The last heiress

— Мы приезжаем в дом, который ты называешь домом семьи Кхан, но с фамилией мы никак не связаны. Ага, поняла. — девушка покрутила головой, как бы намекая на всю абсурдность услышанного. — Мне очень тяжело собраться с мыслями, Деви, — Амала потрогала шершавую сторону кружки, сильнее сжав ее, — я старалась избегать этой темы всю твою жизнь, надеялась, что ты захочешь быть нормальным подростком. — Кто же знал? — иронично ответила она.       Знали абсолютно все, включая Амалу. Но признаться в этом — словно подписать смертный приговор. Еще при побеге ее терзали сомнения: правильно ли она поступает, стараясь скрыться от прошлого. Весь ужас что она видела, всё то безобразие, она до сих пор видит через раз во снах. Она не смогла забыть ничего из того что видела: куча окровавленных трупов, лежащих друг на друге, ритуальная бойня и страх, страх, страх. Страх потерять здесь кого-нибудь важного: брата, любимого, друзей. Страх сойти с ума, не остановиться, убить всех вокруг, а после оглянуться и наконец-то встретиться лицом к лицу с последствиями. Этот страх заставил ее при первой же возможности взять всё в свои руки и убежать как можно дальше. Она понимала, что в Англию за ней никто не последует: в те времена отношения двух государств не позволяли вот таких «разъездов» к друг другу, а Калькутта развивалась автономно от британского правительства.       И всё же спустя 15 лет объявился некто и заставил Амалу вспомнить на сколько она бессильна. Отказавшись от своей фамилии, она лишилась всякой надежды на уважение с индийской стороны, в особенности, со стороны семьи Дубей. Такое у них не прощается. Отказаться от своей судьбы приравнивается к измене. Поэтому, она и не рассчитывала на их снисходительность к себе, а уж тем более к бывшему аватару, что предпочел смертную своей силе и обязанности служить во благо культа. Счастье от рождения дочери так переполняло ее, что она забыла об осторожности, забыла о том, что её поступки всё еще непростительны для многих. Полностью ударившись в материнство, она поверила, что все может быть иначе и у них будет простая жизнь. И даже семейное проклятие перестало тревожить ее так сильно, ведь её окружала такая светлая, прекрасная, будто бы божественный цветок, Деви. Ей хотелось назвать ее как-нибудь по-другому, удариться в английские традиции, там столько красивых и звучных имен! И всё же, Джотсана назвала свою дочь индийским именем, хоть и мужчину выбрала с английским происхождением. Поэтому Амала не стала отказываться от этой частички своего прошлого, продолжив, если это так можно назвать, традицию.       Из-за слабости, что она проявила, погиб человек, которого она называла другом и возлюбленным. Из-за невнимательности, она и не заметила неладное. Сколько раз она винила себя за всё случившееся? — Мам? Ауу… — привлекает её внимание Деви, махая руками напротив лица.       И только чай, начавший капать на колено из-за наклона кружки, заставил ее очнуться. Амала вздрагивает и ставит его на стол. Переведя взгляд на дочь, она сказала: — То, что я сейчас расскажу, может полностью изменить твое отношением ко мне, к нашей семье… — Обещаю. — она берет маму за руку, крепко сжимая ее, от чего по венам будто начинает проходить успокаивающее, колышущее тепло. — Я не отвернусь, клянусь. Я знаю, ты скрываешь много… — поворачивает голову к стене, будто начав разговор с портретом, — У тебя были причины скрывать. Но и у меня есть причины узнать, ты сама знаешь… — От того и больно. — Амала подходит к дивану и берет в руки толстый вязаный плед. — Стоило сюда приходить хоть раз в пару месяцев…было бы не так…пыльно. — она взмахивает тканью, от чего начинает сильно кашлять. Но после того, как пыль улеглась, садится на диван и подзывает к себе рукой дочь. — Когда-то давно я работала индологом. Точнее, работой это вовсе не назовешь, ведь так сложились обстоятельства. — Деви внимательно смотрела на Амалу, изучала ее взгляд, следила за уголками губ, стараясь не пропустить ни одной детали. — Меня, неопытную, только выпустившуюся с университета девчонку, распределили заниматься криминальной серией убийств в Индии. Тогда я просто не могла отказаться, думала, бывает же только раз в жизни… — говорила она с трудом, ей словно мешали. А в голове голос звучал непривычно: ударения съедались, проходя эхом по всему мозгу. Защитная реакция на воспоминания. — Там я познакомилась с Лимой и Киллианом. И с… — С папой… — перебила Деви, — прости, я просто…ну…прости.       Амала вздохнула и продолжила: — И с папой. Рейтан в тот момент был нашим гидом и переводчиком. Я знала хорошо только хинди, на бенгальском говорила бегло, а в тот момент он мне очень был нужен. Он владел всеми языками, знал больше всех нас… и тем не менее, в расследование не лез. Только наблюдал. Мы с ним стали чаще видеться, хоть он и казался холодным, отстраненным, на это были причины… — Пока что ты рассказываешь мне драматическую историю вашего знакомства… — Убийства были ритуальные, — вкинула Амала, точно также перебив девушку, — ты же читала что-то? — Д-да… — сглатывая, отвечает та. — Всё время, что я там находилась, меня постоянно мучали ведения, я будто сходила с ума! — её глаза становятся шире, а рот слегка приоткрывается. Будто она вновь всё это проживает, раз за разом. — Я познакомилась с влиятельными людьми, которые изначально знали о моем приезде, более того, спланировали всё так, чтоб именно я приехала в Калькутту…       Больше Деви не перебивала. Она всё еще сжимала руку матери, не давая ей возможности стать чрезвычайно эмоциональной. Но на ее лице прослеживалось недоумение. — Мною вертели как хотели, обманывали меня с самого начала. Рейтан знал, что приеду именно я. Он знал, чем всё может закончится, и закончилось это… — Мной? — выпалила девушка. — Ты — отдельная история, Деви. Закончилось всё очень плохо. Убийства, которые происходили в городе, как я уже сказала, были ритуальными. Люди погибали из прихоти дюжины, возомнившей себя королями в этой сумасшедшей части Бенгалии. Они самостоятельно убивали людей во имя Богини Кали.       Резкий импульс бьет обеим в виски, но он на столько крохотный, непримечательный, что этому даже не уделили внимание. Вот только дыхание у юной Вайш сбилось, стало подрагивать, так несвойственно и необычно. — Многие знают эту Богиню, как ответвление Богини Дурги, считают ее кровавой и бессердечной. Кто-то предпочитает обожествлять ее до независимости от всех Богов, как отдельную личность… Я же придерживаюсь того, что ее лучше не почитать, а уж тем более не поклоняться ей. Её история печальна, опасна, и вся пропитана ненавистью и местью. В ее честь убивают людей, не только виновных, по их мнению, но и обыкновенных горожан, кто попался под руку или был неугоден. Сила, которой она владеет, коварна. — Каких людей? В почитание Богов входит, разве что, жертвоприношение куриц. — наивно констатируя, девушка меняется в лице: — Только помешанный мог бы убить человека, абсурд… — Именно это я и пытаюсь тебе донести. Абсурд! Как можно убить человека?! Я задавалась этим вопросом столько раз, даже не сосчитать… К сожалению, существуют отдельные виды богослужения творцам жизни. Один из этих способов, самый эффективный по мнению некоторых — жертвоприношение. В мире есть люди настолько влиятельные, богатые, избалованные властью, что готовы на все, лишь бы человеческие жертвоприношения, пусть и подпольно, но сохранялись — Деви, не отвлекаясь, стала подкусывать кончик языка, не веря в то, что сейчас слышит. «Неужели, мой сон так и не закончился?». — А в некоторых городах их деньги и господство просто не давали выбора — место было под контролем, а значит, на их выходки просто закрывали глаза. Эти люди, они верят во всемогущество божества, напоенного человеческой кровью… Великие индийские семьи, или, как принято называть, дюжины. — У меня не складывается в голове, как в этой истории оказалась замешана ты и папа…       Руки уже вспотели до невозможности, поэтому Амала высвободилась и схватилась ими за одеяло, ища новую ментальную опору для продолжения диалога. Челюсть начало сводить. Она смотрела прямо на дочь, чьи глаза уже и так расширены до невозможности, казалось, ее уже ничего не удивит. «Не говори, не говори, не говори». — Мне принадлежит…принадлежало место в дюжине.       Тишина полностью охватывает целый дом, пронизывая холодом каждую щель, каждый уголок. Амала сжимает зубы еще сильнее от напряжения, ей хочется кричать. Нет, ей хочется просто заистерить. Она бы сейчас с удовольствием провалилась под землю, упала в девятый круг ада и с удовольствием искупалась в кипящей смоле. Но вместо этого она глядит на своего ребенка: такого оробевшего, не уверенного в том, что слышит. — Что ты сказала? — произносится где-то на фоне, ведь Амала уже не понимает сама, что говорит, а что еще придется сказать.       Тело бросает в жар, хотя погода сейчас противоположна этому явлению, а по полу старого дома звучно веет холодом. Ноги не слушаются, от чего приходится положить руки на колени и надавить, дабы не дрыгаться бесконтрольно. — Фамилию Кхан взяла моя бабушка, бежав из Индии. Но её настоящая фамилия — Басу. Моя фамилия — Басу. — на лице вырисовывается чувство омерзения от своих же слов, — Наша семья была изгнана из Бенгалии еще до моего рождения, за отказ в послушании другому влиятельному дому. Я и Киран — последние наследники этого рода. Ты являешься частью… — мерзость с лица не исчезает, — его частью.       Рот у Деви уже без каких-либо попыток сдерживаться был полностью открыт. Она не верила своим ушам. Но волновало ее совсем другое: — Папа тоже был частью дюжины, убивал людей? Его за это убили? — Деви, пожалуйста. — Амала подвигается к ней еще ближе и притягивает кружку чая, чтобы та немного успокоилась. — Нет, нет. — она отскакивает с дивана, пятясь назад, ближе к окну. — Отвечай.       Амала вспоминает, как нашла свою дочь в луже крови в 15 лет, повторяющую одни и те же слова. Ей стало не по себе. Она молчала, не знала, что делать дальше. Это ведь даже не половина того, что она рассказала. — Нет, не убивал, никогда. — слетело с ее уст. — Деви будто на момент стало легче, но это был буквально только один из тысячи вопросов, — Он не был частью дюжины…скорее, он был их…слугой. Слугой одной важной в этом деле семьи. Люди, что занялись моим приездом туда, хотели выдать меня замуж за кровожадного, алчного, безумного человека… С которым раньше тесно общалась моя мама, бабушка… Раньше у нас…у них были отношения. Но из-за невменяемости многих правил, они бежали из страны. За что поплатились жизнями в той или иной форме… — Поплатились… — повторила за ней Деви. — Папа поплатился за счастье с тобой. — вырвалось наружу.       Эта фраза метеоритом пронеслась сквозь Амалу. Внутри всё горело, она горела заживо. — Это громкие заявления.       Вспоминая произошедшее, даже в мыслях, Амале никогда не хватало смелости признаться в том, что всё могло так сложиться именно из-за их союза. — Не громче твоих слов о причинах смерти папы.       Подумала — сделала. Или наоборот? Только после сказанного, Деви поняла, на сколько ее слова прозвучали грубо. Не то, что бы это можно произнести с другой интонацией и от этого поменяется смысл, но они обе горюют и не в праве жалить друг друга. Не отвечая на жестокость жестокостью, Амала выждала минуту и произнесла: — Так будет безопаснее — верить, что он умер из-за болезни. «Сказать это вслух оказалось еще хуже, чем просто подумать о таком. Что я творю?» — подумала Амала, отведя в сторону взгляд.       Не одной ей было мерзко от этих слов. Деви отдернулась от подоконника и подошла ближе к маме. — Где же эта безопасность, когда его нет рядом… — срывается с ее губ тихим, расстроенным голосом, почти шепчущим. Разум блокирует плохое, а минувшие годы отнимают четкие воспоминания. Смертельная картина оставляет за собой лишь некоторые фрагменты: машина, авария, кровь, много крови, крики… — Ты помнишь, как это было? — она смотрит на мать сверху вниз, а ее глаза тут же меняются из-за выглядывающей вечерней луны, просачивающейся через пыльные жалюзи. Они приобретают будто бы волшебный, фиолетовый оттенок. Но видимо, это всего лишь блики, — Я хочу не помнить, но каждый раз, закрывая глаза, я вижу кровь. — Деви, пожалуйста, не надо… — мотает головой та. — Я вижу его лицо. — перебивает она. — Он смотрит на меня, говорит что-то, но я в таком потрясении, еле слышу его слова, — голос становится приглушеннее, от каждого слова становится хуже, будто ее сейчас вырвет. — Он, кажется, говорил про лот… — Деви, хватит. — Нет! — топает ногой, словно маленький импульсивный ребенок, и фыркает в сторону мамы, — Я там была, всё помню! Ты не хочешь признавать… Сколько можно лгать самой себе? Его убили! У-Б-И-Л-И. — произносит четко, по буквам, почти давясь от этого. «До чего плохо… И жарко…»       Амала пытается подойти к ней с чертовой кружкой чая, но та лишь уворачивается от ее объятий. — Ты видела мою комнату, видела мои наработки? Я до ночи не спала, изучала материалы. Я не могу… — она снова подошла ближе к подоконнику, опираясь на правую руку, — не могу дышать, есть, ходить, жить с мыслью, что его нет… — подступают первые слёзы, а дыхание забивается с каждым вдохом и выдохом, — жить с мыслью, что убийца на свободе…живет полной жизнью, отняв чужую. Я хочу знать правду, хочу найти этого человека! И если он ставит власть и богатство выше жизни, то… — И что же потом?! — резко вскрикнула Амала, — Что потом?! Накажешь его? Позвонишь в полицию и предъявишь им доказательства в виде чего? — та лишь отворачивается, не желая слушать, — Приведешь его за руку, и он сдастся с поличным? — Амала разворачивает к себе Деви грубым рывком, заставляя посмотреть ее себе в глаза, — Если бы так можно было, я давно бы это сделала. Ты не знаешь, во что хочешь ввязаться, не понимаешь какие могут быть риски! — Киллиан поможет… — Киллиан?! — с издевкой спросила она, истерично начав смеяться. — Ты и его хочешь сюда вписать?! — Он же бывший атташе, он может знать… — Ох, — захохотала Амала, уже не сдерживаясь, — он знает, поверь мне! Он знает, что правила таким регионам Индии как Западная Бенгалия не писаны! И знает, что полиция нам не поможет! Правосудие не случится из-за веры в чудо или твоих корыстных убеждений! Ты думаешь, один звонок в департамент, и они отправят кучу военных разводить войну с бенгальцами? Не будет такого, открой глаза!       И она открыла. Открыла так широко, что можно было увидеть выступающие лопнувшие капилляры. Её влажные ресницы прилипли одна к другой, создавая эффект невинного, холодного взгляда. Но в этом холодном взгляде было что-то пугающее, навевающее плохой, очень плохой исход…

***

— Исторически сложилось, что Индией пытались править англичане… Не могу сказать, что они правили, тут больше подойдет пытались. Они брали хитростью и хорошей экономикой. Вот только совершенно не знали, как жители сложены сердцем. Они страстно любили власть и безумно не любили подчинение. И даже завися полностью от другого государства, но формально оставляя свои титулы, они планировали восстания… Это были тяжелые, но захватывающие времена… — Вечно ты со своим самомнением! — с улыбкой на лице, говорит девочка, дергая длинноволосого мужчину. — Это почему же? — Всегда говоришь так, словно видел всё собственными глазами! Ни в одном учебнике так искусно не пишут, а ты мне за чаем рассказываешь…       Мужчина по доброму улыбнулся, показывая ямочки на щеках. Эта улыбка всегда заставляла девочку понервничать. «Чего это он так улыбается?» — Деви?       Улыбки больше нет… — Деви?       Где она? — ДЕВИ!

***

— Деви!       Туман в голове проясняется и она снова здесь, в пыльной темной комнате. Кажется, что в глазах пустыня. Больше нет слез, больше нет боли или сожаления. Здесь — в доме — было все по-прежнему, пока Деви не пришла полностью в себя и не посмотрела на маму…       Кружка, что еще секунду назад была у Амалы, вдребезги лопнула, ошпарив ей все руки. Куски стекла впивались в ладони, а кипяток обжог не только верхнюю поверхность, но и открытые, набухающие раны. Они пульсируют вместе со стеклом, наливая руки кровью. Деви ужаснулась, не понимая, как это могло произойти.       Она судорожно потянулась к маме, будто своим прикосновением хотела отнять эту боль. Амала просто не двигалась, изредка повторяя имя дочери. Это обычная кружка могла прослужить вазой для цветов или подставкой для зубных щеток, но сегодня стала орудием пыток — именно так ей хотелось описать боль, которую она чувствовала. — Мамочка, — вырвалось у Деви, после чего она отпустила ее руки и стала бегать по комнате, попутно заглядывая во все возможные шкафчики.       Потрясенная Амала опустилась на диван, рассматривая на полу алые пятна на ковре. Обычная кружка заставила ее открыть один из замков своего разбитого сердца, ей хотелось лопнуть точно также, как эта посудина. Во внутренний стержень, приросший к ней за годы скорби, не позволял ей пуститься во все тяжкие, расплакавшись на глазах у дочери. — Прости, прости, мамочка, — девушка подбежала к ней с бинтами, — прости, прости…       Она совсем не имела понятия, что ей делать: в коже торчало стекло, из которого до сих пор сочилась кровь. «Что нужно сделать: достать стекло? Просто приложить вату? Налить туда пероксид? Всё и сразу?». Но не успела она дотронуться до ран, как раздался знакомый голос: — Черт бы вас побрал! — влетает Киллиан. — Что здесь такое? Амала?!       Он подбегает к ним с другой стороны дивана, где нет стекла, и садится рядом, осматривая раны. — Вы что, играли в волейбол без мяча?! Совсем уже обезумели обе?! — зная, как они собачатся с друг другом, тяжело предположить что-то другое. — Кружка в руках лопнула…должно быть, я перекипятила воду…       Лайтвуд помотал головой и встал, не веря своим ушам: этих двух нельзя оставлять одних. — Я сейчас за аптечкой в машину, постарайтесь не разбить что-то еще…       Когда дверь захлопывается, Деви вновь берет маму за незадетую часть рук: — Прости, прошу, прости…       Амала, хоть и в стрессовом состоянии, но все равно не понимает: — За что же ты извиняешься? Не то что бы я рада, что эта кружка лопнула, от тебя редко услышишь такие слова… — и сквозь боль улыбается. — Я не помогла тебе сразу, стояла как вкопанная… — виновато опуская глаза, отвечает она. Только высохшие глаза снова наполняются влагой. — Всё в порядке. Хорошо, что кружка была у меня в руках, а не у тебя… Ай… — приподняв руки, она задевает стекло внутри.       С коридора было слышно, как дверь открывается — знак спасения. Через пару секунд Киллиан оказывается снова на диване, но уже с гигантским спасательным набором, для которого стекло в руке — дело на раз-два.       Удаление стекла прошло в тишине и редком попискивании Амалы. Она не могла позволить себе большего: рядом сидела не юная девушка, а испуганный за своего родителя ребенок. Так что она решила показаться мужественной, такой, каким был он.       Спустя некоторое время, Деви перестала чувствовать такую сильную тревогу и опасность, решила пройтись по второму этажу, так как за эти полтора часа она успела изучить всего пару комнат внизу. Пока Киллиан накладывал швы, заливая порезы очередным слоем пероксида, Амала снова позволила себе окунуться в мысли. Их ссору прервала несчастная кружка. «Может это знак свыше?» — ухмыльнулась она. — Чего ты? — взглянул на нее Киллиан. — Да так… вечно что-то происходит, когда мы с ней ругаемся. Вернее, когда я ей что-то недоговариваю, или поднимаю на нее голос… Ирония какая. — Я заметил. — он начал туго затягивать шов, от чего услышал очередное «ай», — Не надо тут, я предельно аккуратен и нежен. — Ага, — фыркнула она, — как скажешь…       Немного помолчав, Лайтвуд всё же спросил: — Так о чем вы тут спорили? Мне кажется, вас было слышно даже в соседнем районе. — он удивленно зажестикулировал руками, начав складывать медицинские инструменты обратно в чемоданчик. — А ты как думаешь? — недовольно спросила она — вопрос ответа не требует.       Киллиан помрачнел. Ему стало снова не по себе, как в первой половине дня у тренажерного центра. — И что ты ей рассказала? — Самую малую часть того, что ей следует знать. Но даже это вызвало бурю негодования и каких-то странных эмоций. — она посмотрела на своего друга и увидела искреннее замешательство, — тут нечему удивляться, ты сам знаешь, что когда-нибудь пришлось бы. — Ты не хотела… — И сейчас не хочу. Но не каждый день находишь у своей 18-ей дочери в полках вырезки из газет со статьями о ритуальных убийствах. Я даже знать не хочу, откуда она это взяла… И лучше бы я нашла в этих полках то, что многие матери не хотят находить у обычных дочерей-подростков. — Но она необычная… — с неким восхищением, ответил он, — в такой семье обычной не вырастишь. — Знаю… — Смотри, что я нашла! — несясь с лестницы, крикнула Деви. В руках у нее было старое сапфировое ожерелье.       Разглядев украшение, Киллиан невольно улыбнулся. — Что? — закатила глаза Амала. — Мисс Кхан не помнит данное ожерелье? — взяв его в руки, он намотал половину на палец, а вторую начал крутить в воздухе, дразня Амалу. — Помню я! — она остановила его запястье в воздухе и резко отпустила, почувствовав острую боль в руках. — Вот же…       Деви помогла ей встать с дивана, оборачиваясь с улыбкой к Киллиану. — Знаешь, не то, что бы я удивлен… — Лайтвуд, молчать. То, что ты мне помог, никак не снимает с тебя ответственность за сегодняшнее происшествие! Я всё помню и еще долго буду злиться. Так что, произошедшее сейчас — самое последнее, над чем ты должен смеяться! — Строгая мама Амала даёт о себе знать… — подшучивает.       Между тем, из недавнего тумана начал сеяться дождь. Погода за окном менялась на глазах: ветер становился свирепее, поднимая листву в маленькие вихри, бьющие по соседским домам; дорогу заливало, как из ведра, и можно было окунуться уже по колено; сверху раскатывал гром. — Безопаснее будет остаться. — произнесла Амала. — Здесь?.. — Деви почувствовала дискомфорт от этой фразы. — Здесь. А есть выбор?       Ответ был очевиден. — Идите на кухню, я пока что приберу осколки, чтобы у нас не было еще плюс пострадавшего… — посмотрев на Деви, сказал он. Она же, держа маму под руки и ведя на выход из гостинной, показала ему язык, пока та не видела.       Усмехнувшись, он нашел в этом пыльном безобразии старую метлу и савок. Подошел к торшеру, но, кажется, из-за разбушевавшейся погоды электричество не работает. «Прекрасно…» — ругался Лайтвуд. Бросив косой взгляд на дождь за окном и хорошенько обматерив его про себя, он присел на корточки, став искать самые большие куски стекла. «Стоит собрать для начала основное, а остатки подмести». Из кухни доносились очередные споры: оставлять ожерелье или выкинуть на свалку. Несложно догадаться, какую позицию занимают обе.       Прищурившись, Киллиан стал искать. И на это ушла не минута, не две. Больше десяти минут, по ощущениям, он шарил на коленях в поисках. Обрыскав весь пол у багровых пятен, он подошел к стене и озадаченно оперся. «Что за бред?» — задумался он. Действительно. Если есть следы крови, рядом должны быть основные части разбитой кружки. Но их нет. Только мельком валяются маленькие, совсем незаметные блестящие осколочки. Однако, трудно не заметить гигантский куски красного стекла. И тем не менее, их просто нет. — Черт бы побрал… — задрал голову вверх, стукнув затылком по стене. Он шире открыл глаза: — Что за?!       Поднявшись с колен, он залез на стоящий рядом кофейный столик, явно ни разу не испытывавший такую нагрузку. Лайтвуд взялся за голову, моргая, будто пытается проснутся. «Осколки…»       Большие, острые, они воткнуты в обои, словно ими кидались как сюрикенами. Словно карусель запустили на турбо-режим, обвесив ножами. Нечеловечески торчащие в стенах, они были слишком высоко, чтобы это случилось от обычного перепада температуры. И предположение, почему лопнувшая кружка разлетелась на такое расстояние, сотрясало от ужаса Киллиана еще сильнее.