Мне больше не нужен этот чёртов протез

      Я плюхнулась на диван и моё тело мгновенно растворилось в продавленных пружинах. Веки медленно опустились, будто невидимые нити утягивали их за собой, но за закрытыми глазами продолжали мелькать образы — трещины на древних стенах храма, мерцающие свечи в полутьме, бледные лица новых знакомых, говорящие о вещах, в которые нормальные люди не верят. Пальцы сами собой потянулись к вискам, пытаясь размять накопившееся напряжение. Завтра. Завтра нужно ехать. К родителям. В тот аккуратный домик с выстиранными занавесками и запахом воскресного пирога, где всё подчинено логике и порядку. Где нет места ни храмам под зданиями, ни призракам, ни странным мальчикам в масках. Я фыркнула в ладонь, представляя, как буду изображать примерную дочь. «Да, мама, я всё время училась. Нет, папа, никаких странных знакомств». Если бы они только знали… Один взгляд на мои записи — эти безумные схемы и выписки из древних книг — и меня бы немедленно повезли к психологу с очками в пол-лица. Повернувшись на бок, я уткнулась лицом в потрёпанную диванную подушку. Всё, что я хотела — это немного разнообразия, побега от скучной рутины. Зато теперь у меня в голове поселились вопросы, от которых стынет кровь, а на шее до сих пор ощущается лёгкое жжение там, где висел тот проклятый зуб. За окном завыл ветер, и тени на стене вдруг сложились в знакомый силуэт — высокий, с ниспадающими голубыми прядями. Я резко закрыла глаза. Нет. Это просто усталость.

***

      Закатное солнце, подобно расплавленному янтарю, медленно тонуло за линией горизонта, заливая окрестности тревожным багряным светом. Моя тень, невероятно длинная и искаженная, извивалась по пыльной дороге, будто пыталась убежать от меня самой. Воздух, густой от аромата скошенных полей и предгрозовой свежести, не приносил облегчения. Вместо этого он казался тяжелым, словно пропитанным невидимой угрозой. Я невольно ускорила шаг, снова и снова оглядываясь. Но за спиной лишь шуршали сухие травы, их шепот слишком напоминал чье-то сдавленное дыхание.       Мама стояла на крыльце, кутаясь в поношенный кардиган. Лучи заходящего солнца выхватывали из темноты ее осунувшееся лицо и седые пряди, которых раньше не было. Ее серые глаза — зеркальное отражение моих — мгновенно нашли меня в сгущающихся сумерках. — Ты выглядишь… — она запнулась, проводя ладонью по моей щеке, — будто не спала неделю.       Я заставила губы растянуться в улыбке, но знала — мама видит сквозь этот жалкий маскарад. — Просто сессия, — прошептала я, но слова звучали фальшиво даже в моих ушах. Голос казался чужим, будто доносился из какого-то другого мира — мира, где нет древних храмов под пятиэтажками, где не бывает теней, пожирающих целые планеты. В этот момент где-то вдалеке ухала сова. Резкий звук заставил нас обеих вздрогнуть. Мама крепче сжала мое плечо, и я почувствовала, как дрожат ее пальцы. — Заходи в дом, дочка, — сказала она, бросая тревожный взгляд в темнеющий сад. — На улице становится… неспокойно. — в ее глазах я увидела нечто, заставившее кровь похолодеть — будто она знала. Будто всегда знала, что однажды тьма из моих детских кошмаров придет за мной.

***

      Комната моего детства осталась нетронутой — те же голубые обои с выцветшими звездами, тот же письменный стол, испещренный царапинами от ручек и ножниц. Я опустилась на кровать, и пружины жалобно заскрипели, будто протестуя против моего возвращения. В сумке, между конспектами и одеждой, лежал полароид. Я вытащила его, и в ладонь выскользнула стопка снимков. Большинство были пустыми, смазанными, будто сделаны в спешке или в полутьме. Но один… На нем Салли стоял у окна в моей квартире, его голубые волосы, словно туманное сияние, сливались с бледным светом заката. Протез, обычно скрывающий его лицо, отражал последние лучи солнца, превращаясь в зеркало, в котором тонул весь мир. Я провела пальцем по снимку, ощущая подушечками легкую шероховатость. Зачем я это сделала? Словно в ответ, в груди сжалось что-то холодное и тяжелое. Я снова посмотрела на снимок, такой же смазанный, как и все остальные. Никаких людей. Никаких странностей.       Благо поездка прошла спокойно. Родители, поглощённые работой, почти не обращали на меня внимания — их усталые взгляды скользили мимо, а редкие вопросы тонули в тишине полупустого дома. Может, это и к лучшему, потому что отмазок на эту тему я не придумала, а что-то вроде: «Да мам, я не верю во все это, это ребята верят, а я просто рядом стояла» звучало бы совсем глупо. В вынужденном одиночестве я достала тот самый картридж от Сала. Пластиковый корпус был необычно тёплым на ощупь, будто живым. Такой игры я нигде не видела, да и не похожа она на что-то из магазина приставок. Сюжет пестрил упоминаниями кровавых ритуалов, а имена некоторых персонажей вызывали мурашки — они в точности совпадали с теми, что встречались в дневнике отца Ларри. Я сидела, скрестив ноги на кровати, и чувствовала, как реальность начинает расползаться по швам. Если дневник — не бред сумасшедшего, то что тогда представляет собой эта игра? Мои пальцы нервно постукивали по кнопкам приставки, пока на экране мелькали образы Розенберг — то ли святой, то ли предательницы. Значит Розенберг была одной из культистов, более того, она сама захотела вступить в Совет и выполняла их поручения, но потом перешла на сторону защиты и пыталась остановить культ. Эти придурошные именовали себя «Служителями Господа». Ага, конечно. Хоть я и не верю в Бога, но ежу понятно, что поклоняются они противоположной стороне. Со своими-то вызовами Красноглазого Демона. Мысль о том, что нечто подобное может скрываться в стенах апартаментов, заставила меня вздрогнуть. Бессонница, моя верная спутница последних недель, наверняка не замедлила бы вернуться с такими перспективами. Особое беспокойство вызывал первый уровень игры. Приставка отчаянно пищала, экран сразу же покрывался цветистыми багами, будто кто-то на другом конце линии пытался прорваться в наш мир. Если Сал прав, и он действительно работает только в «особой комнате»… Я сглотнула ком в горле. Может, граница между безумием и реальностью куда тоньше, чем мне хотелось бы верить.       Совру, если скажу, что поездка прошла совсем спокойно. До сих пор не уверена, был это сон, или искаженная моей впечатлительностью реальность, но в ночь перед отъездом и правда было место странностям.       Ночь нахлынула внезапно, как чернильная волна, поглотив последние отсветы заката. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, где тени от луны складывались в странные узоры. Дом стонал на старом фундаменте — скрип половиц, шепот труб, вздохи ветра в щелях. Все как всегда. И тогда я услышала его. Тонкий, ледяной звук — будто обнаженная кость провела по стеклу. Все мое тело мгновенно покрылось мурашками. Я замерла. Это ветер. Только ветер. Я поворачивала голову к окну мучительно медленно, будто боялась увидеть то, что уже знала. Там, в чернильной пустоте, что-то двигалось, давая знать о себе. Тень. Нечеткий силуэт, будто сотканный из самой тьмы, но… слишком правильный. Слишком человеческий. Балахон ниспадал тяжелыми складками, сливаясь с ночью, а капюшон скрывал лицо — бездонную пропасть, в которой не должно было быть глаз. Я впилась пальцами в одеяло, и хлопковая ткань заскрипела под ногтями. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук услышат даже на улице. В горле пересохло, а в груди поселился ледяной ком страха — тяжелый и неумолимый. Даже ветер перестал шелестеть листьями. Только тихий-тихий скрежет ногтя по стеклу. Снова. И снова.       Горло сжалось ледяными тисками, заглушив крик. Я отшатнулась, и спина с глухим стуком встретилась со стеной. Боль расцвела по позвоночнику тупой волной, но уже растворялась в леденящем душу адреналине. — Культист? — прошептала я, и само слово обожгло язык, как проклятие, но когда я осмелилась взглянуть снова — окно было пустым. Только луна, холодная и равнодушная, смотрела сверху, будто насмехаясь над моим страхом. А на подоконнике, там, где секунду назад стоял он, лежал предмет — маленький, круглый, блестящий в лунном свете. Зуб. Белесый, с неестественным блеском, будто отполированный чьими-то навязчивыми прикосновениями, с тем самым проклятым символом. И тогда я поняла — они знают. И это только начало.       Я резко вскочила, разрывая липкие путы кошмара. Ладони перед лицом — теплые, влажные от пота, но пустые. Никакого зуба. Никаких следов. Только тонкие царапины от собственных ногтей. — Всего лишь воображение. — прошептала я, прижимая ладони к груди, где сердце колотилось в унисон с метрономом старых часов. Но даже сейчас, в яви, мне чудилось, как что-то шевелится в углах комнаты — тени, которые не рассеивались при свете. Они заползали под кожу, как черви, оставляя после себя невидимые следы. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Воздух пах чем-то сладковатым, будто в комнате стоял запах разлагающихся снов.

***

      Тени длинных коридоров смыкались за моей спиной, как только дверь в апартаменты хлопнула, отрезая от реальности. Воздух здесь всегда был особенным — пропитанным запахом старой бумаги, древесной пыли и чего-то ещё: сладковатого, почти химического. Ларри стоял у почтовых ящиков, освещённый тусклым светом лампочки, которая уже начала мигать, будто предупреждая о скорой смерти. Он перебирал письма с такой сосредоточенностью, словно держал в руках не счета за коммуналку и рекламные листовки, а обращения к президенту и он сейчас ломает голову над решением насущных вопросов. Длинные пальцы — слишком изящные для мужских рук — переворачивали конверты с почтительным трепетом. Тени от ресниц дрожали на скулах, пока его взгляд скользил по печатным строчкам. В этом ритуале была странная медитативность: указательный палец аккуратно поддевал уголок конверта, большой палец ощупывал толщину бумаги, губы чуть шевелились, беззвучно повторяя адрес. — Эй, — он заметил меня первым, и его губы растянулись в ленивой улыбке. Рука поднялась в приветственном жесте, и я поймала себя на мысли, что уже улыбаюсь в ответ. Радость вспыхнула в груди неожиданно ярко. Всего два дня с родителями — в их стерильно чистом доме, где даже пылинки боялись задержаться на мебели, — и я уже соскучилась по этой странной, тёплой хаотичности, что окружала Ларри и Сала. — Пошли в домик на дереве, — сказал он, бросая последний взгляд на письмо с яркой жёлтой наклейкой «СРОЧНО ОТКРЫТЬ», которое, я была уверена, содержало очередную рекламу местной пиццерии. — Сегодня собираемся потусить.       Слово «потусить» повисло в воздухе, обретая множество возможных значений. В его устах оно могло означать что угодно: от ночных блужданий по запретным уголкам апартаментов до банального распития дешёвого пива под звёздами. Мой мозг услужливо нарисовал два варианта:       «Вариант Сала» — мы снова спустимся в тот храм, где тени цепляются за стены, а воздух густеет от древних секретов. Фонарики в дрожащих руках, шёпот сквозь зубы, и это странное чувство, будто кто-то невидимый наблюдает за нами из каждой тёмной щели.       «Вариант Ларри» — старый диван в домике на дереве, гитара, которую он вечно не может настроить, и бутылка чего-то крепкого, что оставляет на языке вкус бензина и дешёвых надежд. Возможно, даже бутылочка — невинная игра, которая у них наверняка превращается во что-то абсурдное.       Я застыла между этими двумя видениями, как между двумя полюсами странного магнита. — Хорошо, — наконец ответила я, поднимая рюкзак, который до этого момента бесцельно болтался в моей руке. Кожаная лямка въелась в ладонь, оставляя красный след — маленькая отметина обыденности. — Я только занесу вещи.       Ларри медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк — тёплый, но неуловимый, как отблеск спички в тёмной комнате. Этот взгляд снова заставил меня засомневаться: то ли он действительно знает что-то, о чём умалчивает, то ли просто годами оттачивал искусство выглядеть загадочным. — Не задерживайся, — бросил он мне вслед, уже поворачиваясь к выходу. — У нас для тебя «сюрприз».       И в тот момент я поняла, что ни один из моих вариантов не будет правильным. Потому что с этими двумя всё всегда оказывалось чем-то третьим — непредсказуемым, странным и слегка пугающим. Но именно поэтому я уже бежала наверх, торопливо роняя ключи у двери своей квартиры.

***

      Лестница скрипела под нашими ногами, словно предупреждая о том, что мы вторгаемся в чье-то тайное убежище. Каждая ступенька издавала протестующий звук, будто этот домик на дереве, спрятанный в густой листве, не хотел нас впускать. Я шла последней, цепляясь за влажные от вечерней росы перекладины, и чувствовала, как сердце учащенно бьется — то ли от предвкушения, то ли от странного беспокойства, что поселилось во мне с тех пор, как я узнала об апартаментах. — Смотри под ноги, — предупредил Ларри, обернувшись ко мне. Его лицо в сумерках казалось бледнее обычного, а глаза блестели как у кота, поймавшего мышь. — последняя ступенька шатается.       Я осторожно переступила через подозрительную доску и оказалась в уютном пространстве, которое пахло древесной смолой, старыми книгами и чем-то еще — сладковатым, почти химическим ароматом, что сразу же заставило меня насторожиться. Домик оказался больше, чем я ожидала. Деревянные стены с выцветшими постерами хранили следы бесчисленных посиделок. По полу были разбросаны подушки и пледы, а в углу стоял массивный сундук. — Будешь курить? — Ларри протянул мне самокрутку, и его пальцы на мгновение коснулись моих. Они были удивительно теплыми, почти горячими, что странно контрастировало с прохладой вечера. Я взяла самокрутку, ощущая, как тонкая бумага слегка шершавит под пальцами. — Это трава? — спросила я, поднося ее к носу и вдыхая сладковатый, пряный аромат. — Особый сорт. Местный. — Ларри только загадочно улыбнулся, его глаза блестели в полумраке.       Первая затяжка обожгла горло огненной лавиной, и я стиснула зубы, подавляя предательский кашель. Густой смрад заполнил легкие — тяжелый, с привкусом плесени и чего-то невыразимо древнего. Не просто дым, а будто сама тьма из тех лабиринтов под апартаментов просочилась сквозь время и пространство, чтобы обвить мои бронхи своими липкими щупальцами. Глаза непроизвольно застилали слезы, но сквозь пелену я видела, как Ларри наблюдает за мной со взглядом, полным ожидания. — Ты будешь курить? — я повернулась к Салу, который сидел, прислонившись к стене. Почему-то мне хотелось, чтобы он согласился. Может, чтобы он не смотрел на меня трезвый в таком состоянии, а может просто хотелось быть с ним на одной волне. — Я за вами послежу, — он рассмеялся, но в его смехе было что-то напряженное, почти неестественное. Его протез отражал последние лучи заходящего солнца, превращаясь в розоватое зеркало, в котором искажалось все вокруг.       Я растеклась по пледу, как теплая смола, чувствуя как грубоватая шерсть от пледов впивается в оголенные участки кожи. Потолок домика пульсировал в такт моему замедлившемуся сердцебиению, доски изгибались волнами. Это просто галлюцинация— промелькнула мысль, но тут же растворилась в наркотическом тумане. Узоры древесных колец начали перетекать друг в друга, складываясь в те самые знаки, что мы находили в заброшенных тоннелях под апартаментами. Я бессильно наблюдала, как сучки превращаются в пустые глазницы, а трещины в дереве — в стилизованные руны, которые перерисовывала в свою тетрадь.       В моем размягченном сознании всплыл абсурдный образ: Сал, с его тонкими, почти прозрачными пальцами, зажатыми вокруг толстой самокрутки. Губы, теперь обхватывают мундштук с непривычной неловкостью. Как бы он затягивался? Аккуратно, наверное, с той же методичностью, что и перебирал улики вместе с нами. И тут же закашлялся бы — сухо, надрывно, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Меня передернуло от контраста: он казался созданным из фарфора и стальных пружин, слишком хрупким для подобных экспериментов. Не то что Ларри — тот впитывал пороки как губка, с какой-то болезненной жаждой. — Ты когда-нибудь… — я начала, но тут же передумала. Сал лишь шире приоткрыл глаза, и его взгляд скользнул к моим дрожащим пальцам, сжимающим сигарету. В этом молчаливом наблюдении уже был ответ. Он и правда был другим. Не выше, не чище — просто существовал где-то параллельно, в пространстве, где даже такие простые человеческие слабости казались чуждыми. И в этом была его странная сила — непричастность к нашему грязноватому, слишком земному миру. Ларри фыркнул, будто уловил ход моих мыслей: — Не обманывай себя, — прошептал он, пока Сал отворачивался, — у каждого свои демоны. Просто некоторые умеют их лучше прятать. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные, как запах гари на нашей одежде — Как ощущения? — голос Сали прозвучал мягко, словно шелест страниц старой книги. Голубые глаза Сала изучали мое лицо с любопытством ученого, рассматривающего редкий экспонат. В полумраке домика его протез отбрасывал причудливые тени, а живые глаза казались глубже обычного — как омут, в котором тонут все секреты. — Сложно объяснить… — мой язык внезапно стал ватным, непослушным. Мысли путались, как клубок ниток после кошачьих игр. Одна идея набегала на другую, оставляя после себя лишь обрывки фраз. — Мне просто… хорошо. А голова — она как будто соображает дольше, но яснее. — Эти корявые слова странным образом точно описывали мое состояние. Я чувствовала, как каждая клеточка тела наполняется приятным теплом. В то же время мысли текли с непривычной четкостью. Я могла разглядеть каждую из них, как драгоценный камень под лупой, но стоило попытаться ухватить — и она растворялась, уступая место новой. Мой взгляд невольно скользнул по его рукам. Длинные, изящные пальцы с тонкими суставами лежали на коленях — бледные, почти прозрачные на фоне бардовой ткани штанов. — У тебя красивые пальцы, — слова вырвались сами, обогнав мысль. Я тут же мысленно пнула себя. Из всех возможных комплиментов — пальцы? Не его глаза, цвет которых напоминал мне весеннее небо после дождя? Не волосы, будто выкрашенные в цвет полярного сияния? Прикрыв глаза и помотав ей в стороны, я все же заставила себя их открыть и вернуться к лицу Сала. Наконец, я разглядела то, что упускала раньше — искусственный глаз. Как я могла не заметить? Виноватость разлилась по телу горячей волной. Вот так детектив — не видит очевидного прямо перед носом. В этом контрасте было что-то завораживающее — как две стороны одной медали, как день и ночь, как правда и ложь… — Спасибо, — прошептал он, и его голос прозвучал неожиданно тепло, как первый солнечный луч после долгой зимы. Он разжал ладони, рассматривая их при тусклом свете фонаря, будто впервые замечая что-то особенное в этих длинных, изящных пальцах, в тонких белесых полосках на запястьях. — Мне нравится твоя манера речи. — добавил он.       Ларри тем временем растянулся на старом пледе вместе с нами, его тень на стене домика казалась неестественно большой и извивающейся. — Раз у нас сегодня день искренности, — начал он, перекатывая в ладони пустую бутылку, — то играем в «Правду или выпивку». — Его губы растянулись в ухмылке, обнажив слегка неровные зубы. Хорошо хоть не в «бутылочку» или «правда или дело». — Обычно я не пью, но раз такие ставки, то я за. — сказал Сал, поправляя протез.       В последний раз, когда я играла, я жутко напилась и рассказывала самые стыдные истории из жизни. Утром проснулась только с частичными воспоминаниями вечера, а картину прошедшего времени мне помогли собрать видео и рассказы от друзей. Тогда я поклялась себе больше никогда не напиваться, но сейчас, под взглядами этих двоих, обещание казалось таким же хрупким, как лед на весеннем озере. Ларри уже копался в старом сундуке, откуда доносился звон стекла. Он извлек бутылку с темно-янтарной жидкостью, которая в свете фонаря казалась почти кровавой.       В голове сразу пронеслось — коньяк или виски. Плохо дело. — Тогда я быстро напьюсь, — пробормотала я, чувствуя, как тревога сжимает грудную клетку. Представив, как этот крепкий алкоголь обжигает горло, я непроизвольно поморщилась. — Если хочешь оставаться трезвой, — Ларри наливал напиток в три несоответствующих стакана. Один с трещиной, другой с логотипом пива, третий — детская кружка с единорогами. — придется раскрыть нам свои тайны. — Он протянул Салу стакан с трубочкой, мне вручил единорога. Ларри сделал глоток, поморщился и облизнул губы. — У вас есть какая-нибудь привычка?       Я выдохнула с облегчением, которого сама от себя не ожидала. Почему-то мне казалось, что он сразу спросит что-то вроде «когда вы последний раз занимались сексом» или «какая ваша самая постыдная тайна», но этот простой вопрос заставил меня задуматься. Какие у меня есть привычки? Я посмотрела на свои руки, заметив, как левая непроизвольно теребит край свитера — старый нервный тик, оставшийся с детства. — Когда я пугаюсь, я жмурюсь. — выдала я первое, что вспомнила. За собой я заметила это только на днях, обычно я не пугаюсь, а тут за несколько дней уже целую кучу раз. Может, это и не плохо, по крайней мере я испытываю хоть какие-то чувства, чем до этого. Нет, я не каменный человек, просто работа и учеба отнимают большую часть времени, друзья живут на другом конце города, а наедине с собой испытывать какие-то чувства не получается. — Это я заметил, — Фишер тихо усмехнулся. Его живые пальцы переплелись, будто демонстрируя свою привычку. — я перебираю пальцы, когда разговариваю. — он разжал руки, рассматривая их при тусклом свете, как будто видел впервые. — Думаю, теперь моя очередь. Что вам больше всего не нравится в себе?       Слишком много думаю. Слишком мало чувствую. Боюсь темноты, будучи совершеннолетней. Иногда разговариваю с котами полными предложениями. Но озвучить это? Перед ними? Губы сами собой сжались в кривую улыбку. Я резко выдохнула через нос — этот звук вышел сердитым, почти злым — и я отпила несколько глотков. Алкоголь жгучей волной прокатился по горлу, вынуждая глаза непроизвольно сощуриться от едкого вкуса. — Трусовата, — признание слетело с моих губ. Я вытерла губы тыльной стороной ладони. — Вот. Всегда убегаю, когда становится… сложно.       Тишина повисла густая, как дым от нашей самокрутки. Ларри лениво покатил бутылку по полу — стекло заскрежетало по неровным доскам, этот звук резанул по нервам острее, чем должен был. — Ну, — его хрипловатый смешок разорвал напряженную тишину, — сегодня-то ты держишься. — он сказал это просто, без подтекста, но в этих словах вдруг оказалось что-то… важное. Что-то, от чего в груди неожиданно потеплело. Может быть, впервые за долгое время я действительно никуда не бежала. И они — эти двое странных, искренних, таких разных — просто позволили мне быть. Со всеми моими страхами, глупостями и нелепыми признаниями.

***

      Тьма за окном домика сгустилась, но внутри было тепло от алкоголя и странной, почти интимной атмосферы. Мы уже задали друг другу десятки вопросов, но все они были настолько невинными, что я выпила всего пару глотков. Ларри тоже не особо налегал на бутылку, а Сал вообще отвечал на всё без запинки. Но теперь игра наконец-то накалялась. — Целовались с человеком своего пола? — спросил Сал, его голубые глаза блестели в полумраке. — Да. — ответили мы с Ларри почти синхронно. Я резко повернулась к нему, не скрывая удивления. Ларри? Ларри? Он всегда казался мне таким… Не таким. Но, задумавшись на секунду, я выкинула из мыслей глупый стереотип. — Это было на спор, я не гей. — тут же оправдался он, отводя взгляд. Да мне вообще плевать, просто… немного неожиданно. Все же невольно пригляделась к нему. Нет, ничего «такого» в нем не было. Просто… Ларри. Длинные пальцы, вечно растрепанные волосы, взгляд, который то ли шутит, то ли оценивает тебя как потенциальную жертву. — Я училась целоваться с подружкой, — призналась я. — Это было ужасно. — воспоминание заставило меня скривиться. Мы тогда были глупыми подростками, и весь «опыт» свелся к неловкому тыканию губами и смеху. Но теперь игра пошла по-настоящему. — Что вы бы не хотели рассказывать мне об апартаментах? — спросила я, пристально глядя на них.       Ларри и Сал переглянулись. В их взгляде было что-то… синхронное. Будто они уже знали ответ. Будто этот вопрос висел в воздухе с самого начала, и они только ждали, когда я его задам. Ларри наклонился вперед, его тень на стене изогнулась, став вдруг неестественно длинной. — Ты уверена, что хочешь это знать? — его голос звучал тише, почти шепотом. Сал не шевелился, но его протез щелкнул — едва слышно, как замок, открывающий запретную дверь. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но назад пути уже не было. — Да, — сказала я. — Тогда слушай внимательно… — Ларри ухмыльнулся.       Фонарь погас с театральным щелчком, и я вдруг перенеслась в детство — в тот самый летний лагерь, где мы шепотом рассказывали страшилки после отбоя. Помню, как мы с девчонками из отряда, дрожа, жались друг к другу в одной комнате, боясь даже в туалет сходить. Вожатые ругались, находили нас и растаскивали по кроватям, но через полчаса мы снова перебежками собирались вместе, накрывшись одним одеялом, чтобы не так страшно было. И вот сейчас, в этом домике на дереве, я снова почувствовала ту же дрожь — смесь страха и азарта. Только вместо друзей рядом сидели двое парней, знающих о зле куда больше, чем любой выдуманный детский ужастик. — Знаешь, зданию больше ста лет, — начал Сал издалека. — в большинстве старых зданий кто-нибудь, да умирал. — умолк тот и огляделся по сторонам, стараясь спрятаться от моего взора, пристально скользящего по его чертам «лица». — В соседней квартире от тебя жил убийца. — выпалил он быстро, будто надеясь, что я не расслышу. Ларри фыркнул, кашлянул в кулак и, отвернувшись, добавил: — А через квартиру — ебанутая учительница, которая делала колбасу из людей. — Смешно, — мои губы растянулись в ухмылке, но смех застрял в горле. Я оглядела их лица, ища хоть каплю неискренности, но нашла лишь напряженные улыбки и бегающие глаза. Они не шутят. Моя собственная улыбка медленно сползла, словно маска, которую я больше не могла удержать. В голове всплывали обрывки воспоминаний. Я вдруг осознала — меня не просто пугает эта картина. Меня завораживает.

***

      Кажется, больше никто из нас не хотел возвращаться к мистике здания. Хотя бы не сегодня. Еще десяток вопросов, и бутылка уже наполовину опустела, а игра, начавшаяся с невинных вопросов, постепенно набирала обороты. Смех, шутки, неловкие паузы — всё это создавало лёгкую, почти домашнюю атмосферу. До тех пор, пока Фишер не задал свой следующий вопрос. — Сколько половых партнеров у вас было? — его голос прозвучал слишком беспечно для такой темы. Я вздрогнула, не ожидая подобного от него. От меня, от Ларри, но не от него. — Четыре. — задумавшись лишь на секунду, ответил Джонсон.       Его уверенность заставила меня сжаться. Тишина повисла натянутой струной. Я сделала пару глотков, чувствуя, как его тепло смешивается с жаром на щеках. «Ноль» — это слово казалось таким громким в моей голове, таким… детским. Но я не была невинна из-за страха или принципов — просто жизнь складывалась иначе. И сейчас, под их взглядами, это внезапно стало казаться чем-то постыдным. Я резко перевела тишину: — Что вы считаете самым привлекательным в партнере? — Голос. — одно слово. Простое, неожиданно откровенное. Оно прозвучало тихо, но с какой-то странной четкостью, будто он давно обдумывал этот ответ. Его пальцы, обычно занятые бессмысленным перебиранием друг друга, замерли. Голос? Я невольно представила, как он, наверное, слушает людей — не слова, а тембр, интонации, те неуловимые вибрации, что прячутся под смыслами.       Ларри молча опрокинул стакан одним движением, будто пытался утопить в алкоголе что-то большее, чем просто нежелание отвечать. Стекло глухо стукнуло о деревянный пол, когда он налил себе новую порцию — слишком быстро, слишком много. Его карие глаза, обычно такие насмешливые, теперь блестели неестественным блеском, когда он резко повернулся к нам. — Кого из присутствующих вы бы поцеловали? — вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Тишина стала густой, будто домик на дереве вдруг заполнился водой, и теперь каждое движение, каждый вздох давались с усилием.       Глаза скользнули с Ларри на Сала, и в груди что-то сладко сжалось — то ли от алкогольного тепла, то ли от чего-то более хрупкого, что никак не хотело называться вслух. Сал… Да, если бы пришлось выбирать здесь и сейчас — определенно Сал. В его манере держать паузу перед ответом, в этих пронзительно-голубых глазах, мерцающих из-под такого же цвета прядей, было что-то… настоящее. Непридуманное. Я прикрыла предательскую улыбку краем стакана, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Сал, меж тем ловким движением, расстегнул карабин протеза, аккуратно отодвинув керамическую часть ровно настолько, чтобы просунуть соломинку. Практично. Удобно. Но где-то под ребрами кольнуло странное разочарование — я ведь втайне надеялась, что сегодня он наконец снимет эту маску. — Эй, так не честно. — Ларри фальшиво возмутился, развалившись на подушках. Сал лишь пожал плечами, и тень улыбки скользнула по его губам: — Все по правилам. Не хочешь отвечать — пьешь. Ларри с театральным вздохом опрокинул стакан, потом вдруг коварно прищурился: — Мне одному вас пьяных не дотащить. — Подожди-ка, — я фыркнула, чувствуя, как алкогольная смелость наполняет голос, — ещё неизвестно, кому кого придётся тащить.       Громкий смех разорвал напряженную атмосферу, и в этот момент меня осенило — кажется, я знала их всегда. Ларри с его показной дерзостью и спрятанной где-то глубоко ранимостью. Загадочный Сал, прячущий лицо, но раскрывающий куда более важное — свои мысли. Они приняли меня так естественно, будто в нашей странной троице всегда было место для ещё одной потерянной души. И в этом хрупком моменте, среди пустых бутылок и откровений, я вдруг поняла — здесь, в этом кривом домике на дереве, я чувствую себя… дома.