Между Филиппами

Версальский дворец — не слишком-то подходящее место для дружеских отношений. Сплетни, интриги, слухи. Подобное мало способствует настоящей дружбе. Особенно за пределами своей же собственной свиты. Рене знала об этом не понаслышке. И думала, что за исключением Катерины и Армана, никто и никогда не услышит от неё слова «друг». Но, порой, даже здесь можно обрести самых настоящих друзей. Всё началось с малого. С пары брошенных фраз, чопорного на первый взгляд министра финансов Кольбера. С его чуть снисходительной, но всё же заинтересованной улыбки адресованной юной мадемуазель де Ноай. — С чего бы Вам интересоваться ценами на соль, милая? — мужчина склонил голову набок. — Подобные темы не для хорошеньких головок придворных красавиц, — едва уловимая насмешка в его голосе была ничуть не обидной. Скорее, вполне понятной. Жан-Батист не обладал ни высокомерием Мишеля, ни плохо скрываемой похотью Гуго. Он был выше них обоих, отстраненный и бесконечно преданный Франции и её королю. — Что плохого в том, что мне интересны не только наряды, но и вещи посерьезней? — в тон ему ответила Рене, скользнув равнодушным взглядом по толпе придворных, обсуждающих последние сплетни. — О, ничего такого, конечно же. И я уверен, что Его Королевское Величество, ровно также, как и Его Королевское Высочество, восхищаются остротой Вашего ума, мадемуазель, — министр чуть наклонил голову, выражая этим уважение к той, что покорила не только сердце брата короля, но и добилась доселе невиданных при дворе высот: стала, пусть и неофициальной, советницей Людовика. — Просто не привык к подобному интересу к моей весьма скромной персоне. — Министр финансов при дворе сиятельного Короля-Солнце никак не может быть скромной персоной, Вам так не кажется, месье? — Рене одарила его улыбкой и склонилась в реверансе, поймав его взгляд, по-отечески добродушный. Наверное, с этого самого момента между нею и Кольбером возникло что-то такое, что определенно можно было бы назвать дружбой. Весьма отличной от той, что связывала её с Арманом и Катериной. — Снова подкармливаете Жан-Батиста, — принц Филипп, едва слышно рассмеялся, наблюдая за тем, как де Ноай раскладывает на тарелке миндальное печенье и пробует на вкус лавандовый чай. — Звучит так, словно Вы ревнуете, мой принц, — отшутилась девушка, отлично зная, что такое безыскусное чувство, как ревность, ему не свойственно. — Ни в коем случае, моя маленькая шалунья, — брат короля, покачал головой, переглянувшись с де Лорреном. — Я слишком уважаю Кольбера, и, в отличие от большей части двора, не строю предположений о том, к кому Вы спешите под вечер с этой мечтательной улыбкой. — Двор всегда отличался излишней внимательностью к тому, что его никоим образом не касается, Вам не кажется? — подал голос шевалье, с тоской глядя на тарелку с печеньем. — Всецело, Филипп, — поймав его взгляд, Рене, помедлив, протянула ему одно из печений. — Как хорошо, что Вас и Его Высочества это не коснулось. — Идите уже, Рене. Иначе финансы Франции окажутся в опасности из-за того, что Жан-Батист опять засидится за бумагами до поздней ночи и не отдохнет, как следует, — короткий смешок шевалье заставил её улыбнуться в ответ и, придерживая тарелку с печеньем, скользнуть в темноту коридоров, сразу за стенной панелью. Последние пару месяцев Версаль на разные лады обсуждал недавнее сближение шевалье де Лоррена с Шарлем де Лафоссом, новым придворным художником. К слову сказать, весьма и весьма симпатичным. У большей части дворцовых сплетников не было никаких сомнений в том, что де Лоррен общается с тем исключительно из-за собственной выгоды. Иначе, почему тот нарисовал уже три портрета ветреного красавца, тогда как, к примеру, баронесса де Бове, а вместе с нею и добрая дюжина придворных дам разной степени знатности, до сих пор не удостоились чести быть отображенной кистью де Лафосса? — Они точно проводят ночи вместе! — шептала одна из обделенных вниманием художника красавиц своей подруге, недовольно морща напудренный носик. — Думаете, моя дорогая? — с непритворным возмущением, так, чтобы её тонкий противный голосок точно услышали все, кто имел несчастье оказаться рядом, спрашивала вторая, провожая взглядом де Лоррена, только что оставившего легкий поцелуй на щеке художника, наконец-то показавшегося из мастерской. И удалившийся с ним в Версальские сады. — О! Я уверена в этом так же, как в том, что мой дражайший супруг развлекается со служанкой в мое отсутствие! — гневно отвечала первая, не переставая сверлить взглядом спину шевалье. — Никогда не думал, что стану причиной стольких слухов, Филипп, — хмыкнул де Лафосс, задумчиво разглядывая белые лилии на одной из аллей. Тонкие пальцы коснулись усыпанных капельками росы лепестков. — О, в Версале по-иному не бывает. Пора бы привыкнуть, мой друг, — усмехнулся де Лоррен, срывая один из цветков. — К тому же наши, пусть и редкие встречи с Его Высочеством и мадемуазель де Ноай, нисколько не способствуют развенчанию даже малой доли слухов. — Вы правы, Филипп, — художник тягуче вздохнул, первым присаживаясь на одну из резных скамеек. — Однако дело ведь не во встречах и даже не в портретах. — Я знаю, Шарль, — мягко улыбнулся де Лоррен, опускаясь рядом с де Лафоссом. — Но двор не переубедить, сколько бы мы ни старались, — заметив, как недовольно дернулись тонкие усики художника, он мгновенно перевел тему. — Лучше расскажите мне об Италии. Признаться, я скучаю по Риму и его красотам. — Охотно, шевалье, — легкая улыбка тронула губы де Лафосса. Следующий час он восторженно рассказывал о тех местах, где побывал, о великих художниках прошлого и их картинах. Получив в лице шевалье самого благодарного слушателя, из тех, что когда-либо знал. Слушателя, чьи глаза, неотрывно следили за ним. Чьи красиво очерченные губы повторяли про себя названия тех мест, где де Лоррен успел побывать сам. — Это было волшебно, Шарль. Минуты, проведенные с вами, одна из драгоценностей этого мира, которыми я по-настоящему дорожу, — де Лоррен мечтательно улыбнулся, смакуя каждое из слов де Лафосса. — Взаимно, Филипп, — ответная улыбка художника, вкупе с невесомыми касаниями его узкой кисти, стала ещё одной наградой для изголодавшегося по прекрасному шевалье. — Жаль, что нас, людей искусства и поклонников прекрасного, зачастую понимают слишком превратно. — Им же хуже, — хмыкнул в ответ де Лоррен, отводя от лица де Лафосса пружинистую темную кудряшку. — Только мы с принцем и мадемуазель де Ноай имеем счастье лицезреть Вас, слушать Ваши рассказы и, порой, наслаждаться и Вашим телом тоже. — Кстати об этом, — издал короткий мелодичный смешок художник. — Передайте Его Высочеству мои самые искренние восхищения последней выставкой. Его художественный вкус необычайно тонок и изыскан. — Обязательно, — кивнул де Лоррен, поднимаясь со скамьи. — Ему будет приятна похвала из ваших уст. Ну а теперь снова окунемся в версальские сплетни, ибо к нам кто-то приближается. — Мой принц, — Рене, вынимавшая тяжелые жемчужные заколки из своей прически, обернулась, когда принц вошел в покои. — Ваши отлучки по вечерам становятся всё чаще. Не то, чтобы я ревновала, — она тихо вздохнула, когда герцог Орлеанский встал за её спиной, коснувшись тонкими пальцами плеч, — но вы знаете, что двор может истолковать всё превратно. — Двор истолкует превратно всё, что угодно, Рене, — улыбнулся принц, позволяя ладони скользнуть ниже. — Но Вы-то знаете, куда и к кому я ходил. — О, я знаю всё и даже больше, — томно выдохнула девушка, ощущая, как его пальцы скользят под тканью платья, тревожа нежную кожу. — И надеюсь лишь, что наш милый Оливье не заводил речи обо мне. — О, сегодня его безответная влюбленность в Вас не стала препятствием для нашей беседы, если Вы об этом, любовь моя, — Филипп едва заметно усмехнулся, наблюдая за ней в отражении зеркала. — И Вы снова болтали о таких скучных вещах как война, — подал голос шевалье де Лоррен, полируя пилочкой свои ногти. — Или, что ещё скучнее, об этих своих вооружениях, — он деланно зевнул, поправляя манжеты своего камзола. — Вам не понять, шевалье, — позволил себе улыбку принц, ничуть не обижаясь на подобную ремарку. — Ну, куда уж мне, сирому и убогому, — усмехнулся второй Филипп, дернув уголком рта. — Господа, не ссорьтесь, — лишь вздохнула Рене, давно смирившаяся с постоянными подначками своих мужчин в сторону друг друга. – У каждого из нас свои интересы и… свои тайные увлечения. — Не такие уж они и тайные, — издал короткий смешок де Лоррен, поудобнее устроившись на подушках. — О них не знает двор, значит, тайные, Филипп, — в тон ему рассмеялась Рене, вставая со своего места, чтобы присоединиться к нему на роскошной кровати. — Не знает, то удивительным образом строит предположения, — принц Филипп лег по другую сторону от неё, прикрывая глаза. — Их право, — пожала плечами де Ноай. — Не всё же нам в своей свите вариться, когда вокруг есть столько интересных личностей и тем. — Истинно так, о прекрасная роза Версаля, — синхронно сказанная фраза двух Филиппов, потонула в глухом томном шепоте, перемежаемом звуками поцелуев. И правда. Сплетни двора — не то, о чем следует волноваться. Они были, есть и будут всегда. Но им ни за что не разрушить той хрупкой привязанности, что каждый из них испытывает, поочередно, к министру финансов, придворному художнику и королевскому гвардейцу.