1. Локи знал, что сегодня умрёт.
Хочу взлететь до небес,
Но не могу оторваться от земли.
Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?
<...>
Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...
Jason Walker, «Down»
Локи… Кто он? Один из сыновей Одина. Его жизнь должна была быть похожей на расшитые золотом одежды, что своим блеском скрывали все несовершенства, все огрехи, те самые одежды, что обратили «сына Лафея», последнего из рода ледяных великанов, наследника их трона, в одного из сыновей Всеотца Одина, одного из наследников трона Асгарда, обласканного уважением и почитанием тех, кто раньше, с юных лет, смотрел с пренебрежением из-за таланта в магии, словно он был грязным пятном на белоснежном полотне добродетели. Но золотые одежды обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Локи имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса. От существ нарочито весёлых, переполненных радостью — того и гляди лопнут, разорвутся в клочки, рассыпаясь по округе своими глупыми мечтами и надеждами — часто можно услышать речи о том, что выход есть всегда. Они произносят подобное с неизменной улыбкой и такой восходящей интонацией, что невольно задаешься вопросом о том, кого они хотят убедить в этом больше: того, кто, на свою беду, поделился с ними своими чаяниями, или самих себя? Выход есть всегда. Умная фраза. Нарочито правильная. Кипящая жизнью и какой-то слепой верой. Да, конечно, выход есть всегда. Вот только цена этого выхода может быть настолько высока, что вот это «есть всегда» приравнивается к отсутствию выхода — именно тогда словоохотливым и переполненным радостью существам приходится столкнуться с жестокой действительностью, ведь большинство не готово заплатить назначенную цену. Если у человека есть совесть и принципы… если человек следует лишь путем слепящего света, как истинный праведник… он сдастся. Локи же всегда был невообразимо далек от праведного пути, отметая в сторону все необыкновенно тошнотворно-красиво написанные жизнеутверждающие речи, за которые так отчаянно цеплялись все остальные. Он змеей проскользнул в чужой мир, где его не ждали, куда его не звали. И этот мир стал нерушимой клеткой, в которой пол — это битые стекла, а каркас — раскалённый золотой металл. И он танцевал на этих стеклах с высоко поднятой головой, с не сходящей с губ улыбкой, как проклятый, обезумевший от боли и жара с осознанием того, что этот первобытный танец — всё, что ему остается, если он не желает лишиться гротескной маски того самого наследного принца Асгарда… собранной из тех же осколков, которыми устлан пол: по одному осколку на каждый случай, пока внутри тлеет желание однажды разломать прутья, и заставить весь этот мир танцевать под мелодию его струн. И если приходится сотрудничать с тьмой, то потому, что иногда только лишь она одна открыта для сотрудничества. Скажи Локи кто-то еще тогда, когда он ещё был юн, как именно сложится его жизнь дальше, он бы одарил это глупое существо нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного. Все началось тогда?..
«Великий Один встретил Локи на троне и в блеске своих царских доспехов — подобного блеска в Асгарде было слишком много… он не грел, не радовал, не вдохновлял, лишь неприятно резал по глазам, силясь оставить шрамы, ослепить. Всеотец смотрел сверху вниз без капли отцовского радушия, как и… всегда.
— Ты был рождён, чтобы умереть! Тихо сгинуть на ледяных скалах! Не прояви я жалость… никто и никогда не узнал бы о тебе.
Именно это и стало приговором.»
Возможно, в детстве Локи бы ещё сорвался в мольбы о том, чтобы отец передумал, но что юности, что тогда… они столкнулись бы с глухой стеной безразличия, разлетаясь на тысячи осколков битого стекла, что оглушающим звоном отдавались бы в ушах, заостренными краями разрезая кожу. Отцовское сердце не дрогнуло. Не сжалилось. Не пощадило. Он смотрел на Локи сверху вниз, обжигая холодом. Сейчас перед ним не было отца, не было мужчины, что забрал его с ледяных скал. Лишь царь Асгарда… и никто более. А его слова: «Ты был рождён, чтобы умереть! Тихо сгинуть на ледяных скалах! Не прояви я жалость… никто и никогда не узнал бы о тебе.» прошлись по Локи каленным железом, оставляя клеймо, но не на плоти, а глубже. Впрочем, иного он и не ждал. Был готов к этому. Можно даже сказать, что это был его сознательный выбор. Поэтому не было ни просьб, ни мольбы. Локи со смирением принял свою участь. Или все началось раньше?..
«Едва заслышав грозу, Локи знал, что последует за ней. А это значит, у него получилось привлечь внимание своей «семьи» — Тор явился, наконец.
Уже через мгновение рука брата сжимала горло, а в ушах свистел ветер. Впрочем, полёт долго не продлился. Хотя приземление вышло жёстким… прямо на спину, где были ещё не зажившие раны. Локи хрипло рассмеялся, лишь бы не позволить себе издать болезненный стон, не показать, насколько сейчас слаб и уязвим.
— Где тессеракт?
И это все, что Тор хотел знать? Это единственный вопрос, что у него был?
Локи насмехался над братом, старательно игнорируя саднящую в глубине боль. Не этот вопрос он надеялся услышать, хотя вряд ли признался бы в этом даже самому себе.
— И я по тебе скучал, — даже усмехнулся, но вставать не спешил, так и продолжив лежать на спине — сил было не так уж и много.
— Думаешь, я в игры играть пришёл?!
— Сказал бы «спасибо»… — спина, испещрённая шрамами, горела огнём. — Без радужного моста Всеотец потратил бы много энергии, чтобы переправить тебя сюда… — с трудом, но встать получилось. — …на твою любимую Землю.
Руки брата стискивают ворот плаща. Крупная ладонь, гораздо крупнее его собственной, оказывается на шее, прижимаясь к коже. Жест должен был подарить родное тепло, но на деле лишь ранит, ядовитым лезвием проникая под кожу, вспарывая.
Рваный выдох на грани слышимости.
Тор не замечает бледности щёк Локи, не слышит его сбитого, надсадного дыхания, не видит напряжённость и скованность истощенного тела, пронзённого, сведенного болезненной судорогой. Он никогда ничего не видел, не замечал, не слышал. Не стоило и надеяться на обратное.
А ведь Локи ждал… там… лежа на холодном полу, ждал… Зря. Не стоило. Не нужно было. Не имело смысла.
— Я думал, ты умер… — наконец, Тор сказал то, с чего и должен был начать.
Но Тессеракт… оказался важнее. Почти забавно. Почти иронично.
— Ты скорбел?
И в этом вопросе чувствовался вызов, перевитый отчаянием, отголосками страха и эхом тех самых глупых надежд, за которые так держался в той камере.
Да, брат нужен был для воплощения плана. Однако его появление Локи ждал не только с этой целью. Он хотел задать вопросы, ответы на которые уже были известны. Но ему хотелось удостовериться в своей правоте, даже если после услышанного привычная боль затопит не только тело, но и то, что было гораздо глубже.
— Все скорбели, — отвечает брат.
Это был первый удар. А больше было и не нужно.
Локи дрогнул от этих слов. Воздух со свистящим едва слышным звуком на резком выдохе покинул легкие.
А ведь Локи ждал… там, где сам воздух пропитался его кровью, где стены шептали о его ничтожности, пока кнут пел колыбельную боли… лежа на холодном полу, пытаясь собрать осколки своего «я», подобно тому, как собирают разбитое зеркало, зная, что трещины навсегда останутся, искажая отражение, лежал и ждал… Локи ждал. И это ожидание было ему дороже всех обещаний, всех клятв, всей той лжи, что так легко вплетается в ткань мироздания. Зря. Не стоило. Не нужно было. Не имело смысла.
Они скорбели.
Они поверили, что Локи погиб, хотя тот и раньше проворачивал трюк с собственной смертью, который не всегда отличался достоверностью. Поверили, не допустив и мгновения сомнений, надежды, что тот мог быть жив, мог надеяться на них, мог ждать их.
Они скорбели. Скорбели, пока Локи обнаженным лежал на каменном полу своей камеры, подобно животному, пока кнут врезался в его тело, пуская кровь, пока умирал настолько часто, что стал сомневаться, что вообще еще жив. Даже собственное имя почти стерлось из памяти. Они скорбели. Не искали. Скорбели. Ведь так… было проще.
— Наш отец…
— Твой… отец, — оборвал его на полуслове Локи.
И… вырвался из хватки брата, отходя от него. Расстояние сейчас было необходимо… гораздо больше, чем воздух, который сейчас больше походил на битое стекло, забивающие легкие с каждым новых вздохом. Мелкие осколки… казалось, он состоял из них.
— Он сказал тебе, кто мои родители, верно?
— Мы выросли вместе! Вместе играли! Вместе шли в бой! Ты забыл все это? — речи Тора всегда отличались особой наивностью, вышколенной раздражающей до зубного скрежета идеальностью… слишком громко.
— Я помню себя тенью… отброшенной лучами твоего величия, — все же отозвался Локи. — Я помню, как ты швырнул меня на дно бездны… того, кто был достоин короны!
Как ни пытался сдержать боль, рвущуюся, казалось бы, из самого нутра, но ее отзвуки все равно пропитывали его слова. Не из-за трона, который никогда бы ему не принадлежал, ведь Локи не сын Одина по крови, а из-за того, что и так знал, но теперь услышал, убедился самолично.
— И ты решил погубить дорогой мне мир в отместку за своё унижение?
Тор был слеп. Слеп, глух и глуп, не понимая, что если все было действительно так, то, придя на Землю, он бы увидел пустошь, выжженную твердь и ничего больше. Но брат… не замечал, не видел, не слышал, не понимал
— Нет! Ты не посмеешь! — продолжал тем временем. — Земля находится под моей защитой!
И эти слова оказались встречены смехом.
Защитник? Тор даже не подозревал о существовании Черного ордена и… тем более, не знал об их планах нападения на свою любимую Землю, не знал, где последние годы провел его собственный брат. Впрочем, наверное, эти смертные и заслужили подобного защитника, которому нельзя позволять защищать ничего и никого — все равно не справится.
— Да, и у тебя это немыслимо хорошо получается! — с ядовитой усмешкой проговорил Локи. — Люди стадами забивают друг друга, пока ты бросаешься звенящими пустотой речами о защите!
Но Тор… снова не услышал. Он слышал лишь себя. А его руки схватили «брата» за плечи, сжимая.
— Забудь о тессеракте! Забудь об отравляющей разум мечте! — прокричал ему в лицо громовержец, видимо, в попытке достучаться. — Вернись домой!
Был слух… что Локи не испытывал эмоций, чувств. Порой так и было. Даже он сам пытался себя в этом убедить. И получалось. Верил в это настолько, что этот слух почти стал правдой. Но… Именно что почти. Чувства от этого не канули в небытие.
И вот сейчас прозвучавшее «вернись домой!» скрутило все внутри него неразрывным жёстким узлом, наполняя его, перехватывая спасительный воздух, забивая глотку.
Кулаки непроизвольно сжались. Ногти впились в кожу ладоней. Честно? Хотелось закричать! Злость буквально сжигала его изнутри и не хватило бы всего этого чертового дождя, что лил с небес, чтобы затушить его. Локи горел. Внутри. Он сжал зубы до скрипа, но не позволил ни единому всполоху прорваться наружу.
— У меня… нет… дома…»
Да, Локи помнил. Где-то там, в сияющих чертогах, его брат, Тор, тогда оплакивал погибшего героя. О, скорбь! Как удобно, когда жертва удобна, когда она вписывается в героическую повесть. А Локи, живой, дышащий, истекающий кровью, был всего лишь неудобной правдой, которую проще было похоронить под руинами собственной вины. «Братья навек», — шептал ветер, разнося этот ложный гимн по заброшенным залам его памяти. Скорбели… Локи загнанно и с каким-то внутренним безграничным отчаянием выдохнул. И этот выдох был похож на последний вздох умирающего мира, мира, где ожидания превратились в ядовитые шипы, а скорбь — в удобное прикрытие для трусости. Мысли настоящего и прошлого липли к коже подобно грязи, которую хотелось смыть… смыть разговор с братом, плен, откровения отца, смыть все то, что уже давно въелось под кожу, глубже, в самую его суть. Локи даже представил, что кончиках пальцев рук оказалась вдруг холодная вода, как он подставил пальцы под воду, льющуюся из источника. Сначала пальцы, потом ладонь. Зачерпнув немного, оросил ею лицо. Честно? Даже эта несуществующая вода не ощущалась холодной, она даже не ощущалась водой: стекая по коже, походила на пепел, которым уж точно было не отмыться — жестокая шутка разума. Ему не отмыться. Он просто не сможет. Вся эта грязь проникнет лишь глубже. Эта грязь — его прошлое, его ошибки, его боль — теперь была не просто под кожей, она пропитала его кости, стала его плотью. Он — лишь ходячий призрак, сотканный из горьких откровений и несбывшихся надежд. Невольно представлялись чернильные реки, несущиеся по венам, каждая капля которых — воспоминание, каждая рябь — упущенная возможность, ошибка, предательство. Эти реки несли не жизнь, а забвение. Его душа, изъеденная этой внутренней слизью, источала терпкий смрад сожалений, подобно ране, что гноится под повязкой лжи. — Или ещё раньше? — прошептал он. И эхо этой фразы, подобно стае воронов, рассеялось в пустоте, не находя отклика. Каждое движение его тела было танцем призрака, чьи конечности скованы невидимыми цепями его же деяний. Он чувствовал, как его внутренние стены, сложенные из гордости и лжи, пусть и устояли, но рыдали трещинами, осыпаясь каменной пылью, и сквозь эти трещины Локи видел лишь бездонную и безмолвную пропасть, сочащуюся тьмой. Истины, что сковали его, были подобны осколку льда, впившемуся в сердце, замораживающему каждое биение, останавливающему время. Он был заперт в зеркальной камере, где отражения его прошлых «я» безжалостно тыкали пальцами, напоминая о каждой потерянной битве, о каждом предательстве, о каждом вздохе, который он украл у самого себя, о том, что смел ждать и надеяться, когда этого делать не стоило. Плен. Все началось именно с плена? Безопасность или же защищённость — одна из базовых потребностей любого живого существа: будь то животное, смертный, Бог, асгардец, ледяной великан или кто-либо другой. Локи исключением не являлся, несмотря на то, что он был магом, считался Богом, что в его жилах текла кровь ледяных великанов. Спокойное состояние духа, внутреннее равновесие, уверенность в собственной защищенности от угрозы или опасности… все это было у Локи. Он многое знал и продолжал изучать. Ему было известно огромное количество запретных знаний, магия ластилась к нему подобно ласковому котёнку, а лезвия ножей в его руках способны были создать смертоносной красоты мелодию, вспарывая воздух и плоть противников. Он умел хорошо держать удар. Ловкость, рефлексы, чутьё — все отточено бесконечными тренировками. Конечно, всегда было место для опасности и риска. Но чувство защищённости, уверенность в собственных силах никогда не оставляли его. Все это действительно было. Было. Но… Его лишили оружия. Это не могло ослабить Локи, готового сражаться за самого себя, казалось бы, до последнего вздоха, выгрызать глотки врагам зубами, если придётся, ведь даже без оружия, оставался опасным противником. Вот только на оружии никто останавливаться и не собирался. Его раздели, не оставив даже исподнего, словно в попытке сделать ещё более уязвимым, униженным. «Животные не заслуживают одежды» — вот, что он слышал. И не единожды. Первые четыре дня не было ни воды, ни еды — это истощало. Спать дольше не позволяли, изматывая. Но даже это… лишь верхушка айсберга, в который Локи врезался со всей силы, из-за одной ошибки, из-за собственной самоуверенности. Удары следовали за ударами: руки, ноги, оружие — в ход шло все. После ему, конечно, залечивали раны, чтобы не сдох раньше времени, но потом все начиналось заново. Каждые четыре дня ему давали скудный паек в миске, похожей на собачью. Это была отвратительная на вкус похлёбка — не знал, из чего ее готовили, но предполагал, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно. А потом снова, сводящий болезненными спазмами желудок, голод, иссушающая глотку, жажда. Сначала внутри тлела надежда, что его найдут, отыщут, за ним придут. Кому вообще был нужен отпрыск ледяных великанов? Кормили сказками о том, что сможет унаследовать трон лишь для того, чтобы был послушным, был под контролем — на деле же, всегда оставался не более, чем «военным трофеем». По нему, наверное, даже скорбели, воспринимая падение с моста и возможную смерть, как облегчение. Никто не станет его искать. Никто не придёт. И даже всевидящий Хеймдалль не обратит свой взор на него. Локи остался один. И в какой-то момент уже сам не хотел, чтобы его отыскали, чтобы увидели таким…голым, раздробленным, набрасывающимся на разящую вонью похлёбку с жадностью оголодавшего зверя. Больше не было никакой защиты. Разлетелась вдребезги на множество осколков, которые было уже не собрать воедино, не склеить, как было.«Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры, где его держали, заставил, провалившегося в спасительное короткое забытие, Локи вздрогнуть.
— Время принимать своё лекарство, жалкое подобие на ледяного великана, — прозвучал знакомый скрипучий голос.
Локи не успел среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили его. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство».
Вот и сейчас чужеродная гнилостная магия подняла под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как асгардец успел хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас.
Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Локи сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце.
А после, когда ноги переставали держать, а сознание становилось мутным, словно бы пьяным, его подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами обвили запястья, блокируя собственную магию, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало.
Чужие пальцы с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову.
— Ну, давай же, великан. Открой глаза, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушным, будет хуже.
Тут его не называли по имени. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным. Но было ли оно вообще? Это имя дали ему не те, кто подарил жизнь.
«Если не будешь послушным, будет хуже.»
Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролся Локи, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать.
Даже сейчас Локи пытался сопротивляться. Но проклятая слабость, соединенная с чужой магией, ядом проникая в тело, не позволяла бороться, искушающе шепча, что нужно послушаться, что он устал… боже, как же он устал!
Локи подчинился. С трудом, но раскрыл глаза, хотя веки казались неподъёмными.
— Хороший мальчик. Послушный, — холодная ладонь небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри прямо. На мою руку.
Локи сделал, что ему сказали. Зацепился взглядом за длинные, серые и по-старчески сморщенные пальцы, что почти музыкально перебирали воздух, ласкали его. Казалось, ещё мгновение… и они извлекут звук.
Локи знал, что это, сталкивался с этим с первого дня своего пребывания здесь — сразу после укола в шею и до первого удара. Чужие чары. Они заставляли верить и делать практически все, что им говорят. Он мог этому противостоять. Мог. Его собственная магия была сильнее, но сейчас она заперта отчаянно клокоча внутри. Ещё… ещё нужны воля, чистый разум, концентрация. Но на это и был расчёт, когда иголка входила в тело. Его лишили опорных точек. Не мог сопротивляться.
— Ты все будешь осознавать, будешь понимать.
Главное в этих чарах не только податливый разум и повторяющееся гипнотическое движение пальцами, но и голос. Ровный и спокойный. Он двигался на Локи монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что оставались внутри.
— Но не сможешь сопротивляться.
Маг, принадлежащий «Черному Ордену» продолжал говорить. Локи хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пытался отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к перебирающим воздух пальцам.
— После каждого удара ты будешь просить «ещё».
Этот тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо его приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку.
— Ведь ты плохо себя вёл. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.
Рваный вздох сорвался с губ Локи.
Первый удар.
«Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»
В этот раз это был кнут, вот только состоял из той магии… чёрной, как деготь. Он рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже.
Первый удар всегда слабый. Больше жалящий, чем причиняющий реальную боль. Но легче от этого не становилось.
— Ещё… — проговорил Локи, смотря в стену невидящим взглядом.
«Хороший мальчик. Послушный.»
Второй удар.
«Но не сможешь сопротивляться.»
Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины.
— Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Третий удар.
«После каждого удара ты будешь просить «ещё».»
Кнут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает бледную с выступающими позвонками спину.
Локи сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но асгардец не издаёт ни звука, кроме…
— Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Четвертый удар.
«Ведь ты плохо себя вёл.»
И снова ни звука, кроме того, единственного «ещё…». Локи терпит. Терпит несмотря на то, что раны становятся все глубже, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу.
— Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.
«Хороший мальчик. Послушный.»
Пятый удар.
«А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»
Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает Локи не эта. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленным железом после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить никакой магией, никакими целительными зельями, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности.
— Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с его языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после седьмого удара. Именно тогда Локи не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь.
Чужая рука запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею.
— Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле.
Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим асгардца до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что вёл себя недопустимо, что заслужил наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало.
— Ещё… — почти просяще.
Оглушающе громкий смех, больше похожий на скрежет, заставивший содрогнуться, был ему ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…»
Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «с правдой, которую, наконец, раскрыл отец»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить…
«Локи стоял спиной к отцу. Он мог обернуться. Но не хотел. Не хотел видеть глаза того, кто лгал ему каждое мгновение его проклятой жизни, зовя своим сыном, наследником, искусно и низко утаивая правду.
Смешно.
И после всего этого… именно его, Локи, называли Богом Обмана и Хитрости?…
— Кто я?
Такой простой вопрос легко слетел с его языка. Он звучал негромко — почти шепот, в котором таилась надежда на то, что ему позволят хоть раз услышать правду… ту самую правду, которую уже знал без всяких вопросов.
— Ты мой сын.
Ложь. И снова ложь.
Но сказанная так уверенно. В это можно было поверить — неудивительно, что его водили за нос столь долго.
Локи, наконец, обернулся, устремив свой взгляд на отца. Вот только теперь его кожа не была привычно бледной. Нет. Синяя. С древними узорами, похожими на диковинную роспись.
— А кто я ещё?
Этот вопрос прозвучал громче, требовательнее, давяще. Это был даже не вопрос в том смысле, в котором принято принимать подобное. Скорее, вызов. Он вспорол звенящий от сгустившегося напряжения воздух, словно кинжал, которые Локи так любил. А сопровождение шло эхо неозвученных резких слов: «Ну, давай же! Скажи это! Хоть раз… хоть раз скажи правду!».
Синева постепенно сходила с кожи.
Локи сделал шаг. Потом ещё один. И ещё.
— В тот день в Йотунхейме ты забрал не только ларец, не так ли? — спросил он, смотря прямо на отца, хотя знал ответ.
Ему было важно это услышать. Услышать то, что уже было известно, несмотря на искусную паутину лжи и притворства, которой его оплетали с самого детства.
Один молчал недолго, словно в попытке тщетно оттянуть момент, когда истина прозвучит, пропитывая своей подлинной уродливой сущностью все вокруг.
— Да, — все же ответил он. — Когда битва закончилась, я вошёл в храм и нашёл там ребёнка. Маленького, как для отпрыска великанов… покинутого, страдающего, брошенного умирать… — продолжил. — Это был сын Лафея.
— Сын Лафея?
— Да.
Наконец, правда.
Она давалась Одину нелегко, будто с трудом выдавливаясь наружу. Чтобы смягчить собственные слова, правитель Асгарда тут же себя оправдывал, обставляя все так, словно его поступок был продиктован добротой и состраданием. Может, и так. Но Локи знал, что было не только это. Никогда не идеализировал отца, как тот же Тор. И в итоге… не ошибся.
— Зачем? — только и спросил сын Лафея. — Ты был по колено в йотунской крови… Зачем ты меня забрал?
И ведь ответ на этот вопрос ему тоже был известен.
— Ты был невинным ребёнком…
Ложь. Снова ложь.
Руки Локи сжимаются в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а на ладонях остаются следы-полумесяцы.
— Нет… Ты забрал меня с какой-то целью, — говорит он с непоколебимой уверенностью. — С какой?
Тишина. Она была густой, тяжелой, концентрированной, вязкой. Неприятно оседала на коже, словно бы окружая плотным и непроницаемым коконом. А ещё… еще тишина трещала — кажется, именно этот звук издавала ткань, если ее натянуть слишком сильно. И этот «треск» с каждым мгновением лишь набирал силу.
— Отвечай! — это Локи буквально прокричал в лицо Одину, который в его глазах уже потерял все свои царственность, недостижимость, становясь обычным стариком, запутавшимся в своих интригах.
И этот крик был переполнен бессилием, злостью и отчаянием — сочился ими. Своими острыми, кривыми краями впивался в Одина в порыве пустить кровь, стереть это отеческое выражение с его царственного лица.
— Я подумал, что мы сможем объединить наши царства, — наконец, заговорил вновь он. — Создать союз. Установить вечный мир. С твоей помощью…
— Что?… — задушено, на выдохе.
Локи знал. Без лишних слов и разъяснений… знал. Однако прозвучавшие слова все равно нанесли сокрушительный удар, выбивая воздух из легких, заставляя глаза против воли увлажниться.
Его использовали.
Всю жизнь растили, как сына, как наследника. Но истина в том, что ему никогда было не стать ни тем, ни другим, несмотря на все попытки заслужить «отцовское» одобрение, признание. Локи навсегда останется лишь вещью, средством для достижения цели. Не больше.
— Но эти планы не сбылись.
— Значит я… похищенный трофей… запертый здесь… до тех пор… пока я тебе не… не пригожусь? — слова давались неожиданно с трудом.
— Ты извращаешь мои слова…
— Ты мог с самого начала сказать, кто я такой! Почему не сказал?!
— Ты мой сын, — прозвучал ответ. — Я хотел всего-лишь уберечь тебя от правды.
— Потому… потому что я одно из чудовищ, которым родители пугают своих детей?!
— Перестань…
— Теперь все встало на свои места! — кричал Локи, не в силах сдержать ту бурю, что разрывала его в клочья изнутри. — Поэтому ты все годы благоволил Тору! Потому что сколько бы ни говорил, как ты меня любишь, ты бы никогда не допустил ледяного великана на трон Асгарда!»
…нет, это было ещё раньше, много-много раньше, от того Локи и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя. И вот сейчас… Локи знал, что сегодня умрет. Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин, ведь между ним и братом, наконец, наступил мир, они смогли спастись от Рагнарёка, вытянув из него многих асгардцев. В конце концов, сам Локи был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда находил способ выжить. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока — слышал клацанье оголодавшей пасти, готовой с жадностью вцепиться в плоть. Душащая усталость, словно плотный, удушливый кокон, оплетает тело, заточая его в вязкую паутину. Запах слабости и бессилия — невыносимый яд для Локи, яд, который он познал в неволе, яд, разъедающий особенно остро сейчас, когда на карту было брошено слишком многое, когда каждая жила внутри кричала о поражении, молила о пощаде. Он ненавидит слабость, особенно свою собственную, ибо она, словно порождение бездны,затягивает, пожирает, уничтожает… прямо сейчас, когда ноги едва держат, а сознание, подобно треснувшему зеркалу, отказывается оставаться ясным. Этот яд, впитавшийся в самую суть его бытия, причиняет такую боль, что казалось, будто сотни ледяных клинков впиваются в сердце. Локи, некогда Бог Обмана, Властелин Иллюзий, чувствует себя жалким червем, ползущим по раскаленной земле, обреченным на забвение. Его гордость, некогда возвышавшаяся над всеми, как неприступная скала, испещренная молниями, сейчас крошится, осыпаясь прахом под безжалостным напором истины. Локи смог докопаться до сути, выяснить, что именно готовило для него будущее. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Локи предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Локи. Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, от рук титана. Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно тому же Тору, что до последнего цеплялся за свою взлелеянную праведность и пресловутый героизм. Словно все так и должно было быть с самого начала: «Злодеям всегда все возвращается, верно?». Хотя ещё до плена Локи бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил это глупое существо нечитаемым взглядом. — Я приглашал тебя в свои ряды. Осыпал милостью, узрев твои таланты. Но ты отринул мою благосклонность, — голос Таноса, подобный удару молота, раскалывает тишину. — Это твоя ошибка. Ничья больше, — продолжает он. — За неправильный выбор всегда нужно платить, — в его словах звучит неумолимый приговор, эхом отдававшийся в ушах Локи. — Ты слишком слаб. Слишком слаб. Слаб. Локи и вправду ничтожен. Жалкий, сломленный, оскверненный, никчемный… Это жжёт, душит, выворачивает его существо наизнанку, разрывая на части. Голос Таноса словно бы мечется в его голове, эхом отскакивая от стен черепной коробки, грозя пробить ее насквозь. Там, внутри… он меняется, искажается. То холодный, то насмешливый, другой – тихий, третий – оглушительно громкий. Голосов слишком много. Титана много. Один смешивается с другим, второй с третьим, а потом с четвертым, сливаясь в практически не различаемый шум, который оглушает. Хочется зажать уши в надежде хоть как-то его заглушить. Но… Тщетно. Локи знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, от рук титана. Именно поэтому, ещё днём назад, когда Локи дорисовывал собственной кровью последний символ рунного круга, взывая к Гекате, той, что считается олицетворением самой магии, понимал, что ему не сбежать — круг вспыхивает чёрным пламенем и исчезает, будто его и не было, не позволяя другим узнать, что именно сотворил Локи. — А ты слишком самонадеян, — шипит Локи, голос его подобен сухому шелесту осенних листьев, теряющих цвета. — Твоя сила — лишь бледная тень, игра света, призванная скрыть пустоту внутри. Ты не Бог, Танос, ты — иллюзия, сотканная из страха и боли. Эти слова, подобно ядовитым стрелам, пущенным из скрытого лука, поразили Таноса. На мгновение его титаническое лицо искажается, подобно глиняному идолу, который вот-вот рухнет под тяжестью своего назначения — не отмщение и не возмездие, но, по крайней мере, собственная смерть лижущая пятки больше не кажется столь жалкой. Вот только это лишь на миг. Танос остаётся титаном, чьи амбиции простираются до звезд, и такая дерзость остаётся для него не более, чем пустяковой царапиной от края пергаментного листа. Танос смеётся, смех его проносится по полю боя, становясь подобным грому, предшествующему буре. — Иллюзия, говоришь? — его голос, глубокий и резонирующий, кажется, заставляет землю под ногами Локи дрожать. — Твои потуги — не более чем трепет мотылька у пламени. Я же… сама неотвратимость. Рука титана сжимает горло с непостижимой силой, так, что не сбежать, не вырваться — холод проклятой перчатки обжигает кожу. Но Локи и не пытается. Даже если бы вдруг захотел, у него нет на это сил — их просто не осталось. Что чувствует любое живое существо, бог это или человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. Танос сжимает руку еще сильнее, и мир Локи сужается до боли, до угасающего света. Звезды становятся лишь холодными, безжалостными свидетелями его конца. Но в этот момент, когда жизнь покидает его тело, слово «конец» теряет всякий смысл. Локи чувствует, как последние силы покидают его. Но в этом угасании, в этой бездне отчаяния, он видит проблеск чего-то иного. Не спасение, нет. Но обречённость, которая могла бы стать его единственной, последней свободой. Он обречён, но в этой обречённости мог выбирать, как встретить свой конец. Рука титана не оборвёт его жизнь. — Больше не воскреснешь. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Локи неостановимой силой затягивает туда, куда не нет хода живым. Удушливая злоба льнет к его коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете огнем. Локи умирает. Жарко. Так невыносимо жарко. Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Локи не знал. У него впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Локи знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие, прямо как в одном из видений. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкого небытия, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век. Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло. На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Локи чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела. Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Одежды принца окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Локи имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса. Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!.. Огонь был все ближе.Кто он?..
Локи. Сын Одина. Сын Лафея. Брат Тора. Наследник трона Асгарда. Последний ледяной великан. Правитель уничтоженного Йотунхейма. Бог обмана и хитрости. И пока дышит… он не склонит голову ни перед кем. Не будет служить… пока жив.
Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в этой камере. Но, несмотря на собственную смерть, проигрывать он не собирался. Его оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку ритуала и стать той самой ценой, которую было необходимо уплатить. Локи выживет. Выживет и начнёт новую партию. Локи обратит своё поражение в победу. Он сделает для этого все…
