Damnant

             

Идеалы, принципы, как вы это ни называйте, в конечном счете не имеют значения. Надо усвоить лишь один урок — все имеет свою цену.

«Адвокат дьявола», Эндрю Найдерман.

             

«Душащая усталость, словно плотный, удушливый кокон, оплетала тело, заточая его в вязкую паутину. Запах слабости и бессилия — невыносимый яд для Локи, яд, который он познал в неволе, яд, разъедающий особенно остро сейчас, когда на карту было брошено слишком многое, когда каждая жила внутри кричала о поражении, молила о пощаде. Он ненавидел слабость, особенно свою собственную, ибо она, словно порождение бездны, затягивала, пожирала, уничтожала… прямо сейчас, когда ноги едва держали, а сознание, подобно треснувшему зеркалу, отказывалось оставаться ясным.

      

Этот яд, впитавшийся в самую суть его бытия, причинял такую боль, что казалось, будто сотни ледяных клинков впиваются в сердце. Локи, некогда Бог Обмана, Властелин Иллюзий, чувствовал себя жалким червем, ползущим по раскаленной земле, обреченным на забвение. Его гордость, некогда возвышавшаяся над всеми, как неприступная скала, испещренная молниями, сейчас крошилась, осыпаясь прахом под безжалостным напором истины.

      

— Я приглашал тебя в свои ряды. Осыпал милостью, узрев твои таланты. Но ты отринул мою благосклонность, — голос Таноса, подобный удару молота, расколол тишину. — Это твоя ошибка. Ничья больше, — продолжал он. — За неправильный выбор всегда нужно платить, — в его словах звучал неумолимый приговор, эхом отдававшийся в ушах Локи. — Ты слишком слаб.

      

Слишком слаб.

      

Слаб.

            

Он и вправду был ничтожен. Жалкий, сломленный, оскверненный, никчемный… Это жгло, душило, выворачивало его существо наизнанку, разрывая на части.

            

Голос Таноса словно бы метался в его голове, эхом отскакивая от стен черепной коробки, грозя пробить ее насквозь. Там, внутри… он менялся, искажался. То холодный, то насмешливый, другой – тихий, третий – оглушительно громкий. Голосов было слишком много. Титана было много. Один смешивался с другим, второй с третьим, а потом с четвертым, сливаясь в практически не различаемый шум, который оглушал. Хотелось зажать уши в надежде хоть как-то его заглушить. Но… Тщетно.

      

— А ты слишком самонадеян, — прошипел Локи, голос его был подобен сухому шелесту осенних листьев, теряющих цвета. — Твоя сила — лишь бледная тень, игра света, призванная скрыть пустоту внутри. Ты не Бог, Танос, ты — иллюзия, сотканная из страха и боли.

      

Эти слова, подобно ядовитым стрелам, пущенным из скрытого лука, поразили Таноса. На мгновение его титаническое лицо исказилось, подобно глиняному идолу, который вот-вот рухнет под тяжестью своего назначения — не отмщение и не возмездие, но, по крайней мере, собственная смерть лижущая пятки больше не казалась столь жалкой. Вот только это лишь на миг. Танос оставался титаном, чьи амбиции простирались до звезд, и такая дерзость была для него не более, чем пустяковой царапиной от края пергаментного листа.

            

Танос рассмеялся, смех его пронесся по полю боя, становясь подобным грому, предшествующему буре. 

      

— Иллюзия, говоришь? — его голос, глубокий и резонирующий, казалось, заставлял землю под ногами Локи дрожать. — Твои потуги — не более чем трепет мотылька у пламени. Я же… сама неотвратимость.

      

Рука титана сжала горло с непостижимой силой, так, что не сбежать, не вырваться — холод проклятой перчатки обжигал кожу. Но Локи и не пытался. Даже если бы вдруг захотел, у него не было на это сил — их просто не осталось.

                  

Что чувствует любое живое существо, бог это или человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.

      

Танос сжал руку еще сильнее, и мир Локи сузился до боли, до угасающего света. Звезды были лишь холодными, безжалостными свидетелями его конца. Но в этот момент, когда жизнь покидала его тело, слово «конец» потеряло всякий смысл. 

      

Локи чувствовал, как последние силы покидают его. Но в этом угасании, в этой бездне отчаяния, он увидел проблеск чего-то иного. Не спасение, нет. Но обречённость, которая могла бы стать его единственной, последней свободой. Он был обречён, но в этой обречённости мог выбирать, как встретить свой конец. 

      

Рука титана не оборвёт его жизнь.

      

— Больше не воскреснешь.»

              Где он?        Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Ад, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Даже Боги не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью.        Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.        Сколько он уже тут?        Асгардец не знал, сколько он уже здесь. Ощущение времени затерялось где-то среди пепла душ, что сгинули тут. Никак не получалось подсчитать с педантичной точностью ни дни, ни часы, ни тем более минуты, попросту не хотелось. Ничего не хотелось. Да и… даже если бы возникло желание, ничего бы не вышло. Это место вне времени.        Локи и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Локи»? Но эта мысль все крепла. Собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу по весне. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.        Зачем он здесь? Для чего?        Шелест слабости искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Ему всего-лишь надо тихо умереть, ничего не предпринимая более. Зачем он все ещё сопротивляется? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить всё это?        Кто он?        Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности узор, невообразимо крепкий в своих плетения. И лишь за Локи был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну.        Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Локи не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Локи был уверен, что не слаб, никогда не был слабым… даже больше того, ненавидел слабость, презирал ее как в себе, так и в других.        Кто он?              

«Ты искусный лжец, брат. Всегда им был.»

      

       Голос кажется почти чужим, незнакомым. Но Локи узнает его. Не может не узнать даже тогда, когда собственное имя почти стёрлось из памяти.        Кто он?        Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… Первые трещины стали появляться.        Был ли Локи?        Асгардец попытался собраться с силами.        Он был.        Всегда был.        Есть и будет.        Истина, как коварный змей, извивалась под чешуей лжи, и Бог Обмана, искусный в её плетении, разыграл свой последний акт. Таноса, ведомого своей гордыней, уверовавшего в силу своих железных пальцев, в то, что он сама неотвратимость, обмануть оказалось не сложнее, чем Тора или Одина. Титан видел лишь то, что хотел, отрицая все остальное, позабыв, чью шею сжимал своей безжалостной рукой. Локи — сын двух миров, дитя льда и пламени, и в его венах текла кровь пропитанная обманом и магией. И даже в преддверии забвения, когда звёзды, подобно тусклым алмазам, мерцали на бархате ночи, он видел путь к спасению, тропу, окутанную туманом лжи, недоступную больше никому, кроме него. В конце концов, Локи и в юности проворачивал трюк с собственной смертью, причём, не единожды и… каждый раз настолько достоверно, что ни у кого не возникало сомнений — зачастую смерть не более, чем маскарад.         Локи, действительно, умер. Но как бы смешно это ни звучало, его смерть — единственная способность выжить. Не спасение, нет. Возможность. А большего и не нужно.        Кто он?        Локи. Сын Одина. Сын Лафея. Брат Тора. Наследник трона Асгарда. Последний ледяной великан. Правитель уничтоженного Йотунхейма. Бог обмана и хитрости. И пока дышит… он не склонит голову ни перед кем. Не будет служить… пока жив.        Локи знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня. Но умирать он не собирался, как и проигрывать. Его оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку заклинания и подарить ему шанс начать новую партию. Локи выживет. Он обратит своё поражение в победу. Сделает для этого все…              

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

      

       Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.              

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

      

       Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих Богов, заскучавших в своих небесных чертогах.              

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

      

       О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, голодом до власти, подпитанная завистью, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит.        Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца.        А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг.              — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой.        Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке.        Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?              — Ну, здравствуй… Локи… сын Лафея… сын Одина… Ты завершил заклинание, получил благословение Гекаты, прошёл испытания… — звучит шепот паука, под звук которого Локи наверняка мог ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду… за разумную цену, конечно…        Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти?        Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов?        Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог Небытия. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак.        Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью.        И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.              

«Пока дышу… не опущу руки!»

              Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло.        Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..              — Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашёл столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев. — Но готов ли ты заплатить цену?              — Тебе всего-лишь нужно отказаться от своей божественной сути… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать. — Все, что тебе нужно… так это отречься от божественности… Посмотри, сколь мы щедры… — елейно тянет паук. — Да, ты не сможешь вернуться в свой мир. Мир и тело будут иными. Перестанешь быть Богом, став смертным. Если отдашь нам свою суть, уплатишь тем самым цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь…        Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.              — Ну, же… решайся! Чего стоит безликая божественность, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? — соблазняюще шепчет паук. — Песчинки времени в обмен на будущее. То самое будущее, которое у тебя могло бы быть, будь жизнь к тебе чуть-чуть добрее…                   

«Я хочу жить!»

                    — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон.        На душе, лишь чудом сохранившей свою целостность, появился первый скол, потом второй. Осколок — крохотный, обманчиво незначительный — рассыпался пылью, навсегда оставшись в этих сумеречных землях, в то время как остальная душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…              

Локи. Сын Одина. Сын Лафея. Брат Тора. Наследник трона Асгарда. Последний ледяной великан. Правитель уничтоженного Йотунхейма. Бог обмана и хитрости. И пока дышит… он не склонит голову ни перед кем. Не будет служить… пока жив.

      

      

«Локи мертв! Да здравствует Локи!»