Dolly face

      Сознание вернулось к Махиру не резко, а медленно и нехотя, как поднимающаяся муть со дна. Первым, что он увидел, распахнув тяжелые веки, был ослепительно белый потолок. Стерильный, безликий, пропахший антисептиками и болью. Инстинктивно он попытался приподняться на локте — и тут же рухнул на подушки с тихим, сдавленным стоном. Острая, жгучая боль пронзила грудную клетку и живот, заставив его зажмуриться. Когда волна отступила, он смог оценить свое положение. Его торс был туго перебинтован — сломанные ребра. Правая рука, лишенная двигательной активности, была зафиксирована у груди повязкой, будто сломанная. В зоне плеча чувствовалась тупая ломота и онемение — видимо, вкололи сильное обезболивающее, чтобы заглушить боль от поврежденного протеза, так как живые мышцы ощутили на себе удар. На лице под щекой он ощущал пластырь, прикрывающий порез. Голова была тяжелой, мысли плыли, расплывались и снова собирались в кучку с трудом. — Очнулся. Спокойный, ровный голос прозвучал слева. Хизаши с трудом повернул голову, преодолевая сопротивление собственного тела. Палата была многоместной. Прямо напротив него, на другой койке, полусидел Шото. Левая половина его торса была обмотана бинтами, а рука — от кисти до плеча — покоилась в специальной поддерживающей повязке, видимо, из-за сильного ожога. Его лицо было бледным, но взгляд по-прежнему ясным и невозмутимым. Рядом с Тодороки, на следующей койке, лежал парень с зелеными волосами — Мидория. Его состояние выглядело самым тяжелым. Обе его ноги, включая тазобедренную область, были зафиксированы сложными ортопедическими конструкциями. Руки, покрытые до локтей сине-фиолетовыми гематомами, также были перебинтованы. Он бодрствовал, но взгляд его был устремлен в окно, полный глубокой задумчивости. Чуть дальше, у стены, располагалась койка брюнета, Ииды. Его руки в гипсовых лонгетах были на животе. Он, кажется, спал, его дыхание было ровным, но лицо искажала легкая гримаса даже во сне. Они все были здесь. Трое сокурсников и Хизаши, сломанные и измотанные, но живые. Стягивающая боль в ребрах и туман в голове были безжалостным, но однозначным доказательством этого. — Что с Убийцей Героев? — хрипло выдохнул Махиру, его голос был слабым, но в нем слышалась стальная необходимость узнать. Тодороки, не меняя выражения лица, ответил первым: —Схвачен. Под усиленной охраной. — Д-да, — тихо, но уверенно добавил Мидория с своей койки. — Его... обездвижили. Спасибо вам, сэмпай. Без вас... — он не договорил, но все и так понимали, что эта фраза заканчивалась бы куда более трагично. В этот момент дверь в палату открылась, и внутрь вошли двое мужчин. Один — высокий, с головой и манерами вислоухой овчарки в строгом костюме, знаменитый детектив. Второй — невысокий, щуплый человечек с неприятно брезгливым выражением лица, одетый в дорогой, но сидевший на нем мешковато пиджак. При их появлении Иида резко проснулся, а Мидория и Тодороки инстинктивно попытались приподняться, как того требовало чувство долга перед старшими по званию. Лишь Махиру остался лежать, стиснув зубы — острая, простреливающая боль в позвоночнике сковала его намертво. — Студенты Академии U.A., — начал тот мужичок. — к вам пришел гость из управления полицейского участка Внимание переключилось на того мужчину, высокого роста с собачьей мордой. —Вы, должно быть, те самые «герои», что изувечили Убийцу Героев. У злодея множество ожогов, сломанные кости, глубокие порезы. Его, конечно, лечат, но сейчас мы говорим о другом. О применении причуд в качестве оружия, повлекшем тяжкие телесные повреждения. За подобные нарушения отвечают не только непосредственные исполнители, но и герои, поручившиеся за вас и допустившие до патрулирования. В голове Махиру, сквозь туман обезболивающего, закипела ярость. «И что... теперь нам хотят вменить вину за то, что мы помогли задержать такого монстра?! Что бы они делали, если бы мы тогда не заняли его собой?!» — Вы четверо, — продолжил Цукаути, подхватывая нить, — и ваши наставники — Старатель, Монуал, Гран Торино и Ястреб — понесете дисциплинарное наказание. Вас всех ожидает разбирательство. — Погодите, — холодный, но уже звенящий от ярости голос Тодороки разрезал воздух. Он был первым, у кого слетели клапаны. — Если бы Иида ничего не сделал, то тот герой был бы мертв. А если бы мы с Хизаши-семпаем не прибыли вовремя, то они все трое были бы мертвы! Мы что, должны были просто стоять и смотреть, как он убивает людей?! Шото повернулся, и его гетерохромичный взгляд, полный огня и льда, устремился на Махиру, словно ища подтверждения. И Хизаши, встретив этот взгляд, кивнул, всем своим видом подтверждая его правоту. — Разве спасать людей — не главная обязанность героя?! — продолжил Тодороки, уже обращаясь напрямую к главе полиции. Тот лишь презрительно фыркнул: —Вот поэтому ты еще и не герой... Чему тебя вообще учили? Слепая удаль без оглядки на закон! — Ах ты, псина!.. — прошипел Тодороки, и его тело напряглось когда парень зашагал вперед. В этот момент в палате прозвучал тихий, но властный голос. — Тодороки. Успокойся. Все взгляды устремились на Махиру. Он лежал, не двигаясь, но его глаза, ясные и острые, несмотря на боль, были прикованы к Шото. — Он прав, — тихо, но четко произнес Хизаши. — Мы нарушили устав. С нечеловеческим усилием, превозмогая пронзающую боль в ребрах и спине, он начал медленно, с помощью одной левой руки, подниматься в сидячее положение. Лицо его побелело от напряжения, но он не издал ни звука. Наконец, сидя на кровати, он склонился в низком, почтительном, но от этого не менее гордом поклоне в сторону взрослых. — Вся вина лежит на мне, — его голос прозвучал громко и отчетливо. — Я, как старший, взял на себя руководство операцией. Я отдавал приказы. Прошу, накажите меня, а их оставьте. Обещаю, я исправлюсь и больше не опозорю имя Героя Номер 3. — Не бери всю вину на себя, мальчик, — неожиданно мягко проговорил старичок, жестом давая Хизаши поднять голову. Его визгливый тон куда-то испарился, уступив место усталой мудрости. — Теперь выслушайте дальше. Он кивнул детективу Цукаути, и тот продолжил, его собачья морда оставалась невозмутимой: — Если бы эту ситуацию осветили публично, вас бы уже давно не было здесь, в больнице. Благо, что свидетелей было немного, и дело удалось... замять. Официальная версия гласит, что Убийцу Героев победил оказавшийся рядом Старатель. Таким образом, вы избежите официального наказания. Парни затихли, осознавая услышанное. Махиру медленно поднял голову, его взгляд был полон недоумения и настороженной надежды. — Ваши подвиги останутся незамеченными для публики, — добавил глава управления, и в его голосе впервые прозвучала некая доля уважения. — Но вы продолжите геройствовать на правильном пути. Считайте это вторым шансом, который редко выпадает таким горячим головам. Тодороки, до этого момента сжимавший кулаки, опустил голову. Он сделал короткий, но глубокий кивок в сторону официальных лиц. —Прошу прощения. Я погорячился и проявил неуважение. С этими словами лишние посетители развернулись и вышли из палаты, оставив за собой гулкую тишину. Махиру тяжело вздохнул, откидываясь на подушки, и почувствовал, как адреналин окончательно покидает его тело, оставляя лишь изнеможение. — Теперь все почести и лавры достанутся старику, — фыркнул Шото, опускаясь на свою кровать. — Пф... Заслуга из воздуха. Махиру, всё ещё ловя дыхание, коротко усмехнулся. Боль в рёбрах напомнила о себе, но на душе стало легче. —А ты бы предпочел быть преступником? — тихо спросил он, закрывая глаза. Уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Он уже мысленно готовился к суду и позору, а всё обернулось... хорошо. В этот момент дверь в палату распахнулась сразу после быстрого, но энергичного стука. — Приве-е-ет, мои юные герои! — в комнату впорхнул Ястреб, сияя ослепительной, как всегда, улыбкой. Даже его крылья говорили сами за себя. В его руке болтался пакет, набитый, судя по всему, соком и какой-то едой. Парни, как по команде, инстинктивно попытались выпрямиться, выдохнув почти хором: «Ястреб-сэнсэй!» — Не нужно, не нужно перенапрягаться, детки, отдыхайте! — с сладкой заботливостью произнес он, размашисто жестикулируя. Но его сияние слегка померкло, когда он подошел к койке Махиру и увидел на его лице не облегчение, а тёмную, налитую молчаливым упрёком сердитость. — О боже, куколка надулся... — Ястреб наклонился, притворно-огорченно склонив голову набок. Его взгляд упал на перевязанную руку, и его брови поползли вверх с театральным ужасом. — Господи! Что с твоей рукой?! — Я просил так меня не называть... — сквозь зубы проворчал Махиру, отводя взгляд. Проклятое детское прозвище, которое его мама использовала, а Ястреб, узнав об этом, с наслаждением взял на вооружение. Он глубоко вдохнул, собираясь с силами, и перевёл на наставника тяжёлый, полный обвинения взгляд. —Вся вина на тебе. Где ты шлялся, пока твоего «ценного ученика» швыряли по переулку, как тряпку? Ястреб приложил руку к сердцу с преувеличенно раненным видом, но его глаза по-прежнему смеялись. —Ах, моё бедное сердце! Ты ранишь своего сэнсэя не только взглядом, но и словами! Я был на другом конце города, куколка, разбирался с... Он не успел договорить. Слово «куколка», произнесенное с той же сладкой фамильярностью, стало последней каплей. Махиру, не в силах больше сдерживаться, резко, но без настоящей злобы, шлёпнул его по макушке своей единственной здоровой рукой. Воздушный хлопок прозвучал громко в тихой палате. — Ай-яй-яй! — воскликнул Ястреб, потирая голову и надув губы. — Непослушный ученик бьёт своего великого наставника! Какое предательство! Махиру, уже пожалев о своей вспышке, сдержанно фыркнул и отвернулся к стене, всем видом показывая, что разговор окончен. Он не хотел выяснять отношения при первокурсниках. Именно тогда вмешался Тодороки. Его спокойный, ровный голос прозвучал чётко и уважительно: —Ястреб-сэнсэй, прошу прощения, что вмешиваюсь. Хизаши-семпай был бесстрашен и сражался до конца. Без его помощи и руководства мы... мы бы не справились. — Шото склонил голову в почтительном поклоне, сидя на кровати. — Мы в неоплатном долгу перед ним. Ястреб замер на мгновение, его шутливая маска на секунду сползла, открывая что-то более серьёзное и внимательное в глубине глаз. Его взгляд скользнул по перебинтованному Махиру, затем по измождённым лицам первокурсников. Он выдохнул, и на этот раз его улыбка стала мягче, лишённой привычного гламура. —Я понимаю, — тихо сказал он, и эти два слова прозвучали неожиданно искренне. Он повернулся к Махире, который всё ещё смотрел в стену. — Прости, что не успел. И... — он сделал паузу, — прости за «куколку». Слова Тодороки, произнесённые с такой нехарактерной для него искренностью и уважением, задели Махиру глубже, чем он ожидал. Сквозь туман боли, усталости и гнева они пробились прямо к сердцу, и в груди у него странно и тепло сжалось. Он медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, повернул голову от стены и встретил взгляд Шото. — Не стоит благодарности, — его голос прозвучал тихо, но уже без прежней сухости. В нём слышалось что-то вроде усталого признания. — Я был рад помочь. Вы... держались достойно. Это было максимально близко к комплименту, на что он был способен в данный момент. Затем его взгляд, снова ставший острым, вернулся к Ястребу. — И кстати о помощи, — тот с лёгким укором покачал головой. — Ты вчера ещё повесил на меня того новичка, Цукуеми. Я не нянька и не обязан с ним возиться. Ястреб, уже восстановивший своё обычное сияющее выражение лица, радостно всплеснул руками, будто только и ждал этого, он вручил Махиру пакет с витаминами ложа его на колени. — Ах, мой колючий панда! И как же твой подопечный? Справился? — он не дал Махиру ответить, продолжив с гордостью. — Отлично справился! Организовал эвакуацию из горящего здания, помог вывести десяток человек. Ни одной царапины! Сейчас он уже дома, отдыхает. Так что твоё кратковременное наставничество, как видишь, прошло не зря. Это известие заставило Махиру слегка откинуть бровь. В его взгляде мелькнуло что-то вроде молчаливого одобрения, прежде чем он снова закрыл глаза, всем видом показывая, что разговор исчерпан, а его лимит социального взаимодействия на сегодня исчерпан. Но лёгкая, почти невидимая тень удовлетворения задержалась на его лице. Возможно, не всё, что он делал, было напрасным. — Пф... Ладно... Вали, — буркнул Махиру, отводя взгляд. Он принял объяснения наставника, но его тон и манера оставались нарочито пренебрежительными. Со стороны это выглядело так, будто он отмахивается от назойливой мухи, а не от легендарного Героя Номер 3. Иида и Мидория переглянулись, на их лицах застыло немое недоумение. Они привыкли к почтительному трепету перед Про-героями, а такое фамильярное, почти грубоватое обращение с одним из величайших героев Японии повергало их в лёгкий шок. — А повежливее нельзя? — Ястреб нахмурился, с преувеличенной обидой сложив руки на груди, словно капризная звезда. С его стороны это было стыдно, ведь его ученик можно сказать опозорил его перед первокурсниками. Махиру на секунду замер, глядя в сторону, будто собираясь с силами для очередного подвига. Затем он медленно перевёл на Ястреба взгляд и выдавил на своём обычно невозмутимом лице подобие светлой, почти доброй улыбки. Она выглядела на удивление правдоподобно, хоть и стоила ему немалых усилий. — Можете быть свободны, Ястреб-сэнсэй, — произнёс он с подчёркнутой, почти театральной вежливостью. Ястреб фыркнул, но в его глазах блеснула искорка задора — он оценил этот саркастический ответ. Сделав прощальный взмах рукой на всю палату, он наконец удалился, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого парфюма и всеобщее недоумение. Как только дверь закрылась, Мидория не выдержал и робко спросил, глядя на Махиру с широко раскрытыми глазами: —Хизаши-семпай... вы... вы всегда так общаетесь с Ястреб-сэнсэем? Вы, кажется, очень... близки? — Он не решался сказать «фамильярны». Тодороки, тоже явно заинтригованный, добавил своим обычным прямым тоном: —Ты три года подряд стажируешься у Ястреб-сэнсэя? Махира с обречённым вздохом закрыл глаза, словно эту тему он поднимал уже тысячу раз. —Так и есть, — подтвердил он. — За эти три года я узнал его достаточно, чтобы не питать иллюзий. И он ещё до моей стажировки был невыносимо надоедлив. Он помолчал, глядя в потолок, и добавил более спокойным тоном, как бы нехотя признавая неочевидный факт: —Для нас такое общение — норма. Он... — Махира слегка поморщился, — он близок с моей матерью, по работе. — вздыхает тот и его взор возвращается к руке, когда разговор зашел про маму. Конечно, вот продолжение сцены с этим важным разговором. --- Тишина в палате снова стала тягучей, но на этот раз её нарушил Тодороки. Его гетерохромичный взгляд, аналитический и пристальный, был устремлён на правую сторону Махиры. — Хизаши-семпай, — тихо начал он, — твоя рука... Что ты будешь с ней делать? Это выглядит... серьёзно. Махира последовал его взгляду на свою бесполезно висящую в повязке механическую конечность. На его лице не было ни тревоги, ни страха, лишь привычная усталая resignation. — Её починят, — просто ответил он. — Моя мама... она её и создала. Она всё починит, когда я выйду отсюда. В его голосе, когда он говорил о матери, сквозь обычную сухость пробивалась твёрдая, безоговорочная уверенность. Но Шото не отводил взгляда. Его внимание поднималось выше, от самого протеза к месту его соединения с телом. Больничная рубашка с отложным воротником открывала часть шеи и ключицы. И там, на бледной коже, ясно виднелись те самые трещины, похожие на узор высохшей земли. Они расходились от линии плеча, уходя под ткань и, как можно было догадаться, дальше, вдоль всего позвоночника. Шото молчал несколько секунд, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах плелась невидимая нить размышлений. Он всё складывал воедино: лезвия из спины, трещины на коже... и механическая рука, сделанная матерью. — Твоя рука…она — наконец проговорил он очень осторожно, как бы проверяя грунт. Он не стал формулировать вопрос до конца, оставив его в воздухе, давая Махиру самому решить, стоит ли что-то приоткрывать. Старший проследил за его взглядом и понял, куда тот упирается. Он не стал отводиться или делать вид, что ничего нет. Вместо этого он лишь глубже ушёл в подушки, его взгляд стал отстранённым, устремлённым в пустоту где-то за стенами палаты. — Всё это — части одной и той же истории, Тодороки, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал устало, но без просьбы о жалости. — Просто одна часть — это дар, а другая... — он бросил короткий взгляд на свой протез, — это его цена. Или его последствие. Какая разница. Слова Махиру повисли в воздухе тяжёлым, но откровенным признанием. Казалось, с ними из него ушли последние силы. Он медленно, почти обмякнув, откинулся на подушки, и его тело окончательно расслабилось, сдавшись власти усталости и обезболивающего. В этом движении его тёмные, обычно собранные волосы растрепались и веером расплылись по белой ткани подушки, создавая резкий, почти хрупкий контраст. Резкие черты его лица смягчились, веки сомкнулись, но сухие губы всё ещё были слегка сжаты, храня отголоски недавней боли. Свет из окна падал на его лицо, и Шото впервые разглядел его цвет глаз, он помнил что Махиру представал перед ним с черными глазами, а сейчас они были золотистыми, а при солнечных лучах так вообще переливались. Он что носит линзы? Или может быть его глаза имеют такое качество? И в этот момент Тодороки осознал, что он делает. Его взгляд, привыкший анализировать и оценивать, скользил не по противнику или союзнику на поле боя, а по спящему — нет, не спящему — по отпустившему контроль человеку. Он изучал малейшие детали: форму бровей, тень от ресниц на щеке, ту самую трещинку у уголка губ, которая не была шрамом, а просто чертой лица. Он резко, почти порывисто, отвёл глаза. Его взгляд устремился в окно, к безликим городским крышам, но он уже не видел их. Внутри него эхом отзывалась фраза Махиру: «Всё это — части одной и той же истории». И Шото с внезапной ясностью понял, что лишь на секунду прикоснулся к обложке этой книги, не имея права листать её страницы.