Dolly face

      Две недели в больничной палате прошли для Махиру в непривычном для него ритме — ритме вынужденного бездействия и тишины, нарушаемой лишь размеренным дыханием соседей и редкими разговорами. Боль от рёбер поутихла, сменившись назойливой ломотой, а вот прострелы в спине напоминали о себе с завидным постоянством. Большую часть времени он проводил, уставившись в потолок или в окно, отгородившись от мира наушниками. Но стены палаты невольно сделали его слушателем. Он узнал, что Иида помешан на правилах и порядке, но за этим скрывается глубокая преданность друзьям. Что Мидория может бормотать целые аналитические отчёты во сне, разбирая по косточки чужие причуды. А Тодороки, оказывается, задаёт на удивление прямые и пронзительные вопросы, когда остаётся без своей обычной сдержанности. Махиру редко вставлял свои реплики, ограничиваясь короткими «угу» или «понятно». Но он слушал. И в этой вынужденной роли молчаливого слушателя по крупицам складывал понимание этих трёх неугомонных первокурсников. Наконец, день выписки настал. Свежий воздух за стенами больницы показался ему одновременно пьянящим и чересчур резким. Дорога до общежития UA была долгой и утомительной, и он чувствовал каждую ступеньку, ведущую к входной двери. Его правая рука, лишённая двигательности протеза, по-прежнему была зафиксирована повязкой у груди, что делало его вид одновременно жалким и вызывающим. Едва он пересёк порог, как в холле на него обрушилось знакомое, тревожное оживление. — Хизаши! — первой встретила его Ненджиро, её обычная улыбка сменилась выражением искреннего облегчения. Она парила перед ним, не решаясь обнять, чтобы не задеть травмы. Мирио подошёл следом, его доброе лицо было серьёзным. — Выглядишь... живым. Это уже хорошо. Зейн, прислонившись к косяку, с присущим ему аналитическим спокойствием осмотрел Махиру с ног до головы. — Переломы, предположительно, срослись, но мышечный корсет ослаблен. Спина, судя по позе, всё ещё причиняет значительный дискомфорт. И рука, очевидно, не функционирует. — его причуда в основном касалась некого «рентгена», так что с помощью него Хизаши уже не мог говорить что все нормально и ему поверят. — Со мной всё нормально, — буркнул Махиру, пытаясь пройти к лестнице, но Мирио мягко преградил ему путь. — Послушай, сэнсэй уже намекал, — начал он заботливо, — может тебе стоит взять академический отпуск? Хотя бы на месяц. Дать телу восстановиться. — Абсолютно верно, — поддержал Зейн. — Попытка вернуться к тренировкам в текущем состоянии приведёт только к рецидивам. И о какой стажировке может идти речь? — Я сказал, всё нормально, — повторил Махиру, в его голосе зазвучали стальные нотки. — Завтра я поеду к матери. Она починит руку. А потом... — Рука — это полбеды, Махиру, — покачала головой Ненджиро, её голос стал непривычно мягким. — Тебя же не допустят до практики в таком виде. Я слышала, как Полночь говорила с Ястребом... Она категорически против твоего возвращения к стажировкам, пока ты не пройдёшь полную медкомиссию и не получишь заключение от школьного врача. Она говорит, что больше не позволит тебя калечить. Махиру замер, его челюсть напряглась. Он смотрел в пол, чувствуя, как стены общежития снова, как и больничная палата, начинают медленно смыкаться вокруг него. Его план «вернуться и всё как раньше» дал первую серьёзную трещину. Махиру на секунду замер, ощущая тяжесть их взглядов и непробиваемую логику их аргументов. Сопротивляться было бесполезно, да и сил на спор не оставалось. Он сдавленно выдохнул, плечи его под повязкой слегка поникли. — Ладно, — тихо, почти неохотно, проговорил он. — Пойду... отдохну. Не добавляя больше ни слова, он медленно побрёл к лестнице, стараясь не выдать, как каждый шаг отзывается ноющей болью в спине. Его силуэт с беспомощно подвязанной рукой казался неестественно хрупким на фоне привычной мощи его фигуры. Трое друзей молча проводили его взглядом, пока он не скрылся на повороте лестничного пролёта. Тишина в холле повисла тяжёлая, многословная. — И что, он правда пойдёт «отдыхать»? — скептически хмыкнул Зейн, скрестив руки на груди. — Отдых для него — это сидеть и смотреть, как другие тренируются, пока его собственное нутро разъедает чувство вины за «бездействие». — Он не может просто остановиться, — грустно констатировал Мирио. — Для него стоять на месте — всё равно что скатываться назад. Особенно сейчас, когда все первокурсники после того инцидента рвутся в бой с удвоенной силой. — Это похоже на тот самый синдром, — аналитично продолжил Зейн, — когда человеку постоянно кажется, что он делает недостаточно. Что все вокруг трудятся усерднее и достигают большего. В его состоянии такие мысли — прямой путь к срыву и новым травмам. Ненджиро, до этого момента молча перебирая прядь своих нежно-голубых волос, вдруг подняла голову. В её глазах, обычно озорных, вспыхнула решимость. — Так, всё ясно, — твёрдо заявила она. — Нельзя просто так оставить его одного наедине с его мыслями. Он будет только корить себя и в итоге сбежит на тренировку с одной левой рукой, лишь бы не «бездельничать». Надо его... оградить. Занять чем-то, что не требует движения. Или просто быть рядом. Чтобы он не чувствовал, что выпал из жизни. — И как ты это сделаешь? — спросил Мирио, с долей надежды в голосе. — Пока не знаю, — честно призналась Ненджиро, но на её лице играла привычная уверенная улыбка. — Но что-нибудь придумаю. Есть одна идея, но ее нужно обговорить с мисс Полночь и Айзаву. Оставшийся день после выписки Махиру провел в своей комнате, в гнетущей тишине. Он лежал, уставившись в потолок, бесцельно листал ленту на телефоне, пытаясь заглушить навязчивую мысль, что время уходит, а он застрял на месте. Каждая минута бездействия отзывалась внутренним напряжением. Утро началось с привычного испытания — умыться и провести необходимый уход за кожей одной левой рукой. Процесс занял в два раза больше времени. Он методично, с привычным ему упрямством, наносил увлажняющий крем на сухую, потрескавшуюся кожу на шее, лице и плече, вглядываясь в своё отражение. В этот момент телефон на тумбочке вибрировал, оповещая о новом сообщении. Парень проигнорировал его, сосредоточившись на деле. Ответил он только тогда, когда уже сидел в такси, глядя на мелькающие за окном улицы. Открыв чат, он с лёгким удивлением увидел имя отправителя: «Тодороки Шото». Неужели тот всё-таки сохранил его номер после фестиваля? Тодороки (08:17): Доброе утро.Это не слишком рано, чтобы выписываться из больницы? Шото выписался раньше него и всех остальных, потом выписался сам Хизаши пока в больнице на данный момент все еще остались два тех паренька, и конечно до Шото уже дошел слух о том что Хизаши видимо выпросился на волю. Махиру (08:34): Нормально всё.Уже в такси. Тодороки (08:35): Такси?Ты уверен, что можешь передвигаться? Махиру (08:35): Еду починить руку.С ней всё будет в порядке. Он почти физически ощущал на себе тот аналитический, оценивающий взгляд Тодороки через экран. Пауза затянулась, и Махиру уже собрался убирать телефон, как пришло новое сообщение. Тодороки (08:37): Понятно. Через несколько дней у нас с некоторыми одногруппниками выходной от стажировок.Мы планируем сходить в город. Если ты не занят и... если хочешь, можешь присоединиться. Махиру нахмурился, перечитав предложение. Выходной? Прогулка? Это звучало как пустая трата времени, та самая, что сводила его с ума. Но где-то в глубине сознания мелькнула мысль о Ненджиро. Она бы точно назвала это «отдыхом» и «нормальным времяпрепровождением», а не бездельем. Возможно, это был шанс хотя бы сделать вид, что он «восстанавливается» правильным образом. Махиру (08:39): ...Ладно.Если ничего не случится. Тодороки (08:39): Хорошо.Я сообщу детали позже. Выздоравливай,Хизаши-семпай. Махиру не стал отвечать, откинувшись на сиденье. Поездка к матери обещала вернуть ему контроль над одной частью его жизни. А эта неожиданная договорённость... что ж, возможно, это была попытка взять под контроль хотя бы видимость своего восстановления в глазах других. Машина миновала последние пригородные кварталы, и за окном поплыл густой, плотный лес. Оживленный городской гул сменился глухой тишиной, нарушаемой лишь шуршанием шин по гравийной дороге. Наконец, такси остановилось перед одиноко стоящим зданием из серого бетона и стекла. Оно выглядело чужеродно, будто гигантская глыба, случайно упавшая с неба и затерявшаяся среди деревьев. — Спасибо, — коротко бросил Хизаши, расплачиваясь левой рукой. Выбравшись из машины, он остановился, чтобы осмотреться. Воздух пах сыростью и хвоей. Он подошел к массивным бетонным воротам, вмонтированным в скалу. Несколько секунд он простоял неподвижно, пока скрытые камеры сканировали его сетчатку и распознавали лицо. Раздался глухой щелчок, и тяжелые створки бесшумно поползли в стороны, впуская его внутрь. Его встретил молчаливый охранник в строгой униформе. Внутри царила почти лабораторная тишина — ни суеты, ни голосов, как в обычной больнице. Чистые, строгие линии, приглушенный свет и запах стерильности. Охранник, не произнося ни слова, повел его по длинному коридору к лифту. Кабина плавно опустилась на уровень «-3». Их путь лежал в большое помещение, разделенное на секции прозрачными звуконепроницаемыми перегородками. За одной из них он увидел её. Кана Хигаши, его мать, в белом лабораторном халате, о чем-то оживленно беседовала с коллегой, женщиной в таком же строгом костюме. Охранник жестом указал Махире направление и тут же удалился. Как только Махиру переступил порог секции, Кана повернулась. Её фиолетовые волосы, уложенные в аккуратное каре, колыхнулись от резкого движения. Увидев сына, она широко раскрыла глаза, и на её лице, украшенном изящной меткой-тату под правым глазом, расцвела удивленная улыбка. — О, куколка моя! — воскликнула она, закрывая расстояние между ними за пару шагов. Несмотря на её невысокий рост, она казалась полной энергии. Она бережно взяла его лицо в свои руки и нежно поцеловала в лоб. — Что же ты так себя не бережешь! — Ай! Ну, мам... — буркнул Махиру, слегка отстраняясь, но в его голосе не было раздражения, лишь смущенная покорность. — Не надо тут «мамкать», — отрезала она, уже переключившись в рабочий режим, её взгляд стал собранным и профессиональным. — Лучше ложись, сейчас посмотрю, что ты со своей рукой натворил... — Она огорченно вздохнула и подошла к панели управления современной кушеткой. Юноша осторожно присел на край, а Кана отрегулировала спинку, чтобы он полулежал. Она ловко помогла ему снять поддерживающую повязку, а затем и футболку. И тут её лицо изменилось. Вся материнская нежность мгновенно уступила место холодному, ясному ужасу профессионала, видящего масштабы катастрофы. Её взгляд скользнул по его торсу, покрытому сине-желтыми пятнами заживающих ушибов и тугим бандажу на рёбрах. Но хуже всего была кожа на правом плече, ключице и шее — та самая, что она знала с его детства. Сеть трещин стала глубже, краснее и заметнее, будто фарфоровая глазурь на изысканной вазе, которую однажды уронили и теперь она вся пронизана паутиной сколов. Она молча провела пальцами по краям одной из самых крупных трещин, и её рука была удивительно твёрдой и без дрожи. — Махиру... — её голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Что случилось на этот раз? — Тебе уже по любому Кейго всё разболтал, — отозвался он, лёжа и уставившись в потолок, пытаясь скрыть напряжение. — Я хочу знать из твоих уст, — её голос прозвучал твёрдо, пока её пальцы летали по интерфейсу сканера. Она не смотрела на него, сосредоточившись на настройке лазеров, которые должны были проанализировать повреждения протеза и общее состояние его тела. Хигаши молчал, пока аппарат гудел и щёлкал вокруг его руки, заливая пространство синеватым светом. Воздух становился густым от невысказанного. — Там был... Убийца Героев, — наконец выдавил он, и его голос стал низким и жёстким, как сталь. — И он... говорил, что знает меня. — он сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он упоминал отца. Этой фразы хватило. Пальцы Каны на панели управления резко замерли. Всё её тело напряглось, будто по нему ударили током. Она медленно, почти механически, нажала на последнюю кнопку и, не в силах стоять, опустилась на стул рядом. Внутри у неё всё сжалось в ледяной ком — старая боль, приглушённая годами, и новая, острая паника. Голова её поникла, и она схватилась за лицо, словно пытаясь удержать его в руках. — Ужасно... — её шёпот был полон отчаяния. — Почему его не поймали раньше... А если бы ты... там... — её голос оборвался, сдавленный ужасом перед тем, что могло случиться. — Мам... — его собственный голос смягчился, услышав её страх. Он повернул голову, чтобы встретиться с её взглядом. — Всё хорошо. Я здесь. Теперь он точно не будет на свободе. — Последнюю фразу он произнёс снова твёрдо, почти сурово, вкладывая в неё всё своё обещание и волю. Это была не просьба о утешении, а констатация факта. Кана медленно опустила руки с лица. Её глаза, блестящие от непролитых слез, были полны невыносимой материнской боли. — Он говорил о Сейро? Что именно он сказал? — спросила она тихо, её голос дрогнул на имени погибшего мужа. — Мам... тебе лучше не знать, — тихо, но твёрдо проговорил Махира, глядя куда-то поверх её головы. — Правда. Ты не захочешь слышать те слова. Он сглотнул, чувствуя, как по его спине, под бинтами, будто снова пробежала та самая ледяная волна ненависти и боли. Ей не стоит слышать те слова, которые сломали Махиру в тот момент. Тишина повисла в стерильном воздухе, тяжёлая и густая. Кана несколько секунд сидела неподвижно, глядя в пол, а затем резко, почти порывисто, провела рукой по глазам, смахивая предательскую влагу. Когда она подняла голову, на её лице снова сияла привычная, лёгкая улыбка, будто последние несколько минут и не было вовсе. — Так-с, — проговорила она бодрым тоном, поворачиваясь к монитору с результатами сканирования. — Аппарат готов, и, как я и предполагала, новостями нас не балует. Парень молча смотрел на неё, чувствуя фальшь в её голосе, но понимая, что это её способ справиться. — Мышцы плечевого пояса и спины в состоянии хронического спазма, сухожилия воспалены, — она щёлкнула языком, демонстративно показывая на цветные участки на 3D-модели его тела. — Старый протез, конечно, молодец, что столько продержался, но свою роль в этом безобразии он тоже сыграл. Нагрузка распределялась неправильно. Замена неизбежна, куколка. Она обернулась к нему, и её взгляд стал твёрдым и профессиональным, без намёка на недавние слёзы. — Но прежде чем я начну вживлять новое крепление, мне нужно всё это зажатое безобразие как следует расслабить и привести в порядок. А для этого... — она выдержала драматическую паузу, — тебе предстоит окунуться в наркозный сон. Ненадолго. Процедура болезненная, и я не хочу, чтобы ты чувствовал каждый мой инструмент. Вопросы? Она сказала это так, как будто сообщала о чём-то само собой разумеющемся, даже не спрашивая, болят ли у него эти мышцы. Она и так всё знала. Её сын никогда не жаловался, но она читала боль в каждом напряжённом движении его тела, в каждой микроскопической трещинке на его коже. Хигаши лишь молча кивнул, смирившись с неизбежным. Спорить с матерью, когда она была в таком режиме, было бесполезно. Кана мягко, почти невесомо, наложила на его лицо прозрачную маску. Пахло пластиком и чем-то чуть сладковатым, химически чистым. — Глубоко и ровно, куколка, — её голос донёсся будто сквозь лёгкую пелену, уже теряя чёткие очертания. — Просто закрой глаза. Я здесь. Он послушно сделал медленный, глубокий вдох. Сначала ничего не произошло. Затем лёгкая тяжесть начала разливаться по телу от кончиков пальцев, смывая остатки напряжения в плечах и спине. Второй вдох — и звуки стали приглушёнными, отдалёнными. Гул аппаратуры превратился в ровный, монотонный гудящий фон. Яркий свет ламп над головой расплылся в сияющее размытое пятно. Третий вдох... и мыслей больше не осталось. Тяжесть стала приятной и всепоглощающей, словно тёплые воды океана уносили его вглубь. Последним, что он успел почувствовать, было лёгкое прикосновение материнской руки к своему запястью — якорь, соединяющий его с реальностью, который вот-вот должен был отпустить.