пот, не то кровь. — Эй, полурожий, — раздается нахальный голос справа. — Ну и видок у тебя! Ты тут случайно коньки не отбросишь? И так воняет! С трудом поворачиваю голову. Рядом сидит один из «успешных» бутлегеров Дионисия. Щегольский жилет весь в багряных пятнах, под глазом лиловый синяк. — Где остальные? — только и могу выдавить, голос звучит чуждо и хрипло. — Где женщины? — Девчонок в другой фургон побросали. Не боись, их первыми отпустят, а вот нас… — Я не виновен! Не ви-но-вен! — кричит какой-то парнишка, на вид ему не больше семнадцати лет. — У меня завтра экзамен! Он кидается к решетке, отделяющей нас от кабины, и начинает колотить по ней изо всех сил. — Послушайте, офицеры, это чудовищная ошибка! Я студент! Пришел на могилу матери! — Пасть закрой, молокосос, — огрызается бутлегер с фингалом. — Будешь дальше орать, я тебе лично зачет поставлю. Меня трясет от этих разговоров. Отворачиваюсь, чувствуя, как внутри ворочается ком подозрений. Облава… Слишком уж слаженно, слишком уж быстро она случилась. Как копы вообще узнали про склеп? Опять вспоминаю Криса, его серебристые часы, его внезапную спешку. Сукин сын называл Айви предательницей, а сам сдал нас, как бракованный товар… Или нет? Так, стоп. Пораскинь-ка мозгами, Теодор! Больно закусываю губу, ощущая вкус железа. Что, если виноват не Верецци? Что, если я сам виноват?! Покореженный «Олдсмобиль». Трупы в салоне. Следы вытекшего масла. Может, патрульная машина примчала на взрыв сразу, как только мы уехали? Может, кто-то из местных запомнил израненный катафалк? Взять след тогда бы было несложно. Облава при таком раскладе — всего лишь закономерный исход. Проезжаем какой-то развеселый водевиль. Алый неоновый свет бьет сквозь решетку, слепит меня. В мыслях проносятся поцелуй, побег и храбрая жертва мисс Чаттерлей. Боже! Если из-за меня Айви сидит в такой же клетке, никогда себе этого не прощу. Фургон подпрыгивает на рытвине, и голова отзывается такой вспышкой боли, что я едва не скулю. Сколько еще ехать — один дьявол знает. Ужасно хочется отсрочить момент прибытия. Не знаю, что буду говорить на допросе. Сразу сознаюсь в убийстве и обеспечу себе электрический стул? Буду, как и студент, врать, что пришел на чью-то могилу? Буду мямлить, мол, заглянул пропустить по стаканчику с подружкой? — Проезжай, проезжай! — слышится с улицы. За решеткой мелькают огни невысокого стройного здания. Похоже на бизнес-центр, не на тюрьму. — Ну вот, кажется, приехали, — уныло комментирует бутлегер в жилете. Мы замедляемся. Чувствую, как тяжелый фургон переваливает через бордюр. Никто больше не разговаривает и не ругается. Скрежет тормозов звучит, словно приговор. Засов снаружи мерзко лязгает. — Выходи по одному! Живо, живо, живо! Полисмены вытаскивают нас за шивороты. Я спотыкаюсь, но меня хватают под локоть и тут же с силой толкают вперед. Пытаюсь осмотреться: кругом ледяной свет, железные ограды и люди в синей форме. Нервы парнишки-студента лопаются, как перетянутая струна. — Мистер! — он бросается к рослому сержанту. — Я не должен быть здесь! Я вам все объясню! Дубинка со свистом рассекает воздух и бьет студента. Тот вскрикивает, оседая на колени, но удары продолжаются: по ребрам, по ногам, по спине. Сержант при этом никак не меняется в лице. Копы поблизости лишь улюлюкают, курят. Не могу смотреть на это. Я видел много дерьма за последнее время… Но будничный, ленивый садизм шокирует сильнее всякой перестрелки. Нас, как скот, ведут к огромным дубовым дверям. За ними начинаются длинные коридоры, выкрашенные в тошнотворный желтый свет. Пахнет хлоркой и старыми бумагами. Всюду какая-то суета, какие-то голоса. — Еще один бар накрыли! «Флегетон», вроде бы. — Досадно. Мы с Бобом и Миллером там выпивали. Смотрю на переговаривающихся копов у туалета. Вот же лицемерные сволочи! Такие в любой ситуации заявляют: «Мы просто выполняем приказ». Меня одним из первых заводят в жутко тесную комнату. Отнимают все, даже ремень. — Теодор Лоуренс, — ворчит усатый офицер, заглядывая в мои документы. — Сейчас будем брать отпечатки. Чувствую липкую краску на подушечках пальцев, смотрю на свою руку. Сегодня она убила двоих или троих человек. Сегодня она неловко пыталась стереть помаду девушки, в которую я давно влюблен и которой признался в чувствах. Происходящее кажется нереальным: и серая карточка на столе, и холодный взгляд cлужителя закона, и тиканье больших черных часов над его головой. — Протез сними. — Нет. — Что ты сказал, сынок? — Он не снимается, сэр, — мой голос кое-как обретает твердость. — Это с войны. Я лгу офицеру прямо в лицо. Внутри закипает глухая ярость вперемешку со страхом. — Так ты у нас герой? — Бился на Марне, — называю первое пришедшее на ум сражение. — Танк водил. Нас подбили. Теперь без выпивки у меня дрожат руки. Офицер буравит меня изучающим взглядом, а потом только сочувственно кивает. Он медленно откладывает ручку, опирается локтями на заваленный рапортами стол. В глазах, затянутых дымкой табака и усталости, проскальзывает что-то человеческое. — Марна, значит… — его голос смягчается. — А я при Шато-Тьерри. В пехоте. Офицер бросает взгляд на дверь, за которой слышны крики сержанта и жалобные голоса задержанных, потом снова на мою карточку. Он берет тяжелую печать, колеблется мгновение и с грохотом опускает ее на бумагу. — Лоуренса в общую! — рявкает он, заметив в дверях конвоира. — И пусть тащат сюда каких-нибудь негодяев-бутлегеров. Меня снова выталкивают в коридор. Дальнейшее сливается в липкий, унизительный кошмар. Рост, вес, особые приметы — копы записывают все. Фотограф с бесстрастным лицом фиксирует мой профиль и анфас, превращая живого человека в «субъект №404». Черный номер на груди кажется клеймом, которое уже никогда не смоется. И вот, наконец, скрип засова… Переполненная людьми камера встречает тяжелым духом пота, немытых тел и отчаяния. В свете зарешеченной лампы смешались все: воры-карманники, тихие пьянчуги и несколько франтов из «Флегетона» с потрепанными галстуками. Кто-то храпит на бетонном полу, кто-то кричит в пустоту. Тот самый студент, покалеченный и потерянный, забился в угол, сжимая порванный пиджак. Я сажусь на край жесткой скамьи. Холодно. Окружающие меня звуки – ругань, кашель, шаги полицейских – постепенно превращаются в фоновый шум. Я все еще здесь… Но мыслями рядом с Айви. Мне нравится урывками представлять ее улыбку, вспоминать жаркие губы, слова, каждую сказанную ей фразу. Где Айви теперь, черт возьми?! В такой же серой коробке среди шлюх, танцовщиц и равнодушного бетона? Что, если к ней сейчас пристает какой-нибудь урод вроде здешнего сержанта? Домыслы так и снедают меня. Эта ночь будет самой долгой пыткой из всех, что я знаю. Я жду, когда дверь распахнется и меня потащат в комнату с яркой лампой. Вопросы будут сыпаться, как удары дубинки. Если узнают, что я убийца и бутлегер, что тогда? На языке крутятся оправдания, но все они кажутся жалкими и бессмысленными. Если дело дойдет до суда и казни, сгину не только я. Не станет еще и тетки. Что она будет делать без меня и моих денег? Вязать пушистые свитера? Долго ли она так протянет? Пробую задремать, но стоит векам сомкнуться, как перед глазами вспыхивает зарево бензина. Лица убитых. Чудится отчаянный шепот пичужки: «Беги, мой глупый гонщик!» Только бежать больше некуда. Ближе к утру все же проваливаюсь на полчаса в тяжелое, похожее на обморок забытье. Сквозь сон слышу голоса дежурных за решеткой. — …еще в пригороде нашли искореженную машину. — И нам с этим возиться? — Не-е! Расслабь булки, Фредди. Зуб даю, пришьют к делу Аль Капоне. Все это сопровождается дурашливым смехом, но мне оттого как-то спокойнее. Клянусь, если будет, как говорят эти весельчаки, помолюсь за здоровье короля Чикаго. Идут часы — тягучие, изнуряющие. Холодный, безрадостный свет едва пробивается сквозь окошко под потолком. Кажется, наступает утро. В животе урчит. Я наивно мечтаю, что нас покормят. Еще мечтаю хоть что-нибудь узнать об Айви… Вдруг раздаются шаги. В оцепенении слышу голос офицера: — Теодор Лоуренс! Где тут Теодор Лоуренс? Медленно поднимаюсь со скамьи. Ноги дрожат, но я заставляю себя стоять прямо. Душит горькое отчаяние. Ну вот и все! Сейчас поведут на допрос. Потом начнут ломать и бить шлангами. Читал об этом в газетах. — На выход, — офицер подает знак ключнику. — За тебя внесли залог. В камере повисает мертвая тишина. Кто-то звучно присвистывает, а студент провожает меня полным зависти взглядом. Лязгает засов. Меня ведут в коридор, в спину смотрят десятки обреченных взглядов. На душе странно. — А как же остальные? — Сдались они тебе, солдатик! Не переживай, до суда твое дело не дойдет. Ты лучше поспеши. Тебя заждались. Я все не решаюсь спросить, о ком речь. Какой еще, к черту, залог? Сперва я думаю на Дионисия. Неужели грек решил вытащить одного из своих лучших шоферов? Вряд ли. Или Крис? Может, он еще и Айви помог? В груди теплится робкая надежда, что меня встретят напарники рядом с «Резвой Лиззи». Возвращают вещи. Еще чуть-чуть — и свобода! Все еще не могу поверить своему счастью. Меня выводят к главному входу. Ощущаю себя кротом, щурюсь от резкого света. Вдруг останавливаюсь, замираю, как вкопанный. У широких мраморных ступеней стоит моя тетка. Лицо осунулось, глаза покраснели от слез, но спина прямая, как спица. — Тедди! — в этом возгласе столько отчаяния и боли, что хочется провалиться сквозь землю. Она подбегает ко мне, хватает за руки. Ее шершавые старческие ладони дрожат. — Прости меня, — все, что могу выдавить. Нахлынувший стыд лишает дара речи. — Ох, Тедди… Как же так? Ты не пришел, и я обзвонила все больницы и все участки. Я все утро провела здесь, умоляла, клялась, что ты порядочный мальчик и не ходишь по притонам. Пришлось снова отдать кольцо в ломбард, только бы тебя отпустили, мой милый. Эти строгие джентльмены, — она показывает на полицейских, — не хотели брать деньги, но когда я разрыдалась… Мне невыносимо смотреть ей в глаза. Чувствую себя последней сволочью. Думал, за мной придет кто-то из преступных дружков? Как же! — Зачем ты здесь? Не надо было… — еле складываю слова в предложения, в горле саднит. — Глупый мой несмышленыш! Ты же единственный, кто у меня остался. Пойдем домой, пожалуйста. Пойдем! Ты, наверное, голодный. Я испеку тебе панкейки. Я соглашаюсь. Я просто не могу не согласиться. Тетка то и дело шмыгает носом, поправляет шаль и крепко держит меня под руку. Мы идем медленно, почти ковыляем. Она боится, что я растаю в утреннем чикагском тумане. Она болтает и болтает. Для нее я всегда, как нашкодивший котенок. Не сволочь. Не убийца. — …ты ведь просто оступился, правда? — выхватываю из вороха коротких фраз. Смотрю на морщинки, в которых застыла огромная скорбь. Вижу руки, с которых опять исчезло кольцо. От этого на душе только гаже. — Просто оступился, да, — собственный голос я слышу глухо и плоско. Эти же слова я говорил ей в двенадцать лет, когда стащил яблоко. В пятнадцать, когда пришел с разбитым носом. В восемнадцать, когда впервые не ночевал дома. В двадцать четыре, когда надел лицевой протез. Похоже, вся моя жизнь — череда обещаний, которые я даю тетке, чтобы увидеть, как разглаживаются складки на ее лбу и как на сердце возвращается покой. Она верит. Она всегда мне верит. Мы идем дальше, а на губах у меня будто бы по-прежнему остатки алой помады и привкус пороховой гари. Я наверняка знаю: условная черта не просто перейдена, она стерта в пыль. Во мне больше нет ничего от «хорошего мальчика», которого тетка отчаянно хочет видеть перед собой. В груди холодный расчет и нестерпимое желание найти Айви, узнать правду о Крисе и, если понадобится, снова вдавить в пол сцепление катафалка. — Обещаешь измениться? — спрашивает тетка прямо посреди перекрестка. Я вру. Вру легко и привычно, потому что так проще нам обоим.