Сумрак над Невой

      Небо становилось всё темнее и темнее. Тучи над кладбищем сгущались, превращая зимнюю белизну в гнетущую серость, изрезанную тенями от голых деревьев и заснеженных крестов. Вороны шумно крича покинули округу, разлетевшись, кто куда. В воздухе повисла дребезжащая тишина. Ветер сошёл на нет — полный штиль, снежинки мягко опускались на сугробы, молчаливые могилы и головы всех присутствующих.       Кто-то, кто совсем недавно пытался выдать себя за Кристину, обратился в черта с кровоточащей раной на брюхе. Его завитые рога и бурую, с виду грубую шерсть припорошило снегом, из клыкастой пасти и ноздрей на свином пятаке выходили густые клубы пара — дыхание этой твари жаркое, горячее — живое.       Эти существа больше живые, чем мёртвые?       Рома, не двигаясь, боясь даже лишним морганием спровоцировать монстров, в окружении которых они с Петей оказались, медленно перевёл взгляд на Серафима: он точно не дышал, из его приоткрытого рта не выходил пар — настоящий мертвец, холодный. И кого стоило бояться больше? Рома не стал выбирать — он решил бояться всех.       Даже милиционера, который как будто бы пришёл к ним на помощь, но теперь смотрел то на них, то на чертей и вампиров горящими, как у этих же самых вампиров, глазами. Только вот он дышал — вполне себе как живой. Его грудная клетка двигалась, дыхание было заметным, кожа на щеках от холода чуть покраснела.       Но он всё равно один из них.       Один из них. С ним точно что-то не так.       Рома взглядом рыскал по округе, пытаясь понять, куда им с Петей бежать, но куда ни посмотри, кругом одни черти — они были повсюду! За каждым стволом, на каждом кресте, казалось, они вылезали прямо из теней, вырастали сугробов над могилами.       Он посмотрел на Петю: бледный, точно уже отдал богу душу.       — Барин! И что нам с ними делать? Во как много собралось гадов! Эх! — подал голос второй вампир, даже он звучал чуть испугано.       Беловолосый упырь не спешил с ответом. Он даже не осматривался. Рома понял: он вслушивался.       — Вы разве не видите, Сергий, Владимир? Это всё иллюзия. Они дурачат нас.       Путей к отступлению не было. Кровь стыла в жилах. Но о чём говорил этот упырь? Рома огляделся ещё раз. Борясь со страхом, он старался задерживать взгляд на жутких силуэтах с красными глазами между деревьями и могилами, чтобы понять, в чём дело.       Что-то щёлкнуло в голове.       Он это тоже увидел.       «Если глаза не врут...»       Рома толкнул трясущегося Петю локтем и промычал, стараясь не шевелить губами (в упор на него смотрел огромный клыкастый чёрт):       — Кгд' поб'гу, бг' за мн'й...       — А?!       Рома сам не понял, как это случилось, мышцы оказались быстрее осознания самого действия — он стремглав нёсся через сугробы, перескакивая через покосившуюся ограду, а после прыгнул с каменной могилы куда-то вниз. У него не было никакого чёткого понимания, куда нужно бежать. Кругом рыхлый снег, ветки, хлещущие по лицу, стволы клёнов, об которые он пару раз больно ударился плечом, и чернеющие каменные кресты, преграждающие дорогу.       Но Рома бежал, несмотря на боль в плече от столкновений с деревьями, жжение на лице из-за хлёстких ударов веток и холода из-за снега, попавшего за шиворот. Нёсся со всех ног. Он не знал, что может бегать так быстро.       Ещё чуть-чуть, и они с Петей спасутся — он был уверен, что друг прямо у него за спиной, — но вдруг шум. Что-то с треском обвалилось, и Рома кубарем покатился вниз. Он несколько раз удалился обо что-то твёрдое и холодное — боль пронзила всё тело до самого мозга костей.       Но голова цела: в ней он не чувствовал боли. Только головокружение из-за эпичного падения. Однако глаза открыть оказалось страшно.       Всхлипнув от боли, Рома сжался и закрылся руками, боясь, что черти его окружили и готовились сожрать.       Или того хуже — сам Серафим. Уже навис над ним и готовится впиться своими мерзкими клыками.       Воображение рисовало страшные картины. Рома захныкал от страха и безысходности. Он чувствовал влагу на лице, но не знал, это растаявший снег, кровь или его слёзы, — а может, всё вперемешку.       Но он понял, что не слышит ничего: ни рыка монстров, ни их тяжёлого дыхания — даже чьих-то воплей.       Лишь всеобъемлющая тягучая тишина.       Рома распахнул глаза, вытер горящее лицо ноющей от боли рукой и взглянул на тыльную сторону ладони: снег, грязь и кровь — всё смешалось в одно.       Продолжая свою неравную борьбу со страхом, Рома оглядел себя. Он очень боялся увидеть торчащую из бедра сломанную кость или что ещё похуже, но с виду всё обошлось — даже брюки не порвал, пока падал! Мать бы его убила...       Он с облегчением вздохнул, но это отдалось ноющей болью в груди, и следом за вздохом изо рта вырвался жалобный стон. Ноги тряслись, руки не слушались. Шатаясь из стороны в сторону, как новорождённый телёнок, Рома поднялся, встал на дрожащие ноги, схватился за ноющее плечо и огляделся. Темно. Свет врывался внутрь из двух мест: оттуда, откуда он свалился, и оттуда, где были заросшие мхом каменные лестницы.       Эпитафии и молитвы на плитах — это склеп!       Рома был бы спокоен, если бы был уверен в том, что мёртвые не причинят ему вреда, но он знал как минимум уже двух мертвецов, которые могли его найти и сожрать в любое время. Чтобы удержать свой очередной всхлип при себе, Рома быстро закрыл рот ладонью — ему показалось, что сверху кто-то пробежал. Он поднял взгляд: дыра в невысоком потолке сияла белизной и слепила глаза. Редкие снежинки неспешно опускались вниз и приземлялись на холодные, пыльные гранитные плиты.       Снова шум. Топот. Совсем близко. Рома не мог пошевелиться из-за охватившего его ужаса. Застыв в одной позе, окутанный холодом и тишиной подземного склепа, он слышал, как бешено и громко стучит его сердце — ещё чуть-чуть и разорвётся. Каждый удар так сильно отдавал в уши, что ему начало казаться, что оттуда скоро фонтаном хлынет кровь.       Выстрел.       Рома подпрыгнул на месте и беззвучно вскрикнул.       Ещё выстрел.       В этот раз он просто вздрогнул.       Что там вообще происходит?       Где Петя?       Рома осмотрелся и понял: его друга тут нет! Он поднял взгляд наверх, к свету, к зияющей дыре, через которую он провалился в этот холодный сырой склеп. Лучше выбираться по лестнице — ещё один источник неживого, неприветливого белого света. Он сделал шаг, всё тело заныло. Рома крепко стиснул зубы и постарался сдержать стон.       — Ничего не сломано! Почему так болит! Сука… — выругался он, облокотившись на чьи-то могилы. Горящие от ссадин кончики пальцев скользнули по рельефной поверхности. Рома вздрогнул, нащупав буквы, а после разглядев написанное.       Он не мог поверить своим глазам.       Он нашёл его!

***

      Мальчишки удрали сломя голову куда-то прочь. Он напугал Рому, но не до конца понимал, чем: неужели, мальчишка принял его за упыря? Он точно сказал: «Он один из них». Почему он так решил? Что увидел? Сергей мог видеть только свои покрасневшие от холода кисти рук, но они казались вполне себе человечьими, не серыми, как у упыря, а мысли в голове пока были в порядке. Он не озверел. Точно не озверел. Серафим не имел над ним власти.       Во всяком случае, Сергей хотел в это верить.       Но побледневшее от искреннего чистого ужаса лицо Ромы по-прежнему стояло перед глазами, словно он был ещё здесь, хотя парнишка со своим другом умчался так быстро и далеко, что их силуэты сразу же затерялись где-то на чёрно-белом фоне.       Сергей не знал, что с ними будет: несколько чертей рванули прямо за ними. Если они погибнут — это его вина. Что делать? Он вместе с упырями остался в окружении пары дюжин чертей. При всём желании, на всех даже патронов не хватит! Как бы самому тут не погибнуть! Сергей посмотрел на Серафима, который, видимо, совершенно ни о чём не переживал. Видимо, умирать во второй (а может, и в третий) раз уже не так страшно.       И кто этот мальчишка? Серафим его обратил? Миллер быстро отбросил эту теорию: этот упырь выглядел так, словно он не из этого времени.       Один вампир — это куда ни шло. Но два. У Сергея всё внутри похолодело при взгляде на двух мертвецки бледных и серых парней со звериными оскалами и горящими глазами.       — Сыграй мне, Серафим, сыграй же! Так хочется танцевать!       Голос эхом разливался по кладбищу, он был одновременно нигде и везде, ни мужской, ни женский, Сергею даже показалось, что он звучал у него в голове.       — О, я сыграю! Обязательно сыграю! Только вот ты танцевать будешь на сломанных ногах с вырванными копытами, стерва! Вовочка, дорогой мой, где мой инструмент? Ты же прихватил его с собой?       «Вовочка…» — Сергей поморщился от наигранной манерности Серафима.       Но всё это не так важно, как то, что этот Вовочка протянул Серафиму скрипку и смычок. Он что, действительно собрался играть? Сейчас? Для них? Откуда у них вообще здесь и сейчас оказалась скрипка? Сергей ничего не понимал. Он пялился полными недоумения глазами то на упыря, то на чертей, роющих копытами снег на манер возбуждённой, застоявшейся в стойле скотины.       Сергей внимательно рассматривал всех этих бесов разных размеров и форм и вспоминал того монстра, которого увидел в подвале Марины. Что-то среднее между лосём, козлом и просто каким-то уродом существо, из пасти которого текли слюни, а в бараньих глазах читались самые низменные желания: животный голод и похоть. И эти все были точно такими же: мерзкими, похотливыми и очень голодными.       Серафим взял скрипку, поставил смычок и провёл им по струнам. Воздух наполнился скрипучими, плаксивыми, но удивительно складными звуками. Черти, подобно взбудораженным и возбуждённым обезьянам, шумно запрыгали и заскакали. Сергей только и успевал, что целиться то в одну взбесившуюся тварь, то в другую, но ни одна не кидалась на него. Все эти человекообразные существа со свиными или овечьими носами с визгами и хохотом кружили вокруг него и упырей, поднимая в воздух снег.       Но тут Сергей понял, о чём говорил Серафим! И понял, почему Рома так уверенно побежал в ту сторону, где, казалось бы, было полно чертей. Он изумлённо таращился на то, как чёрный вихрь вокруг них светлел, а нечисти становилось всё меньше.       — Это… ты их…? — Сергей почти не слышал свой голос сквозь едва ли человечьи крики и визги чертей, но Серафим услышал его вопрос и довольный собой ответил:       — Ну, конечно, я, Сергий! Я написал эту мелодию ещё при жизни, и они ненавидят её, потому что в ней так много хорошего! А им только плохое подавай!       — Как красиво! Ты талант, барин! Так им! Так! — восторженно кричал второй упырь, бросаясь снегом в силуэты и тени скачущих по кругу чертей — совсем как малое дитя.       Сергея укололо это осознание. Он снова посмотрел на этого довольно миловидного мальчишку в лохмотьях: ещё младше Серафима, ему от силы лет пятнадцать, прямо как удравшим Роме и Пете. Такой мальчик мог бы учиться с ними в одном классе.       Но он умер. Уже очень давно.       И Серафим. Сергей снова посмотрел на беловолосого упыря, который продолжал играть свою композицию. Миллер не мог похвастать глубокими познаниями и пониманием всех нюансов в музыке, но чем больше упырь играл, тем больше ему начинало казаться, что эта композиция не просто звучала хорошо — она брала за душу. Скрипка плакала и смеялась одновременно. Никакой фальши, ни одной запинки, и всё это проникало внутрь, наполняя тело и душу. Что-то светлое, мягкое и трогательное — совершенно не соответствовавшее внешнему виду скрипача. Неужели, он настоящий гений?       И снова укол в сердце. И он тоже умер. Парень, который, если бы жил в это время, здесь и сейчас, мог учиться в консерватории и стать знаменитым композитором, а может, и при своей истинной жизни в начале века смог бы стать одним из классиков.       Но у Серафима не было будущего тогда, и нет сейчас.       Всё в голове смешалось. Даже пляски и визги чертей не имели никакой ценности. Мрачные мысли окружили Сергея таким же чёрным стремительным вихрем, какой создали обезумевшие бесы, из которого не было выхода, но если чертей становилось всё меньше и меньше, то мысли росли и множились, обращаясь непроглядной чёрной стеной — она изолировала, не давала вырваться.       Сергей не мог больше противиться болезненному осознанию, оно обратилось необъяснимой, непонятной ноющей болью в груди.       Это всё чёртова музыка. Она делала его таким, она заставляла его думать о таком бреде. Сожаление и боль.       — Почему они просят тебя играть им, если они ненавидят это? — крикнул Сергей, искренне надеясь, что Серафим перестанет играть.       Внезапно один мелкий чёрт бросился на него, уже явно желая всадить в него свои клыки. Миллер машинально выстрелил: попал в голову — повезло! Чёрт рухнул в снег, его тело билось в предсмертных судорогах, но после случилось то, что ошарашило Сергея.       Он смотрел на это выпученными от ужаса глазами и не мог поверить тому, что видел. Это какое-то безумие — он готов был заорать во весь голос.       На снегу лежал подстреленный ребёнок.       — Какая досада! — крикнул Серафим. — Наверно, этот малыш был та ещё сволочь! Наверно, резал котят! А может, других ребят!       Сергей стиснул зубы — его переполняла ярость. Кровь от гнева кипела в жилах.       — Ты, сукин сын! Он ребёнок!       — Ой, Сергий, успокойся. — Серафим прервал игру, опустил скрипку со смычком и оглядел поредевший чертовый хоровод. — Чертями просто так не становятся — эту должность ещё заслужить надо! — Упырь нехотя, с какой-то невероятной брезгливостью оглядел бледное маленькое тело у ног Сергея и ухмыльнулся. — Убил и убил — не истери. Это просто тухлое мясо. Их жрать невозможно...       Надменный, нахальный, высокомерный — этот Серафим поучал его, словно был самым умным и взрослым здесь, но он всё равно звучал как самый обычный зазнавшийся подросток, которому не хватало хорошей порки.       Все недавние мысли, сквозящие состраданием к Мецгерскому, мгновенно улетучились, стоило музыке прекратиться — он убийца, маньяк и каннибал — он не заслуживал никакого понимания и даже крупицы сострадания. Ещё и эта нахальная рожа. Сергей ощетинился от недовольства и злобы и навёл на Серафима пистолет — этот упырь заслужил только очередную пулю в лоб.       Готовясь нажать на курок и чувствуя, как вены на висках пульсировали и набухали от ярости, Сергей всматривался в бледное лицо Серафима, чтобы прицелиться и попасть ему прямо промеж белых бровей. В последнее мгновение, перед самым нажатием на курок, Сергей увидел на лице Серафима эмоции, взбесившие его сильнее, чем нравоучительный тон малолетки: это были презрение и разочарование, с которыми упырь скрестил на груди руки и закатил глаза.       Сергей выстрелил, но промахнулся.       Снова эта нахальная рожа, выражающая глубокое разочарование. Серафим всем своим видом показывал, что ждал этого выстрела и знал, что Сергей захочет выстрелить ему в голову — он демонстрировал каждым своим жестом и мимикой, насколько его разочаровала предсказуемость Миллера.       — Сволочь. Решил, что самый умный?       Серафим развёл руками, не выпуская из них скрипку и смычок.       — Очевиднее всего, что, да, так и есть! Я тут самый умный!       — Всё так, барин! — поддакивал ему второй упырь.       — Слышь, сучонок…       — Эй! Эй! Товарищ милиционер! Окститесь! — прикрикнул на него Серафим.       Каждая его фраза, особенно в таком тоне, выводила Сергея из себя всё больше и больше. Он готов был уже голыми руками разорвать этого белобрысого мальчишку, но выражение лица у того мгновенно сменилось: оно стало злобным и строгим — он снял маску надменности и надел животную злобу. Тяжёлый, сверлящий взгляд дрожащих полупрозрачных глаз ощущался на коже. Губы Серафима чуть дрогнули, потому что он старательно сдерживал оскал, но то и дело они чуть размыкались, обнажая кончики влажных клыков.       Серафим заговорил, и голос его звучал не просто серьёзно и грозно — он казался по-настоящему устрашающим:       — Мы можем подраться на кулаках тут хоть сейчас, можем драться, сколько захочешь. Можешь потратить на меня все свои патроны — мне не жалко! Я выберусь отсюда и убью пару человек, чтобы компенсировать нанесённый тобою урон. Но что я тебе говорил, если ты будешь вставать у меня на пути? А? Ты помнишь? Я показал тебе наглядно, во что превращу город, в частности всех тех, кем ты дорожишь, если ты будешь мне мешать! — На злобном лице Серафима сверкнула ехидная плотоядная улыбка. — Сергий, как жена и дочь поживают?       — Ублюдок… — Сергей не верил своим ушам: эта сволочь смела ему угрожать! Его переполняло желание набить этому жмурику рожу. Но Миллер взял себя в руки, мгновенно вспомнив ту картину в заброшенном посёлке: чёрный зимний лес, море крови, лунный свет и ходячие мертвецы с горящими глазами, которые пришли по первому зову своего владыки — Серафима.       Сергей хотел наброситься на упыря с кулаками, но понял, что вместе с музыкой окончательно остановился и вихрь чертей. Оставшиеся рогатые твари засели на ветвях деревьев, оградах и крестах, их глаза горели красными огнями, пасти кривились в жутких зверочеловечьих оскалах, и теперь они не просто наблюдали — они стали медленно подступать к окружённой ими троице, облизываясь и клацая зубами.       Да, их стало меньше, но даже на эту ораву козлоголовых и свинорылых патронов не хватит. Миллер стиснул зубы: сможет ли он на кулаках драться с этими тварями, ведь даже Серафим — ходячий мертвец с атрофированными чувствами страха и морали, — казалось, осторожничал. Второй упырь и вовсе тревожно озирался по сторонам, прижимая руки к груди.       — Ты боишься? – поинтересовался Серафим. — Поверь, они трусливее, чем кажутся. Особенно днём.       — Правда? А что тогда первым не нападаешь, умник? — недовольно ответил Сергей.       Но первым атаковал большой чёрт со свиным рылом и торчащими из слюнявой пасти кабаньими клыками. Едва ли он отличался от дикого вепря, которому приделали к голове бараньи рога, — разве что стоял на двух ногах и пытался наносить удары крепкими мускулистыми, как у мощного мужика руками. Кулак как раз пролетел прямо над головой Миллера — он успел пригнуться и выстрелить демону в грудь. Огромный бес чуть пошатнулся, а Сергею в лицо брызнула кровь, и кожу зажгло так, будто в неё прыснули кипятком! Он вскрикнул и поспешил вытереть кровь с лица рукавом.       — Не переживай, она просто очень горячая, — сказал Серафим. — В голову, в голову, пока он не пришёл в себя!       Сергей, как под наваждением, совершенно не обдумывая свои действия и до конца их не осознавая, с какой-то несвойственной ему холодностью поднял пистолет и выстрелил свинорылому черту прямо в лоб. Он не сомневался ни на мгновение, что нужно стрелять. Ни сожаления, ни сострадания. Он словно выполнил…       Приказ.       — Сволочь! — закричал пришедший в себя Сергей и нацелился на Серафима — тот невинно улыбнулся, не показывая клыков. Но выстрела не последовало: боковым зрением Миллер увидел, как упавший на землю бес тоже стал человеком. Крепкий рослый мужчина лежал на снегу лицом вниз, раскинув руки и ноги в стороны. От его обнажённого тела исходил густой пар, словно он только-только выскочил из раскалённой бани.       Это был человек.       Он убил человека. Снова.       — Ой, полноте, Серёжа! Я же сказал: убил и убил, что тут тревожиться уже? Они давно мертвы. Не телом, так душой. Это оболочки без души, в которых осталось всё самое низменное, что только может быть в человеке. Думай о том, что ты их в какой-то мере освободил. Хотя, честно говоря, я совершенно не знаю, что происходит с мёртвыми бесами. Ведь их души по-прежнему в руках сатаны… А может, и в желудке…       Сергей понял, что в ужасе и недоумении, не моргая, таращился уже на Серафима, который непринуждённо и буднично что-то рассказывал о душах и сатане, размахивая смычком. Он не успел ничего осознать, как на них набросились все остальные черти — не меньше десяти!       Кровь бурлила от адреналина, реакции обострились.       Теперь Сергей мог думать только об одном: «Нужно стрелять в голову — нужно экономить патроны». Их осталось только пять.       Толку оттого, что их стало меньше после игры упыря? Они лезли со всех сторон. Их всё равно было достаточно, чтобы с лёгкостью убить двух упырей и одного человека.       Сергей ловко увернулся от прыжка одного мелкого чёрта, но тут же чуть не угодил в объятия его собрата покрупнее, но смог отделаться от рогатого быстрым ударом кулака прямо в грудь. Костяшки и вся кисть заныли от такого сильного удара в массивную плотную тушу. Налетел ещё один — вцепился в ногу и прокусил через штанину острыми клыками — Сергей вскрикнул от боли и тут же выстрелил черту, лежавшему у его ног и пытавшемуся оторвать кусок, в голову. Кровь брызнула во все стороны, а нечисть замерла — это оказалась женщина с тёмными волосами. В её теперь уже обычной человеческой голове зияла влажная, красная дыра, через которую можно было разглядеть месиво из мозгов.       К горлу подступил ком тошноты, а живот свело от ужаса — ещё один человек, ещё и женщина. Сергею было плевать, что там говорил упырь о душах и сатане, — он видел мёртвое тело человека, которого убил он сам.       — Если ты не будешь убивать их, то они с огромным удовольствием убьют тебя. Сначала, может, посношают тебя, потом убьют, а потом уже мёртвого посношают! А, и сожрут! А может, будут жрать, пока сношают! — Серафим разразился заливистым звонким смехом и оторвал бесу, которого Миллер до этого ударил кулаком в грудь, голову. Упырь схватил громилу за большие закрученные рога, до громкого звонкого хруста повернул её и вырвал. Звуки рвущихся кожи, мышц, трещащих костей и бурления хлынувшей фонтаном крови заполнили собой всё, вытесняя всяких другой звук.       Даже у бывалого опера кровь стыла в жилах от лицезрения и осознания этой нечеловеческой силы и леденящей душу ярости, с которой Серафим столь просто обезглавил демона.       Из шеи ещё стоящего на мохнатых, бараньих ногах тела всё ещё шумно фонтанировала дымящаяся багряная кровь, её капли горячим дождём окропляли снег.       Серафим с ног до головы был в крови чертей — даже его белые волосы стали красными.       А его новый друг совсем рядом ногами забивал мелкого беса, то и тело накидывая ему смачных ударов утащенным с чьей-то могилы железным крестом. Рогатое существо у ног Владимира с каждым ударом всё больше и больше походило на кровавое, хлюпающее месиво, вокруг которого всё быстрее и быстрее багровел снег.       — Сдохни! Сдохни! Во имя господа нашего, сдохни! — кричал Владимир и бил крестом черта. Каждый удар сопровождался пробирающим до самого нутра хрустом костей и звуком рвущейся, превращающейся в кашу плоти.       Сергею стало не по себе от осознания, с какими яростью и остервенением Владимир убивал чёрта, который, в конечном счёте, приобрёл человеческие черты. Во всяком случае, Сергей смог их разглядеть в этой груде дымящегося, кровоточащего мяса.       — Видал, а, барин, как я его? А? Видал! — восторженно кричал упырь, уже замахиваясь крестом на другого черта, который, как Сергею показалось, даже испугался этого парня с горящими от жажды убивать глазами и окровавленным железным крестом в руках.       Сергей на своём опыте не один раз сталкивался с трудными подростками, которые своими выходками ужасали не меньше матёрых бандитов. Эти двое не были похожи на типичных беспризорников и малолетних уголовников. Но, в отличие от малолетней шпаны, которую можно скинуть в детскую комнату милиции, два упыря-подростка, из которых злоба и кровожадность лились через край, пугали Миллера — сотрудника убойного отдела — до чёртиков. Опыт показал: таких даже в участок не приведёшь.       Свирепые и кровожадные — они продолжали убивать чертей с ужасающими лёгкостью и непринуждённостью, экономя патроны в пистолете обомлевшего от происходящего оперативника. Разве что Владимир иногда отскакивал в испуге в сторону, демонстрируя хоть какую-то свою уязвимость, если противник оказывался ему не по зубам. Тогда его работу заканчивал Серафим, отрывая бесу голову либо разбивая её о ближайшую могильную плиту, которая уже вся была в крови.       Весь снег вокруг стал красным. Повсюду лежали трупы, оторванные головы и конечности.       — Дай-ка мне тоже! — Серафим протянул руку Владимиру, чтобы взять у него железный могильный крест, который уже погнулся от ударов. Младший упырь, радушно и услужливо улыбаясь, протянул своему господину крест. Серафим, ни секунды не размышляя, ударил им черта, которому чуть ранее одним ударом руки продырявил живот и вытащил оттуда петли кишок, которые теперь одна за другой вываливались наружу и падали на снег.       Сергей ошарашенно смотрел на это и не мог ни моргнуть, ни сдвинуться с места.       Шея беса переломилась, а череп с хрустом разошёлся по швам.       Серафим в буквальном смысле выбил из черта мозги.       И вот снова на землю рухнуло изуродованное человеческое тело. С поверхности испачканной густой тёмно-красной кровью кожи поднимался белёсый пар, снег от жара плоти зашипел, но потом снова стало тихо — только вороны каркали где-то наверху, на деревьях.       Оставшиеся черти не спешили бросаться ни на Серафима с его дружком, ни на Сергея. Они рычали, блеяли и нервно хихикали, прячась за деревьями, склепами и могилами.       — Жалкое зрелище, — сказал Серафим. — Ты, Сергий, не переживай за трупы. Они скоро превратятся в пыль, днём это происходит быстрее. Даже костей не останется.       — Как ты можешь так спокойно об этом говорить?       — Прикажешь мне плакать?       — Можно поставить им всем свечки за упокой! — воскликнул второй упырь.       — Обязательно этим займёмся, но попозже.       — Да, мой господин!       Сергей не знал, что сказать, что ответить, как возразить и что вообще делать. При свете дня, в таких ярких тонах и на особенно ясную голову это всё выглядело обескураживающе чудовищно — сознание противилось реальности, всё казалось ненастоящим, будто всё происходило во сне — в слишком реалистичном сне. Пока снег продолжал падать с неба, черти затаились где-то в тенях, а Владимир старательно снежным комом оттирал полностью красное от крови лицо своего барина, Миллер не мигая смотрел на ближайший к нему труп — тело застреленной им женщины. Вокруг её головы выросло огромное красное пятно, напоминавшее алый нимб.       Вдруг мёртвое тело стало сереть, темнеть и ссыхаться. Сергей отскочил, увидев, как оно стало разваливаться у него на глазах. Плоть мгновенно обратилась серым прахом, сохранившим очертания покойника, — дунешь, и всё окончательно рассыплется, поэтому Сергей глядел на него, боясь даже вздохнуть.       — О-ба!       Сердце ухнуло. Сергей только и успел схватиться за грудь, внутри которой резко кольнуло от испуга: Серафим ударил по праху ногой, который всё ещё напоминал человеческое тело и оно рассыпалось окончательно.       Из пересохшего рта чуть не вырвалась до жути стереотипная фраза: «Никакого уважения к мёртвым!» — она назойливо вертелась на кончике языка, но Сергей удержал слова при себе, предвидя, с какими снобизмом и напыщенностью Серафим выкинет что-то в ответ: он же тоже мёртвый — нужно ли мёртвому уважать мёртвого?       — Ой-ой! О-о-ой! Что за непристоинства! — сказал Серафим, оглядывая свою испачканную кровью одежду.       Сергей только сейчас осознал, насколько близко к нему подошёл вампир: их разделяло не больше полуметра! Серафима едва ли волновала такая близость, он не пытался атаковать — он больше был увлечён своим внешним видом, а вот Сергей решил всё же сделать шаг назад и тут же в кого-то врезался спиной.       — Ай! Да шо ж такое! Зеньки-то протри, мужик! — раздался высокий, не до конца сломавшийся, мальчишеский голос сзади. Миллер подпрыгнул от испуга и чуть не врезался уже в Серафима, но тот, точно в танце, даже не взглянув на него, уклонился. Оглянувшись, Сергей увидел, что столкнулся с прислужником беловолосого упыря, который тоже с огромной радостью топтал чертовый прах.       Решив оценить обстановку, Сергей осмотрелся: черти держали дистанцию и больше не нападали, из-за этого созрел вполне резонный вопрос:       — Почему они больше не нападают?       — Я весьма удивлён тому, что они вообще полезли к нам средь бела дня, Сергий! Судя по всему, этой ночью у них был плотный завтрак! — тут же заговорил Серафим. — Ох, ну, вот… Как я пойду в таком виде. Владимир, посмотри, это же катастрофа!       — Барин, полно тебе, шо так переживать? Красный — благородный цвет, красивый очень!       — Да что ж ты такое-то несёшь, деревенщина? Да как же я в таком непотребном виде явлюсь к Кристиночке!       — Ой, барин… Покумекаем да сообразим чиго-нить! Да снегом-то не ототрёте! Ну, ба-а-арин… Разводы будут, барин!       — Погоди, — перебил их разговор Сергей. — Почему ты удивлён, что они напали на нас?       Серафим, до этого безуспешно пытающийся оттереть пятна от брюк снегом, поднял голову и с наивным удивлением в косых глазах посмотрел на Сергея.       — Не смотри так, словно я спрашиваю что-то, что якобы должны знать все… Откуда мне знать?! Мы же живём в мире, где никто не верит в нечисть!       — А ты что, Гоголя не читал?! Что за невежество и бескультурье царит в вашем государстве!       — Советский Союз, между прочим, самая читающая страна! — возразил Сергей, ловя себя на мысли, что влезает в какую-то детскую перепалку и нужно остановиться. Но он не смог: — Да и причём тут Гоголь?!       — А при то-о-ом! Ох, не лезь ко мне, невежда... Ты видишь, какой ужас, видишь?! Это неподобающий внешний вид...       — Раньше тебя это не волновало. И вообще, каким боком тут затесался Гоголь?       — Бога ради, ну, Сергий, я просто его первым вспомнил! Не терзай меня своим невежеством! Оно бьёт больнее тысячи ножей!       — Я в школе Гоголя читал, и ни в одной его повести не было ни слова о том, почему черти не должны нападать днём!       Серафим распрямился, закатил глаза и скрестил руки на груди.       — А ты в анализ культурного и мифологического контекста совершенно не способен? Хорошо, опустим. Это всё пустое! Но всякого же рода фольклор, сказки, мифы, суеверия деревенских старух — они же тебе знакомы?       — Сопляк, не разговаривай со мной в таком тоне.       — Я родился в одна тысяча девятисотом году, а ты? В пятьдесят седьмом, да? Я старше тебя на пятьдесят семь лет!       Сергей стиснул зубы. Он с трудом боролся с желанием что-то ответить или прописать крепкого леща. От первого удерживало понимание: ты ему слово — он тебе десять, а от второго то, что он видел буквально несколько минут назад — монструозная силища, с которой вампир разделывался даже с громоздкими бесами. Чего Серафиму стоило так же оторвать и ему голову? Ничего не стоило. Но Сергей задумался: а почему не оторвёт? Почему не убьёт его и всех, кто так ему мешает? Почему не расправится с ним и с Андреем аналогичным способом? И почему не уберёт Пастуха и всю его шайку, чтобы заполучить Кристину Кимарину?       — Ты всё-таки можешь ответить на пару моих вопросов? Без этих всех кривляний. — Голос Сергея дрожал от напряжения, но он всеми силами старался держаться спокойно, но это самое спокойствие было натянуто, как струна, что вот-вот лопнет.       Серафима вряд ли сейчас интересовала драка: он прихорашивался, если этот процесс можно было так назвать. Сергей не мог смотреть на это без недоумения и лёгкого шока. Второй упырь старательно очищал волосы своего хозяина от крови с помощью снега.       — Ты хочешь знать, почему я удивлён нападению чертей днём?       — Да.       — Скажи, ты много чертей видишь днём? А я часто докучаю тебе в светлое время суток?       Сергей молча и почти не моргая смотрел на Серафима, который присел на ограду: более низкому прислужнику было не достать до макушки господина.       — Осмелюсь высказать предложение, что не видишь, и я вызываю неудобства и недовольство в условный полдень крайне редко.       — Я вижу, что свет, как ты и сказал когда-то, не причиняет тебе вреда. — Сергей глянул из-за плеча и посмотрел на рычащих за деревьями чертей. — Да и им особо тоже.       — Всё так. Но всякая хтонь, в частности черти, очень слабы в светлое время суток. Сегодня пасмурно и снежно — довольно ничего по ощущениям, как и летом в дождь. Но всё равно чувствуешь слабость, как будто в кости свинца налили, у тебя такого нет, Сергий?       — Тут я задаю вопросы, а не ты.       Серафим ухмыльнулся — его реакция чуть было не взбесила Миллера, но он удержал злобу при себе: он понимал, что это шанс узнать что-то важное и полезное. Но всё же ответ на этот вопрос мог бы быть положительным: Сергей с досадой осознал, что с момента укуса именно при свете дня его одолевают едва ли преодолимая усталость и жжение в глазах. Однако стоит подступить сумеркам, как тело наполняется силой и становится лёгким.       Нет! Он не чудовище! Не нежить. Он живой — живой человек!       — Можно было и не грубить, Сергий. Тебе следует поблагодарить меня. — Голос Серафима быстро вернул его в реальность, вынудив оставить попытки убедить себя в том, что он точно не вампир.       — Это за что?       — Как это? Я не убил тебя. Не слопал с косточками и потрохами. А мог бы, верно? Да, ты прекрасно сознаёшь, что я мог бы это сделать прямо сейчас. Я сильнее тебя — и ты это знаешь.       Сергей крепко сжал кулаки. Руки не просто чесались, а ныли и гудели от желания пару раз хорошенько вмазать этому уроду.       — С твоего позволения я продолжу! — Серафим повернул голову и посмотрел Сергею прямо в глаза. Упырь не моргал — совсем. Но не потому что пристально глядел, а потому что в этом явно не было нужды, как и в дыхании. — Посмотри вокруг.       Сергей осмотрелся: черти по-прежнему прятались в тенях, выглядывали из-за надгробий и сидели на ветвях деревьев.       — Они ждут, когда солнце сядет. Посмотри туда. — Серафим указал рукой на небо с западной стороны. — Едва ли видно, да, в такую-то погоду всё везде серое, но, ладно, не гадай, что я имею в виду... Зимой темнеет рано!       Всё встало на свои места. Эти твари выжидали лучшего момента. Сергей торопливо анализировал крупицы полученной информации, пытаясь сопоставить всё то, что ему стало известно и всё то, что он уже знал.       — Мы с тобой, голубчик, кончим счёты позже, — сказал Серафим, встав с оградки и поправив свой всё ещё грязный от крови плащ. — Лучше займись спасением тех юношей, им это сейчас нужнее, и времени у тебя ох как мало осталось. А мне ещё нужно успеть отужинать, а то ни сил, ни мыслей светлых в голове. Владимир, пойдём, нам предстоит долгая дорога. Прости, Сергий, но у меня не осталось времени проказничать и развлекаться. Меня ждут самые что ни на есть серьёзные и взрослые дела!       По кладбищу пронёсся душераздирающий крик — настолько сильный, пронзительный и полный ужаса, что стаи ворон, успевшие вернуться на свои насиженные места, снова взмыли вверх, громко каркая и хлопая крыльями.       У Сергея сердце сжалось. Он посмотрел в сторону, откуда раздался крик и замер. Он был готов сорваться с места и помчаться на помощь кричавшему. Это точно Рома или Петя — они живы! Во всяком случае, пока. Но это желание затрещало по швам, стоило краем глаза увидеть, что Серафим действительно уходит вместе со своим новым дружком.       Ему всё же придётся сделать этот выбор. Возможно, самый тяжёлый в его жизни: не дать упырю уйти или же спасти мальчишек.       Сергей не знал, что делать. Не знал, как будет правильнее. Мысли спутались, время замедлилось, но вдруг чей-то голос прорезал воздух и ворвался прямо в голову:       — Куда это ты собрался, Симочка? Я с тобой ещё не закончила!       От этого голоса у Сергея мурашки побежали по спине: глубокий, зловещий — он точно принадлежал не человеку.       За спиной послышались тяжёлые шаги, словно сзади к ним приближался лось, а то и кто-то крупнее. Каждый тяжёлый шаг сопровождался звонким бренчанием крошечных колокольчиков и рычащими вдохами и выдохами. Воздух заполнился едким до жжения в носу запахом зверя и гари.       Оно было совсем близко.       — О! Вот это страшилище! — закричал вампир Владимир, показав пальцем на то, что было у Миллера за спиной.       Оно уже дышало Сергею прямо в спину. Он чувствовал не просто горячее, а жгучее влажное дыхание огромного монстра позади себя. Страх — он боялся — боялся, как ещё живой. Сердце колотилось в груди с бешеной силой, гоняя кровь по всему телу. Ощущая ужас внутри себя, подпитываемый каждым шумным вдохом и горячим выдохом зверя, Сергей всё чётче понимал одну простую, но успокаивающую его вещь: мёртвый не может так бояться — он точно не упырь, во всяком случае, пока. Сергею очень хотелось в это верить, как верующему в бога, и именно переполнявший его страх укреплял в нём эту веру.       — Ох... Твоя истинная морда ещё страшнее, чем я её запомнил в восемнадцатом году, — сказал Серафим. — Сергий, прошу, спаси мальчишек. Кристиночка будет очень расстроена, если кто-то из них умрёт или сильно покалечится... А этой дуре я сам ноги сломаю за то, что она со мной сделала.       Сергей ни разу не моргнув смотрел в бледно-серое лицо Серафима. Упырь не скалился и не рычал, как дикий зверь, что часто делал раньше. Даже его глаза были обычного голубого цвета, а не горели, как два красных огонька.       Но Сергей никогда ещё не видел Серафима таким злым.