Между Филиппами

После взятия Камбре, а вслед за ним и Сент-Омера, Филипп больше не писал. Рене знала от Армана и шевалье, что он выдвинулся навстречу Вильгельму Оранскому в сторону Ипра. И на этом всё. Тишина — давящая, оглушительная — сковала покои герцога Орлеанского. Лишила улыбки де Лоррена. Теперь он не улыбался, а нервно переглядывался с ней. И ждал, ждал королевской почты. Как ждала и сама Рене, мерявшая напряженными шагами диагональ от окна до кровати, всё ещё хранящей тепло тела принца. Хранящей его запах: кардамона и пряностей. Рене утыкалась носом в подушку и долго лежала так. Вспоминая минуты, часы и дни, проведенные рядом с Филиппом. Темный шелк его волос, стянутый изящной заколкой. Кружево длинных ресниц. Прохладный фарфор кожи, длинные тонкие пальцы, их касания, подобные взмахам крыльев бабочки. Де Лоррен разделял с ней эти часы воспоминаний. Недвижно лежал рядом и, кажется, почти не дышал. Оба они словно потерялись в череде дней, чьи краски разом выцвели сразу же после отъезда их личной вселенной. И напрасно Катерина пыталась отвлечь их, придумывая искрометные и двусмысленные шутки. Напрасно Арман повторял каждый раз, что проблемы с почтой обычное дело. Что гонцов, вероятно, перехватили шпионы Оранского. Рене остро чувствовала, что что-то не так. Сердцем и душой. Это что-то подобно шипу кололо и больно отзывалось под ребрами. Но что именно, она понять пока не могла. Ровно до того момента, когда бледный словно смерть шевалье не ворвался в покои принца. Не прошептал посеревшими губами всего лишь одно слово: «Филипп!», — прежде, чем осесть на пороге, сжимая в ладони почерневший прямоугольник письма, обгоревший по краям. И до крови вгрызся зубами в собственную ладонь, заглушая рвущийся из горла отчаянный, надрывный крик. Строчки плясали перед глазами Рене, пока она раз за разом перечитывала скупое донесение маршала Люксембургского. «Его Королевское Высочество, принц Орлеанский, командуя вверенными ему войсками, проявил беспримерную храбрость. И был смертельно ранен ядром неприятеля, снесшим ему голову…» Дальше она не читала. Письмо выпало из ослабевших рук, спикировав на пол белой птицей. Птицей смерти, разом сведшей на нет надежды на счастье. Де Лоррен тихо скулил в углу, конвульсивно подергивая головой, роняя алые капли крови на пол. И всё шептал, шептал исступленно: «Мой принц… Филипп… Любовь моя…», — заламывая пальцы. Одному Богу известно, откуда она нашла в себе силы встать, нет, подползти к шевалье. Крепко обнять его, прижимая к своей груди, баюкая искусанную в кровь ладонь мужчины. И долго сидеть так, не замечая ничего и никого, кроме общего горя, окутавшего их могильным холодом. — Я хочу увидеть его. В последний раз. Разве я многого прошу? — бледность Филиппа, в одночасье ставшего из второго первым и единственным, резко контрастировала с траурным цветом его камзола. Он даже сделал шаг вперед, порываясь подойти к обитому пурпурным шелком гробу. — Мой милый шевалье. От нашего милого принца мало что осталось. Нам лучше запомнить его таким, каким он был при жизни. Нежели терзать души посмертным видом, — едва слышно выдохнула Рене, удерживая его на месте и встречаясь взглядом с королем. Людовик, разом постаревший на десяток лет, а то и больше, едва держался на ногах. И что-то шептал, перебирая четки темного дерева, опираясь на королеву. Мария-Терезия, как могла, поддерживала мужа, едва слышно молясь на испанском. А вот Катерина, крепко вцепившаяся в почерневшего лицом Армана, чувств не сдерживала. Ее плач врывался в скупые песнопения, резонировал с ними, отчаянно рвался вверх раненой птицей, натыкаясь на слепящее серебро стен королевской капеллы. Рене преклонила негнущиеся колени перед гробом, молясь лишь о том, чтобы на том свете её Филипп был счастлив так, как никогда не был при жизни. Рядом опустился де Лоррен, перехватил её ладонь дрожащей рукой. Крепко, до боли сжал. — Я не знаю, как мне дальше жить, Рене. Без него, — признался он свистящим шепотом, прикрывая глаза в напрасной попытке сдержать рвущиеся наружу слезы. — Я тоже, Филипп… я тоже, — эхом отозвалась де Ноай, чувствуя, как что-то внутри неё раз и навсегда сломалось, застыло оплывшим воском коптящих свечей, осыпалось сизым пеплом, пятная ладони. — Он угасает, Рене, — покачала головой Катерина, ещё не конца оправившаяся от потери, но всё ещё пытающаяся жить. Пусть и не так, как прежде, но всё же. — Он почти перестал есть. И всё так же не спит по ночам. — Боюсь, как бы он не отправился вслед за Филиппом, — подал голос Арман, устроившийся в кресле перед камином. Теперь он выглядел ещё более серьезным, чем раньше. И куда как более отстраненным. — Мы не знаем, что делать. Де Лоррен отослал личного врача короля, — вздохнула его сестра, комкая в ладонях кружевной платок. — Со словами, что он хочет спокойно умереть, безо всех этих плясок вокруг его бренного тела, — Арман потер переносицу и с надеждой взглянул на Рене. — Не знаю, даже кто сможет его переубедить, если не Вы, мадемуазель. — Если бы всё было так просто, — вздохнула де Ноай. — Я и сама едва научилась жить без Филиппа. А я ведь знала его куда как меньше шевалье, — она потерла виски, слабо улыбнулась собственному отражению в одном из зеркал. — Но я попробую. Ради моего принца и той любви, что мы хранили втроем. В полумраке покоев принца Орлеанского, вернее, его бывших покоев, пахло отчаянием и выстывшей, но так до конца и не испитой болью. — Филипп? — позвала Рене, осторожно пробираясь меж валяющихся то тут то там пустых бутылок. — Уходите, Рене, — донеслось едва слышное, невероятно усталое и практически выцветшее со стороны кровати. — И шага не сделаю, Филипп, — качнула головой девушка, наконец, разглядев его силуэт на кровати. До странного хрупкий и затерявшийся в многочисленных подушках. Он поднял голову, и копна каштановых спутанных кудряшек качнулась в её сторону. — Я всё равно не смогу жить без него, Рене. Поймите Вы это. Поймите и отпустите… к нему… — последние слова он прошептал так тихо, что де Ноай пришлось поднапрячься, чтобы услышать. — Не отпущу. Ни за что и никогда, — отозвалась девушка, опускаясь на кровать рядом с ним, ловя бледную прохладную ладонь. — Я потеряла одного Филиппа. И не хочу потерять второго, — она едва слышно всхлипнула, осознавая, что, если шевалье тоже оставит её, она не справится. Не справится с той всеобъемлющей болью, что поселилась внутри. — Вы плачете… из-за меня, Рене? — де Лоррен с трудом приподнялся на кровати, отвел рыжую прядку от лица девушки. — Серьезно? — Серьезнее некуда, Филипп, — её зеленые глаза смотрели на него с болью. С болью и нежностью. — Вы моя последняя надежда. Ведь я люблю Вас так же сильно, как его. И Вы — то немногое, что ещё держит меня на плаву. — Предлагаете держаться вместе?.. Но ради чего? — Ради принца, что наверняка наблюдает за нами сверху. Думаете, он не хотел бы, чтобы мы продолжали жить дальше, храня память о нем?! Проживая за него ту жизнь, что так нелепо оборвало это чертово ядро?! — Рене сорвалась на крик, ожесточенно затрясла головой, вцепилась в шелковые простыни негнущимися пальцами. И замерла, почувствовав, как прижимает её к себе де Лоррен, осторожно, словно хрупкую статуэтку. Как покрывает поцелуями мокрые от слез щеки. Как гладит по спине. И шепчет что-то непонятное но успокаивающее, сам то и дело срываясь на рваные всхлипы. — Какой же я дурак, Рене! Простите, простите меня! — бормотал он, покаянно склоняя голову. Оживая с каждым своим словом. — Я ни за что не оставлю Вас, моя версальская роза. Только и Вы не оставляйте меня одного! — Не оставлю, Филипп, — прошептала она, выдыхая воздух сквозь плотно сомкнутые губы. Они обязательно научатся жить заново. Вдвоем. Бережно храня воспоминания о принце. И их любви втроем. Пронеся их через годы. Вопреки всем и всему. Просто потому, что не смогут иначе.