The last heiress

      Вечером в Лондоне становилось прохладнее. И хотя было лето, по улице развивался стылый воздух, побудивший Киллиана включить обогрев в машине. Деви смотрела в окно, изучая английские улочки, которых до этого раньше не проезжала: дорога в некоторых местах выложена из камня или большими плитами, что придает местности какой-то старины; фасады домов выглядели совсем иначе, не как в Хампстеде, они сделаны по-художественному, все в белом цвете, поэтому даже самое неприметное здание казалось особенным; все жилые дома были разного цвета, некоторые еще реставрируют, но картина уже складывалась. По дороге идут жители района: кто-то после работы с кофе в руках, кто-то гуляет собаку, а кто-то собирается на важную встречу. На город опустился привычный туман, а небо застилало темными тучами. Деви нравилось наблюдать, анализировать, делать выводы, прежде чем действовать, но иногда эмоции опережали мысли и она поступала необдуманно. Такая смесь двух противоположных черт: рассудительность и вспыльчивость. Влажность на улице повышалась, от чего у девушки завивались волосы в объемные блестящие кудри, подчеркивающие ее красоту еще сильнее.       В голове стали всплывать недавние события: странный сон, в котором ее действия оборачивались против неё, силуэты в машине. Интуиция подсказывала об одной ужасающей мысли, что всё это как-то взаимосвязано. Но это не вызывало у нее страха или озабоченности, наоборот, в сердце чувствовался какой-то трепет, не поддающийся контролю. Еще одной загадкой для девушки был некий «дом Кхан». Конечно, она знала, что её мама выросла в Лондоне, но где — никогда не говорилось. По пути в машину предпринимались попытки узнать, что всё это значит: почему этот фамильный дом скрывался и она узнает о нем будучи только совершеннолетней? Зачем они едут именно туда? Но Амала молчала, а Киллиан боялся что-либо сказать без ее одобрения, будто сболтнет не того. Деви склонила голову к окну, всё больше погружаясь в свои мысли, пока резкая остановка машины не вывела ее из этого состояния. Она сразу же отстегнула ремень безопасности. — Решил уже добить обеих? — с непоколебимым спокойствием задала вопрос Амала, разворачиваясь назад, чтобы проверить дочь. — Да чтоб его! Извините, этот мужик вылез совершенно неоткуда! — он почесал голову, а после схватился за руль. — По-хорошему выйти и напомнить ему, когда следует переходить дорогу и… — Достаточно, Киллиан. Пока я не передумала, довези уже нас… — она всё также безмятежно отвечала, переведя взгляд на дорогу.       Лайтвуд продолжил ехать, свернув на одном из переулков с каменистой дорогой, от чего стало немного потрясывать. Деви приложила руку к оконному стеклу и выпрямила спину, попытавшись разглядеть новые дома, но туман стал сгущаться, поглощая здание за зданием. Она рассматривала еле виднеющуюся архитектуру и как прекрасно ложится на нее мгла, будто так и задумано. Завораживающе. — Давно такого тумана не было, — подметила она, но диалог не поддержали, оставляя ее в своих размышлениях.       Когда два взрослых молчат и включают серьезность, любой заподозрит неладное. — Эй, мне что, разговаривать с самой собой? — она передвинулась на центральное сиденье и наклонилась вперед, чтобы оказаться между Амалой и Киллианом. — Дев, мы уже скоро приедем, — мужчина остановился на светофоре и повернулся к ней. — Такая неугомонная, — а после посмотрел на Амалу, — в кого же она, интересно?       Лёгкая ухмылка на его лице лишь вызвала презрение у обеих Вайш: старшая переживала и не знала, какие слова подобрать в предстоящем разговоре, младшая просто раздражалась, когда ее сравнивают с матерью.       Амала дергала себя за рукав рубашки, стараясь не показывать, на сколько ей тяжело в данный момент. Каждый раз прикрывая глаза, она видела ту пожилую женщину из больницы, а в ушах проносилось «Басу». Эту фамилию она давно не слышала, да и не собиралась слышать вовсе. И каково было ее удивление, когда какая-то старуха стала шептать это. Таким ее давно не удивишь: в Индии за ней гонялись звери и похуже. Вот только ключевое здесь — в Индии, а сейчас они в Англии. Семь тысяч триста восемьдесят пять километров, разделяющих эти два государства, непостижимые цифры даже спустя столько времени. Почему это происходит здесь, в Лондоне? Что должно было произойти, чтобы она снова поддавалась ведениям? Но еще больше её напрягало возвращаться в дом, куда нога не ступала многие годы. Она глотнула больше воздуха и старалась не вдаваться в воспоминания. Возможно, из-за интереса Деви к Индии ее воображение не на шутку разыгралось. По крайней мере, она хочет в это верить. — Приехали, Мала, — произнес Киллиан, разблокировав двери авто.       Окна машины совсем запотели, поэтому Деви смогла что-то увидеть только открыв дверь и выйдя наружу. Перед ней был высокий двухэтажный дом квартирного типа. Он располагался между двумя белыми жилыми зданиями, но выделялся другой выкладкой и цветовой гаммой: темно-бордовый цвет стен, венцы были из дорогого дерева, похожего на сандал или палисандр, а фасады выполнены в викторианским стиле, что присуще многим старым районам Лондона. И тем не менее этот дом бросался в глаза сильнее всего, особенно его двери. На них висел пережиток прошлого — никелевый кнокер в форме льва.       Амала нехотя вышла из машины, опуская ноги на землю. Но только встав, захотелось вернуться обратно. Она чувствовала энергию, исходящую из этого дома. Это ощущение пронзало все тело, а на кончиках пальцев пробегали маленькие электрические иголочки, что заставили сжать руки в кулаки. «Ты сможешь», — подумала она про себя, стиснув зубы. Она сделала шаг вперед и взяла дочь за руку, от этого ей всегда становилось спокойнее, разливалось приятное тепло, это была истинная связь матери с дочерью. По крайней мере, ей так казалось.       Деви сильнее сжала руку мамы, так как, чем ближе они подходили к дому, тем сильнее она чувствовала завязывающийся узел внизу живота. Казалось, что ее сейчас стошнит. Последствия пожара? — Я останусь здесь, — Киллиан полез в карман, нащупывая сигареты. — Вам есть что обсудить. Если что — зови.       Женщина почти незаметно кивнула и поднялась вместе с Деви по ступенькам. В другой руке она держала уже заранее подготовленный ключ. — Забавно, всегда носила его с собой, — усмехнулась она. — Что-то мне не позволяло отпустить часть этой жизни…       Деви следила за действиями мамы, вдыхая побольше воздуха, готовясь, будто за дверью его не будет. Амала неуверенно, с дрожью в руках вставила ключ в замочную скважину и повернула его два раза, после чего дверь открылась сама. Такие механизмы давно устарели и не пользовались спросом в Лондоне. Неохотно переступив порог двери, она сразу же отошла в бок, пропуская в дом дочь. Зайдя внутрь, она не смогла сдержать удивление: — Это целый дом? — охнула девушка. — Здесь все дома такие, — Амала сняла свой пиджак и повесила на вешалку у двери. — Раньше на этот район не было спроса, поэтому здания выкупались и переделывались под целый дом. Почти все здания принадлежат одному владельцу.       Деви, словно годовалый ребенок, только научившийся ползать, направилась вперед, но рука матери, перегородившая путь, не дала ей этого сделать: — Обувь? — приподняла она бровь, немного отталкивая девушку назад. — Зачем? — Сана тебе не всё рассказала о индийских нормах? — съязвила Амала.       Деви цыкнула и поспешно сняла кроссовки, откидывая их в сторону стены. Глаз Амалы слегка дёрнулся, но говорить что-то она уже не стала. Аккуратно освободив себя от каблуков, она встала голыми ногами на деревянный пол, имеющий все признаки износа. Она посмотрела вниз и заметила выжженное пятно на деревянном полу. Это заставило ее улыбнуться и вспомнить ситуацию двадцатипятилетней давности: она только поступила в университет и вернулась домой с официальным письмом о зачислении, как застала Кирана в центре коридора, разводившего костер из спичек и бумаги, так как мама не разрешила ехать ему в летний лагерь. Она успела поймать семилетнего мальчугана быстрее, чем он поджег лист, но янтарная спичка выпала из его рук и прожгла насквозь пол. Вонь от жженного дерева стояла еще час и ей пришлось закрывать эту проблему покупкой ковра на все сбереженные в тот момент деньги. Бабушке он понравился, а мама так ничего и не заподозрила. Возможно, будь она жива, в доме сделали бы перестановку, а может ремонт, и эта маленькая дырочка стала виднеться из-под разноцветной плетёной ткани. Но сейчас Амала стояла там одна, а ковёр брат забрал к себе в новый дом. — Мам? — из кухни донесся голос дочери.       Женщина пришла в чувства и направилась к ней. По пути она обратила внимание на прохладу в доме. Стоит разжечь камин.       Деви уже разглядывала все возможные картины и реликвии, висевшие на стенах. Они все были в пыли: за домом давно никто не следил. Смахнув грязь с стекла, в одной из картин прорезалось чье-то лицо — это был портрет. Деви разглядывала его как дорогую старинную шкатулку, единственную в своем роде, редкую вещь. — Твоя прабабушка — Индира, — вставила Амала и подошла к крану, чтобы намочить какое-то лохмотье, похожее на тряпку. Столько лет сюда не заявляться, но все равно платить за наличие электричества и воды… — Она… такая красивая… — прошептала Деви, непроизвольно приоткрыв рот от удивления. — Безумно красивая, — дополнила ее женщина, придав этим словам двоякий смысл по инерции. Она подошла к картине и протерла влажной тканью, оставляя на стекле разводы, а Деви закончила уже сухим концом тряпки. Больше на портрете не было серого пыльного слоя, заслоняющего всю прелесть и качество работы, написанной каким-то индийским художником, имя которого невозможно было прочесть. Картина была очень детальна: завитые пряди темных, немного посидевших волос лежали не слишком аккуратно, где-то прилипли к лицу, но смотрелись на столько реально, без наигранной красоты; кожа была передана теплым смуглым оттенком; на лбу красовался классический бинди, подчеркивающий возраст женщины. — У меня столько вопросов… — Знаю, — тут же перебила Амала, проведя рукой по деревянной бордовой раме, — знаю.       Сердце юной девушки билось сильнее, чем когда-либо. Она чувствовала накатывающие волны страха, стоящие гигантским комом в горле. Где-то между ребрами чувствовался холодный трепет. Ей хотелось узнать абсолютно всё, особенно, если это поможет в расследовании убийства отца. — Моя прабабушка, — снова обратила внимание на картину, — она умерла от какой-то болезни? — Можно сказать и так, — женщина открыла ближайшую дверцу шкафа в поисках кружек, — у нее были проблемы с памятью, официальный диагноз — шизофрения. «Снова врешь, Амала». — Разве такие болезни не являются предрасположенностью в роду?       Амала слегка улыбнулась, понимая, что в их роду и не такое найдешь: — Да, но на генетическом уровне, — наконец достав две запыленные красные кружки, произнесла она. — Если в жизни не будет никакого триггера — патология не активируется.       Внутри Амала сама себе удивлялась: как искусно она придумывает на ходу всякий бред. Конечно, шизофрения звучит гораздо лучше, чем проклятие рода и схождение с ума на старости лет. О таком даже в тридцать не готов узнать, а тем более поверить. — Смотри, что я стащила, пока ты была в регистратуре! — Деви достала из сумки несколько пакетиков чая, радостно шурша и покручивая их в воздухе.       Повода гордиться тут нет, но Амала испытывала в этот момент именно это чувство. Это ей напоминало саму себя. Впервые за долгое время, она искренне улыбнулась, но тут же отвернула голову: к глазам подступили слезы. — Мам, ты чего? — девушка с недоумением подошла к матери и посмотрела ей в глаза. — Ты что, так расстроилась из-за украденного чая? Я была там как пациент, не думаю, что Лима разозлилась и… — не успев договорить, она оказалась в крепких объятиях.       Горло немело. Она обняла маму в ответ, но совсем не понимала причины этой сентиментальности. И объятия были совсем не такие: тяжелые, молчаливые. Только небрежные всхлипы и глубокое дыхание разбавляло тишину. Из-за близости она слышала и будто чувствовала, как больно бьется ее сердце. — Ты его копия, — прошептала Амала.       Девушка опустила руки, застыв на месте. — Что? — спросила, чувствуя, как внутри все оцепенело, а в ушах слышится уже собственное порывистое сердцебиение. — Я впервые это говорю тебе, но ты его копия, — она стала ещё тише, будто с каждым предложением ее покидают силы, — Каждое твоё слово и действие несет в себе его частичку. Ты выглядишь как он: такие темные волосы, — Амала провела рукой по передним прядям, поднимаясь к лицу, — пухлые губки, ямочки, — улыбнувшись сквозь слезы, она пошла еще выше, — глаза у тебя смесь шафрана и оливки, словно хамелеоны… Когда ты злишься они зеленые, как у змеи, а когда радуешься — золотистые…       Подобрать какие-то слова было тяжело. Амала смотрела на свою дочь и ей было так больно, так страшно. В ней боролось два чувства: любовь и ненависть. Как столь красивое создание человека можно презирать? За что она это делала? Признаться, ей самой не хотелось отвечать себе честно на эти вопросы, так как все очевидно. — Ты меня ненавидишь, — вымолвила Деви, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы хоть как-то успокоиться. — Нет-нет… нет… — ответила Амала, обхватив ее лицо уже двумя руками, — не говори так никогда. — То, как ты говоришь о папе, смотришь на меня… Я знаю, что очень похожа на него, и что тебя это отталкивает, — она поджала губу, запрещая себе плакать. — Но я не он… я отдельный человек со своими мыслями и желаниями, мама. — Я знаю, — она прижалась к ней лбом, нашептывая: — Поэтому и боюсь. — Боишься чего? — Что ты не он, а я, — произнесла Амала, отвернувшись от дочери.       Трудно признаваться самой себе в таких вещах. За её спиной немало поступков, которые хотелось бы забыть, либо вообще сделать всё по-другому. Но прошлое не изменить, остается мириться с последствиями в настоящем. Настоящее смотрит на нее сейчас и хочет знать о прошлом. Но если раскрыть все карты сразу, будущее изменится. А будущее — это Деви, и последнее что нужно ее матери, это показать те стороны, что могут у нее быть. — В каком смысле ты? Я совсем не понимаю… — Есть вещи, которые нельзя объяснить научно.       По голове будто ударили молотком. На мгновение в голове у Деви возникло ощущение дежавю, словно такое уже кто-то говорил. Нервно перебирая пальцами, она спросила: — И что же это за вещи? — Индия, а в частности Западная Бенгалия, откуда я бежала с твоим отцом уже беременной, чтобы спасти тебя… — От чего же ты меня спасала? — лицо Деви напряглось, а ноздри раздулись из-за приступавшей ярости. — От людей, что хотели мне зла. От тех, кто пытался убить меня и Рейтана. Эта страна полна порочных, алчных людей! Убийц! — сбитое дыхание женщины не позволяло ей говорить внятно: эта тема до сих пор для нее больная. — Ты сама слышишь, что говоришь? — налив в кружки закипевшую воду, Деви разодрала пакетики с чайной заваркой. Она агрессивно плюхнула их в воду, встав в свою обычную недовольную стойку напротив мамы. — Тебе будет тяжело это понять, Деви, я не знаю с чего начать… — Самое главное — начать, помнишь? Так говорил… — Папа. Да. Он всегда так говорил, когда я чего-то боялась.       Непростой разговор сгущал обстановку: хотелось замолчать и никогда больше не пытаться говорить. Деви беспокойно смотрела на маму: стоит ли ей подождать, или настоять на продолжении? Внутри всё сжималось, ведь у Амалы до сих пор не высохли щеки от слез.       Решив, что тишина сама собой не рассосется, она все же попыталась заговорить первой, но женщина тут же ее перебила: — Я расскажу тебе, что происходит. А также расскажу, какая твоя настоящая фамилия. — По тому, куда мы приехали, можно и так понять, могла бы меня и удивить! Логично, раз это дом «Кхан», где ты выросла, то твоя девичья фамилия так и звучит. А значит — и моя тоже. Но если уже на то пошло, я — Вайш, и всегда ей буду…       Амала громко вздохнула, уже несколько раз пожалев о начатой теме. — Обещание, данное в невежестве, не имеет значения. — прозвучало на бенгальском. После речь продолжилась на английском: — Я искренне рада, что ты так считаешь, но фамилия Кхан не моя и не твоя.