Лишний

Соловьиная трель дверного звонка прорезала тишину. Мужчина вздрогнул от неожиданности, так что заскрипела широкая кровать. Широкой душе – широкие покои. Он повернулся к прикроватной тумбочке, посмотрел на будильник. Красные электронные цифры показывали три часа ночи. «Какого барана принесло так поздно? Совсем из ума выжили?» Мужчина принял сидячее положение, подождал. «Вдруг, ошиблись». Соловей запел снова. Человек недовольно встал, засунул синие распухшие ступни в тапочки-акулы, зашаркал к двери. Он приблизился к глазку, увидел черный силуэт, машинально спросил: – Кто это? – Открывай, – повелительно донеслось с лестничной клетки. Тон приказа, сам приказ, а также узнаваемость голоса возымели свое действие. Мужчина в пижаме повиновался. Отошла щеколда, повернулся замок, дверь открылась, впустив в квартиру сквозняк. – Не разбудил? – насмешливо поинтересовался вошедший, как только переступил порог. Хозяин квартиры ничего не ответил, смерил нежданного гостя недовольным взглядом, закрыл за ним. – Не больно ты гостеприимный. Почему, святой отец? – Да заснуть не получается, – позевывая, бросил в пространство человек, иронично названный почетным церковным титулом. – Таблетки принимай, – издевательски отчебучил невысокого роста мужчина в черном элегантном костюме, – возраст, знаешь ли. – Мы ровесники. – И вес, – продолжал измываться полуночник. В отличие от хозяина квартиры, лощеный гость выглядел подтянутым и живым. Гладко выбритое лицо, короткие волосы с зарождающимися залысинами, надменный взгляд, отсутствие морщин. Разбуженный ничего не ответил, но, если б не кромешная тьма, можно было заметить, как под толстыми щеками заиграли скулы. – Тапки дашь или мне в туфлях пройти? Хозяин, кряхтя, нагнулся, открыл обувницу и кинул первые попавшиеся. – Повежливее, святой отец, – пригрозил человек в костюме. – А еще детей учишь. – Потише, сын спит. – Тогда веди. Они прошли на кухню, зажгли вкрученный в стену ночник. – Что это ты мне дал, Пим? – насмешливо произнес короткостриженый, разглядывая фиолетовые плюшевые тапки с нарисованной кошачьей мордой. – А на тебе что? – Подарок Шона, – хмуро объяснил священник. – На день рождения. – Аа, – протянул гость. – Странно немного, ну да ладно. – Что странного? – Я ожидал повсюду увидеть кресты, иконы, хоругви, алтарь, не знаю, запах ладана. А тут акулы, котики – не по-христиански как-то. Пим ничего не ответил, он гневно взирал на сидящего за столом. – Господи, может чай согреешь? Тебя на старости лет надо учить этикету? Хозяин прикрыл дверь, поставил чайник. Гость перебегал глазами по убранству кухни, оценивал размеры, обстановку. – А ты неплохо устроился. Помню, раньше ютился в грязной, вонючей однушке с вытяжкой, из которой несло помоями. – Как и ты, – огрызнулся Пим. – Никому не говорил, где живешь, поскольку стыдился перед друзьями, которых у тебя не было. Кроме меня. Питался канцерогенами и сладостями. Жил от зарплаты до зарплаты, занимал у матери. А сейчас, вон, ты какой, – ухмыльнулся говорящий. Не квартира – хоромы. Сколько здесь, сто сорок квадратов? – Сто пятьдесят, – тихо произнес священник. – Вот! – довольно поддакнул костюмчик. – Директорская должность, американский внедорожник, дача. – Участок я практически не посещаю, машину использую лишь изредка. – Пим разливал чай по чашкам. – Что так? Совесть мучает? Боишься пересуд голодной паствы? Хозяин не отвечал. – А квартира не тяготит? А то можем предложить вернуться в прежнюю. Только скажи. Знаю, с тех пор на нее так и не нашлось покупателя, – человек отхлебнул зеленую жидкость, над которой вихрился, укладываясь белыми гребешками, пар. – Да, так и знал, – самодовольно проговорил он в ответ на молчание. – Ты не хочешь. Теплое местечко быстро пригревает. – Что тебе нужно, Винс? Зачем пришел? Поиздеваться? – На лице Пима отразилась усталость, а голос жалобно забренчал. Старый товарищ сразу как-то сморщился, постарел, обрюзг, стал каким-то мешковатым. Он мог бы вызвать сочувствие, но, как мистер Хайд, пробудил в госте лишь ощущение гадливости. – Присядь, – повелительно сказал тот, кого звали Винсом. Он побледнел, в глазах отразился гнев и предупреждение. Пим повиновался, почувствовав силу, которой не стоит перечить. Священник давно уже не перечил сидящему напротив возмутителю спокойствия. – Слушай внимательно и не перебивай. Я повторять не стану. – Прежняя язвящая учтивость исчезла. Когда священнослужитель в желтой измятой пижаме смиренно кивнул, Винс возобновил свою речь. – Ситуация усложняется. Правительство больше не собирается терпеть. Кости брошены. Сегодняшний инцидент разозлил их. Пять лет никто не смел тронуть полицейского. Пять лет его личность оставалась неприкасаемой. Тот нацик, нет, не разрушил, он десакрализовал образ полицейского. Пошатнул веру в его силу и мощь. Весть о том, что гражданский смог надавать двум вооруженным, закованным в броню бойцам распространилась со скоростью молнии. Люди увидели, что стражи порядка не просто неумелы. Люди увидели, что они беспомощны. Уязвимы. Что порой дубинка бесполезна. Что щитки и бронежилет не так крепки, как кажутся. Нельзя допустить, чтобы у них появилась уверенность в реальности сопротивления, – говорил он с настойчивостью, не допускающей апелляции. – Может, ты заметил, что все видео и фото с той потасовки удаляются из социальных сетей. Только проклятая «AWA» не поддается. И здесь проблема. Следственный комитет сейчас колдует над собранными материалами, но эти тугодумы, вряд ли, что-нибудь нароют. Качество съемки оставляет желать лучшего. Помимо репутационных потерь, они полагают, что узнаваемость заставит того мальца намертво схорониться, а внешнее безразличие ослабит внимание, и он высунется. При условии, что личность радикала будет установлена. Поэтому департаменту образования спустили указание. – Какое? – Нарастить просветительскую деятельность в школах. Ты улавливаешь? – Было бы что ловить, – проворчал собеседник. – Молодец. Ты мужик умный, Пим. Никто не допустит повторения случившегося. Теперь в ход пойдет тяжелая артиллерия. Отец Пим недоумевающе взглянул на старого знакомого. – Они что, готовы стрелять на поражение? – не веря своим ушам спросил он. Чай оставался нетронутым и остыл. – Можешь не сомневаться, – невозмутимо ответил Винс, отхлебнув из чашки. – Ронять имидж внутренних войск Лудин не позволит. Так что, если ты хочешь, чтобы твоих пацанов и девах не поубивали, когда они вновь решат покричать о правах, займись тем, что ты умеешь делать лучше всего, проповедник ты наш. Священник сидел, словно воды в рот набрал. Гость похрустывал вафлей с вареной сгущенкой. Крошки висели на губах, ссыпались на клеенку. Мужчина чаевничал с нескрываемым аппетитом. Наступающее ничуть его не волновало. – Через пару дней поступит приказ, его сейчас готовят, – причмокивая, посмотрел он на часы. – Но ты начинай уже сегодня. Как там говорится? Рассчитываю на твое усердие, верность идеалам и преданность дружбе. – Винс пристально посмотрел на Пима, нервно сжимающего толстые пальцы. – Мне нужны высокие показатели. Не подведи, дружище. При последних словах священнослужитель исподлобья покосился на говорившего. Клещи, которыми он держал его за горло, сдавили еще сильнее. Прошлое, тугим узлом привязавшее Пима к однокласснику, каждым новым звонком, очередной неожиданной встречей размывало картину несчастного случая, изменившего его жизнь на до и после. Он проклинал тот день, но ничего не мог поделать. Никакой веры не хватит на изменение того, что случилось. Винс поднялся, похлопал ладошами, вытер руки о полотенце. – Спасибо за чай. Провожать не надо. У Пима и не возникло такого желания. В прихожей послышалась возня, затем хлопнула дверь. Крадущиеся шаги медленно приблизились к кухне. В тусклой полоске света сперва появились ступни, а затем и вся фигура, доходящая до потолка. – Кто приходил? – низким молодым голосом обратилась фигура к натянувшей пижаму, выпуклой спине. Отец пребывал в задумчивости. – Пап, кто приходил? Пим вздрогнул, но не обернулся. Сын подошел, посмотрел сверху вниз. – С департамента образования. – А? – Друг, – отрезал Пим. – Так поздно? – Да. – Что ему было нужно? – Ничего. – Вы долго разговаривали. Даже чай пили, – поднял сын пустую чашку. – Он один. – Ложись спать. – Все в порядке? – Спокойной ночи. Отец Пим поднялся, не удостоил сына взглядом, удалился к себе.