Лишний

За время службы Лео родители успели развестись, что стало неприятным известием для сына, хоть и отнесся он к нему с холодной сдержанностью. Кен, догадывалась Лин, и раньше, когда сын был маленьким, изменял ей, о чем она силилась не думать и гнала эту мысль от себя. Но в канун нового года Лин получила неопровержимые доказательства измены мужа. Она обнаружила торчащую из его сумки резинку от трусов. Достав их, Лин заметила засохшие пятна, сделавшие ткань более жесткой. Когда Кен вернулся с работы, жена обвинительно швырнула в лицо мужа его нижнее белье. Со смесью растерянности и вины старший Ивлев смотрел на жену, не зная, что сказать. Лин заявила, что между ними все кончено, и у него есть неделя, чтобы освободить квартиру от остатков своего присутствия. Кен ничего не ответил. Вид, с которым Лин смотрела на него, красноречивее любых слов объяснил тяжесть его поступка. На ней не было лица. Застывшая холодная маска обвинителя с огромными красными глазами уставилась на старшего Ивлева. Он не пытался подойти к жене, коснуться ее или обнять. Смутно Кен понимал, что такой жест сродни глубокому ожогу или порезу. Он молча собрал вещи и ушел. К весне семейные дрязги юридически были утрясены. Кен съехал к молодой коллеге, оставив Лин дожидаться сына в гнетущем одиночестве. Ее здоровье, успевшее пошатнуться, расстроилось еще пуще. Если раньше она часами могла гулять по квартире, поглаживая кровать, делимую ими, стол, за которым они ужинали, кресло, за чтением книги часами Кеном проминаемое, общие фотографии супружеской, а затем и семейной идиллии, то сейчас Лин часто проводила время, застыв посередине гостиной. Устремив взгляд в пустоту, она тихонько напевала под нос рождественский мотив, заменяя английские строчки ностальгическими описаниями минувших чаяний и надежд. После новогоднего тоста и отгремевшей канонады салюта, освещаемая только переливающимся светом гирлянд комната становилась местом их эмоционального уединения. Они занимали центр и, обнявшись, медленного кружили по гостиной. Лин роняла голову на крепкое плечо мужа, наполнялась спокойствием и тишиной. Окружающие глухо бьющие залпы петард, фейерверков, запускаемых соседями, не тревожили молодую мать. Рядом был Кен. Отец Лео. Они сделали это. Перешли на новую стадию отношений. Укрепили брак. Конкретизировали дальнейшие цели и задачи. Перед Лин вырос четкий абрис семейной жизни, палитру наполнения которого им только предстояло выбрать. Еще девочкой она от знакомых и родственников, в основном женщин, много слышала о мужском непостоянстве, предательстве. Уже в зрелом возрасте Лин была осведомлена об опасности фертильного состояния женщины. Но, подобно подавляющему большинству юных голов, двадцатилетняя студентка решила, что бич семейных отношений обойдет ее стороной. Стоит ли говорить, каким шоком явилась для нее новость об измене и зачислении себя в хрестоматийный кружок обманутых жен. Мать, как одинокое в поле дерево, стояла в центре опустевшей гостиной, где они с Кеном предавались новогодней гармонии в объятиях друг друга. Словно заведенный в мозгу механизм, в припев само собой складывалось придуманное ей предложение, передававшее отчаяние, в котором она пребывала. «Потому что мне сказали, что я буду жить во сне с тобой», – обхватив ладонями плечи, пела Лин под мотив песни «Deck the Halls». Это было их главное музыкальное сопровождение в зимнюю, сулившую чудеса пору. Только радости не было ни в растягиваемых женщиной словах, ни в голосе. Сегодня сын возвращался домой. Преисполненная утренним возбуждением в ожидании прибытия Лео, мать оделась торжественно, но скромно. На ней был черный в золоченую нитку свитер и обтягивающие стройные ноги брюки. Не смотря на возраст – Лин минуло пятьдесят – мало кто в квартале мог потягаться с ней в привлекательности. Она по-прежнему была хороша собой, женственна, скромна. Но она не обращала на это внимания. После ухода Кена отношения, тем более, замужество, ей опостылели, и любой, кто пытался предъявить на нее свои виды, тотчас отправлялся на свалку отбракованных знакомств. В мыслях Лин не было намерения кого-либо обидеть. Казалось, в ее мыслях вообще никого не было и ничего. Разве что сын. Она помнила тот желанный и пугающий миг зачатия. Как одновременно страстно и боязливо отвечала юная девушка на движения упругого тела молодого юриста. Как в сладкой истоме жалась к нему, поглаживая по груди, животу, спускаясь все ниже, к месту сильнейшего напряжения, сейчас отдыхающему после удовлетворения от закончившегося экстаза. Лежа в теплой измятой постели, они делились планами на будущее, где их надежды, согревая душу выпускницы строительного института, соединялись в одно, общее в своем основании желание. Молодые люди хотели сына. Кен – в традиционалистском понимании преемственности поколений желал наследника, который бы сохранил и передал его фамилию потомкам; Лин – руководимая представлением о более тесной связи противоположных полов. Когда родился мальчик, она окутала его саваном заботы. То, что Лин как жена не могла дать Кену, она как мать воплощала для сына. Никуда не отпускала от себя, контролировала каждый шаг, лишала инициативы. Кен, задерживаясь допоздна, мало принимал участия в воспитании Лео. Его раздражали ночные пронзительные крики ребенка, нечистоплотность маленького существа вызывала брезгливость. Жена, утомленная и растрепанная, на время лишилась былого очарования, покорившего Кена в первую их встречу. В постель Лин ложилась уставшей и, не смотря на желание мужа и любовь к нему, могла удовлетворить его лишь чувственно. Эмоционального отклика он в ней не находил, отчего движения и стоны жены воспринимал как фальшь, что и без того сильно ее расстраивало. Лин сознавала свою вину перед ним, но ничего не могла поделать. Тогда Кен и пустился в поиски настоящего чувства. Сын, тем временем, рос. В нем, вопреки материнскому надзору, креп мятежный дух, видимо, унаследованный им от деда, отца Лин. Вдобавок, Лин забыла или не учла, что дети по натуре своей своевольны, любознательны. Чем меньше оставляла она простора для воли, тем яростнее ребенок ее проявлял. Он больше упирался, капризничал, когда ему мешали или пытались сделать что-либо за него. Подростком Лео продолжил вступать в столкновения и на сей раз не только действием, но и словом. Мать начало точить разочарование и чувство незаслуженной неблагодарности. Она все чаще сравнивала тот розовый, теплый, помещавшийся на подушке, бултыхающий ручками и ножками комочек счастья с вечно недовольным, жаждущим уйти от нее подальше подростком. Временами с ним тяжело было вести диалог. Он часто не соглашался с ее предложениями и выводами, на многое имел свое мнение. Ничего подобного Лин не воспитывала. В совокупности с подозрениями мужа в изменах, замкнутость сына зародили в сорокалетней женщине сомнения, правильно ли она распорядилась своей жизнью. Плохая жена, неумелая мать – нужно ли было это все? В чем или в ком причина установившегося положения: в ее представлениях о мире или в самом мире? Что она делала не так? Лин пыталась поговорить с отцом, но Клифф бубнил опостылевшую мантру: «оставь пацана в покое и займись лучше своей головой». Раздосадованная, дочь кровельщика возвращалась к тяготившим рассудок думам, где, вроде бы, родные и одновременно незнакомые люди, делили с ней скромное жилище в девятиэтажном муравейнике. Интимная близость с Кеном больше не возбуждала ее, как она того хотела. Секс превратился в будничное занятие, приличное здоровым семьям. Тогда она попыталась принять невзрачный сценарий своей жизни, написанный ею или высшей силой, и просто жить. Серо, тривиально, зато без страданий. Не получилось. Навесить ширму, разграничив внутреннее и внешнее существования, оказалось выше ее сил. Апробированная практика на физическом уровне раздражала чувствительные фибры чувствительной души. Остро реагируя на чужую фальшь, приносящую ей боль, она априори не могла фальшивить сама. Лин вновь закупорилась в меланхоличном самобичевании и сетовании, что сильнее отстранило мужа от нее. Если ранее Кена укалывали загулы на стороне, под которые он не мог в качестве оправдания подвести старые претензии к молодой, беспросветно посвященной в материнство жене, то за прожитые в ментальном, эмоциональном, чувственном отрешении годы он успел обрасти панцирем личных пристрастий, куда Лин больше не была вхожа. Оставленная за порогом жизни Кена, выставившая его за порог дома, мать ждала задерживающегося сына. Томясь его отсутствием, по проторенной дорожке бессознательного Лин вернулась к сосущим кровь демонам. Воспоминания и образы то возвращались к ней, погружая в мерзлую яму жалости к себе, то сменялись безликой пустотой. Демобилизация Лео наполнила ее радостью, в последнее время забывшей к ней дорогу. Последние дни службы тянулись неимоверно долго, гораздо дольше, чем для сына. Весь год она старалась не вести отсчет календаря, и ей это успешно удавалось. Крайний месяц, жестоко предоставивший ей осязаемую возможность в одиночку предаваться одиночеству, прорвал оборону невозмутимого ожидания. Лин открыла шкалу убывающих – жутко медленно – дней перед долгожданной встречей. Накануне скромная квартирка подверглась жесточайшему досмотру. Малейшая пылинка, обнаруживаемая пристальным взглядом ответственной хозяйки, беспощадно удалялась из угла, куда нелегкая ее занесла. Полы были начищены, дверные ручки протерты, полки блестели, в духовке томилась шарлотка, наполняя жилище теплым запахом уюта и заботы. Салаты и запеченный картофель дожидались голодного рта, соскучившегося по нормальной еде. Черный виноград в миске с цветочным рисунком стоял рядом, укрытый крупными каплями проточной воды. В замочной скважине щелкнул ключ, выведя Лин из оцепенения.