Сумрак над Невой

      Узкие жёлтые улочки тонкими иголками впивались в широкий проспект, освещённый тусклыми огнями фонарей. Людей на улице практически не было, а в заснеженных переулках и вовсе ни души — они затерялись во мраке, все скрылись в тенях молчаливых каменных домов и их немых дворов.       Тени. Кругом чёрно-серые голодные тени, тянущие свои длинные лапы из холодных углов вверх по стенам, к безмолвным ликам и лепнине на дорогих фасадах, обрамляя что-то зловещее в их чертах, чего не было видно при свете дня.       Серафим бежал по скользкой, заметённой снегом, дороге, петляя между улицами, сворачивая в арочные пролеты и пробегая сквозь зловонные дворы-колодцы. Всё что угодно, лишь бы Она его не догнала.       Ни души. Никого, кто мог бы помочь, защитить. Только снег, смрад отходов и дыхание декабрьской зимы — такое же зловещее и морозное, как сама смерть.       Сколько ему ещё бежать? Он уже в безопасности?       Саша! Где Саша? Он точно смог бы помочь!       Страшно оглянуться! Страшно даже глаза вверх поднять! Казалось, даже статуи, украшавшие некоторые доходные дома, из прекрасных ангелов и божеств обратились в демонов и зашевелились. И дело даже не в скверном зрении Серафима, не в разбитой линзе его очков — тёмные силуэты сами собой росли и множились, спускались по мраморным колоннам и кованым оградкам балконов.       Демоны. Они повсюду. Бесы с длинными хвостами и кручёными рогами. Они следовали за Серафимом по пятам, стуча копытами по кровле крыш, накидывались густыми тенями и зловещими фигурами со всех сторон — с любой улицы, возникали в каждой тёмной арке, отражались во всех заледеневших окнах. Горбатые косматые силуэты с горящими красным пламенем глазами и жарким дыханием. Воздух пропитался нестерпимой вонью козлиной шерсти, мочи, гари и гнилой плоти.       Ещё чуть-чуть и стошнит! Вот-вот!       Быстрее только поскользнётся на покрытой коркой льда и снега брусчатке и ударится головой! Но Серафиму повезло: он успел схватиться за наглухо закрытые железные ворота, преграждавшие проход в очередной залитый тьмой двор.       Тихо. Непривычно тихо для центра Петербурга — ныне Петрограда. Людей в городе будто и не было, даже внутри многоэтажных домов. За окнами ютились тени — нескончаемые, вездесущие и непроглядные. Даже в тех редких окнах, за которыми горел слабый оранжевый свет ламп, проглядывались нечеловеческие, демонические фигуры. С рогами и хвостами.

— Сима… Симочка… мой дорогой! Где же ты!

      Голос той девчушки вместе с ветром бродил между улиц, заглядывая в каждый уголок. Лёгкий, едва уловимый звон колокольчиков звучал то в одном конце проспекта, то в другом, а то и вовсе оказывался уже в ближайшем глубоком дворе-колодце, будто дворник нашёл детские крошечные колокольчики и решил со скуки ими потрясти, попутно созерцая бушевания белоснежной призрачной метели.       Но Серафим знал: никакой это не дворник, и колокольчики не принадлежали детям.       Оставалось молиться, чтобы Евпраксия его не нашла. Но стук копыт становился всё громче и громче. Поступь кого-то огромного, тяжело дышащего и зловонного, как болото с десятком сгнивших в нём сохатых, сопровождалась усиливавшимся звоном.       Дрынь-дрынь! Цок-цок! И так по кругу.       Серафим вжался в стену под аркой, надеясь, что в темноте его не будет видно. Страшно вдохнуть и даже моргнуть. Ему чудилось, что в такой мертвецкой могильной тишине, застывшей на этих улицах, можно услышать даже взмах ресниц — настолько тихо! Ночной город замер, охваченный тем, что можно было назвать самой смертью.

— Симушка, мой дорогой, мой сладкий мальчик… позволь вкусить твой лунный свет… я так хочу тебя… хочу твой "…"

      К горлу подступила тошнота. Последнее слово Серафим отказался воспринимать и слышать — он закрыл уши ладонями. Что она там хотела? Его "…" — это слово в данном контексте даже в мыслях не укладывалось! Какая премерзкая похабщина!       На что он только подписался? О чём думал? Серафим искренне верил, что просто сыграет свои лучшие партии и отбудет в свой угол с хорошими деньгами, на которые, может, даже удалось бы всё же уехать. Да, уехать в последние недели казалось не такой уж и дурной затеей. Зря он не послушал Сашу и не уехал с остальными, когда была возможность.       А почему Саша не поехал? Поехали бы вместе! Но нет же.       Нет. Всё так, а не иначе.       И теперь из-за злого рока и неудачных решений он слушал похотливые речи демонической сущности, которая мечтала завладеть его "…" и душой. И он даже не знал, что из этого хуже.

— Серафим… Сера-а-а-фим…

      Голос изменился: теперь он звучал как что-то по-настоящему потустороннее — многоголосое, искажённое, рычащее. Оттого, как Евпраксия произносила его имя, у Серафима тряслись поджилки и кровь стыла в жилах.       Скрежет.       Серафим вздрогнул, услышав этот скрипучий холодный звук: когти огромного зверя скользили по каменной стене. А колокольчики не прекращали звенеть, и их звук становился всё громче и громче.       Сейчас найдёт! Она совсем близко. Серафим вжался в стену ещё сильнее, уже готовый врасти в неё спиной, чтоб точно не отодрали, и зашептал все молитвы, какие только знал — и на русском, и на немецком. Если он тут не умрёт от когтей и клыков зверя или же от страха, то точно сойдёт с ума от охватившего его ужаса!       Нужно бежать. Несмотря на страх, бежать! Без оглядки! Прочь! Искать помощь! Найти Сашу… Он поможет, он защитит!

— Серафим... Твоя душа... ОНА МОЯ!!!

***

      Сергей не мог заставить себя шевельнуться. Что-то огромное дышало ему в спину, и зловонное дыхание этой твари, которую Серафим сверлил злобным взглядом, обжигало. Но вдруг сработало чутьё, и Сергей отскочил в сторону! Во все стороны полетел снег, послышался хруст, звериный рёв, запахло кровью. Длинный хвост с острым концом хлыстом пронёсся у него над головой и лишь чудом не зарядил ему по лицу.       После быстрого переката по сугробу Сергей резко вскочил на ноги, смахнул с головы снег и увидел это. Внутри всё похолодело. Это было человекообразное существо с чёрно-бурой грубой шерстью, тремя парами красных глаз с квадратными горизонтальными зрачками, закрученными бараньими рогами и свиным пятаком на лице, которое с натяжкой можно было назвать человеческим. Из пасти, полной огромных, подобных кабаньим, клыков вырывались клубы влажного пара. Когтистые руки практически волочились по земле. Задние ноги по явному обыкновению для чертей и бесов не имели человеческих стоп — только раздвоенные острые копыта, которыми чудовище нервно и злобно отбивало по снегу. Мехом не были покрыты только бесформенно висячие женские груди с тёмными сосками.       — Дохло выглядишь, Евпраксия, дохло и жалко, — сказал Серафим.

      — Дай откушу от тебя кусочек, мне сразу станет веселее, мой дорогой… мой прекрасный мальчик… Потанцуем…

      — Фи-и. Отвратительно.       — Барин! Не танцуйте с ней! Она, энто самое... сожрать вас хочет!       — Да пусть брыкается. Эту старую корову давно пора заколоть.       — А получится, а, барин? Она вона какая здоровая!       — Это ещё ерунда, голубчик. То ли ещё будет!       Сергей молча наблюдал за разговором двух упырей и время от времени поглядывал на внимательно следившее за ними чудовище. Ей, точно корове или лошади, не надо было вертеть головой: она их видела и без этого. Эта, как Серафим назвал её, Евпраксия не спешила нападать: вероятно, она тянула время до полной темноты. Но почему не нападал Серафим? Он же хотел «сломать ей ноги». Может, ему тоже нужны были силы, приходящие к нечисти вместе с густыми, предвещающими долгую ночь сумерками?       — Всему своё время, Сергий.       Сергея как током ударило. Этот урод был у него в голове и читал мысли!       — Мне надо читать твои мысли, чтобы понять, о чём ты думаешь. Это очень предсказуемо, глупенький. И сейчас тоже. Не пыхти, как бык. Ну, правда. Успокойся. Тебе стоит найти…       Вдруг спокойное лицо Серафима исказилось дикой гримасой злости, ужаса и удивления. Голубые глаза вспыхнули красным, рот скривился, а следом обнажились клыки, которыми упырь тут же нервно застучал.       — Маленький цыганский ублюдок, — рыкнул упырь, сгорбившись и ощетинившись. Его одичавший образ напоминал то, что Сергей увидел тогда в лесу — озверевшая, полная ярости и желающая рвать всех на куски дикая тварь, желавшая кого-нибудь разорвать в клочья, размотать на мясные ленточки и, может, слопать пару кусочков.       Рома. Он в огромной опасности.       Сергей глазом моргнуть не успел, как Серафим исчез — его просто не стало. Даже Владимир и чертиха удивлённо таращились на место, где буквально секунду назад стоял беловолосый упырь.       — Нехорошо всё складывается… — пробормотал второй упырь, почёсывая затылок и таращась на снег.       И вдруг он тоже куда-то пропал.       Сергей понял, что остался с мерзкой рогатой тварью один на один. Чертиха выпустила из ноздрей пар, а из пасти вырвался глумливый рычащий смешок.

      — Поесть. Поесть можно и тебя. Ты.

      Длинная мохнатая рука с острыми когтями поднялась — она указывала на Сергея.

— Ты пахнешь почти как он. Значит, на вкус тоже ничего.

      Реакция была мгновенной. Выстрел прогремел на всё кладбище, снова потревожив чёрных птиц. Точное попадание. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Сергей увидел, как из аккуратного отверстия между глаз твари хлынула густая, почти чёрная и явно очень горячая кровь — она буквально бурлила, как кипящее масло, а с её поверхности тянулся белый пар. Он с волнением и нетерпением, от которого начало потряхивать, ждал, когда это чудовище завалится на бок, слушая, как капли крови, падая в сугроб, начинали шипеть.       Но Евпраксия стояла, опустив руку, и не моргая смотрела на него своими бараньими глазами. На её морде появилось кривое, уродливое подобие улыбки. С длинных клыков стекали слюни, а язык вывалился из пасти, словно ему там стало тесно — длинный, гибкий, как у коровы.

      — Иди сюда…

      Что ей пули!       Сергей едва успел увернуться. Существо с размерами и силой лося рвануло на него, но промахнулось. Чертиха рогатой головой врезалась в толстый ствол клёна, и тот затрещал так громко и развалился так быстро, что могло подуматься, что это дерево было трухлявым, старым и изъеденным изнутри всевозможными паразитами. Но это не так.       Долго чертихе приходить в себя не пришлось. С ловкостью лесного хищника она развернулась и снова помчалась на Сергея, желая насадить его на свои огромные рога. И снова он увернулся. На этот раз чудовище врезалось в могильную плиту: гранит с треском разлетелся во все стороны.       — Господи… — только и смог сказать Сергей, понимая, что ему с ней не справиться одному. И он совершенно не знал, что делать.

      — И ТВОЯ ДУША БУДЕТ МОЕЙ!

      Каждое слово чертихи сливалось с ужасающим, раскатистым рёвом, от которого задрожали стволы и ветки деревьев, снег с них тут же посыпался вниз, падая на голову орущему демону и Сергею за воротник. Колючий, а потом и влажный холод быстро привели Миллера в чувство. Не успев вскрикнуть от испуга, он отскочил в сторону, хорошо приложившись плечом об массивное каменное надгробье.       Серафим не соврал: нечисти нужна тьма. Сергей видел своими глазами, как монструозное существо, отдалённо напоминавшее человека в шкуре уродливой химеры с рогами, клыками и хвостом, становилось больше, сильнее и свирепее.       Бездушные козьи глаза налились ярким красным светом — адское пламя полыхало двумя огоньками на тёмной, жуткой, едва ли женской — лицом не назвать — морде. Сквозь тяжёлое рычащее дыхание главного черта послышался и другой шум.       Сергей всё понял сразу: другие черти — они вернулись, как только стянутое бугристыми облаками небо окончательно заволокло багровеющей, зловещей тьмой. Он быстро осмотрелся и увидел, как снова из-за почерневших надгробий, склепов и крестов, покрытых свежим искристым снегом, показалось не меньше двух десятков пар красных светящихся глаз и столько же пар разносортных рогов. Все хихикали, напевали матерные частушки и голодно облизывались — Сергей слышал, как жадно и влажно бесы чмокали и хлюпали слюнявыми языками.       На одном особо смелом и раскрепощённом Сергей случайно задержал взгляд.       Рогатый недомерок — особенно на фоне своей громадной госпожи — шумно облизывался и стонал, стоя на тропинке между сугробами, и — к горлу Миллера подступил ком — шустро теребил своё вываленное, стёртое до красноты, достоинство. Пришлось отвернуться — как раз кстати!       Чертиха бесшумно подкралась, занесла громадную когтистую руку у себя над головой и уже собиралась сбить растерявшегося Сергея с ног. Но с какой-то нечеловеческой, обескураживающей его самого ловкостью Миллер увернулся. В моменте громадная ладонь чудища двигалась как в замедленной съёмке, но после, как только расстояние между ними стало безопасным, до ушей донёсся свист от рассекаемого воздуха, а затем и грохот.       Сергей за полсекунды осознал одну простую вещь: такой удар он бы не пережил. Вверх подлетело столько снега, что чертиху из-за него не было видно. Воспользовавшись удачным моментом, Сергей бросился прочь, сбив дрочившего на тропинке черта с ног.       Он должен был найти Серафима и Рому с Петей, и если последние ещё живы, то их вытащить отсюда, а упыря вынудить драться с этим монстром — как тому и хотелось. Это даст ему и ребятам фору для побега.       Дожить. Найти. Не умереть. И не дать убить парней — если они ещё живы.       Сумрак пожирал всё вокруг, погружая кладбище в неестественный, рдеющий мрак.

***

      На холодном камне темнели пятна — засохшая кровь. Роме совершенно не хотелось додумывать, откуда она тут взялась, и что стало с её владельцем. Костей на полу не видно: скорее всего, вампир за собой время от времени убирал.       Тесно, холодно, темно. Хорошо, что в кармане был припрятан фонарик, и ещё лучше, что с ним ничего не стало при падении.       Рома внимательно оглядел могилы, прочитал имена, даты — они подтверждали, что это фамильный склеп Мецгерских, но окончательную точку в вопросе поставили нацарапанные на стене имя и даты: «Мецгерский Серафим Александрович. 18.05.1900 — 30.12.1918».       Кое-где по углам и прямо у могил лежали книги. Рома совсем не удивился тому, что вампир читал книги: в те годы это было основное развлечение знати, не считая кабаков, театров и проституток.       Аккуратно, боясь сделать лишнее движение, Рома начал осматривать книги: Довлатов, Булгаков, Набоков, Пастернак, и другие громкие фамилии писателей начала и середины двадцатого века на корешках книг. В голове пробежала мысль: «Навёрстывает упущенное?»       — Что? Ноты?       Рома посветил фонариком на ещё одну стопку и увидел ноты «Violin Concerto 2 in G Minor op. 63», «Sonata For Violin solo Op.115». Это был Прокофьев. Там лежало что-то ещё, но желания покопаться во всём этом напрочь отсутствовало. Он искренне боялся, что у них с упырём одинаковые вкусы в музыке. И так оба скрипачи — не хотелось иметь ещё больше общих черт.       — Чего?!.. — Продолжая копаться дальше, Рома нащупал газеты. — Он что, дед, что ли?..       Рому привлекли заголовки: «Новый маньяк орудует в городе», «Невский вампир. Милиция в тупике», «Невский вампир — жестокий линчеватель». Везде достаточно подробно и ярко рассказывалось о жутких находках — человеческих останках, которые явно кто-то обглодал — какой-то жуткий людоед. Но последняя история заставила Рому содрогаться от ужаса в процесс чтения: Невский вампир жестоко расправился с маньяком-каннибалом и его помощницей матерью прямо в их квартире. От убийцы-людоеда Лесцова осталась только подвешенная к потолку голова, а женщина была частично съедена.       Но убивший кучу молодых девушек и детей — Рома думал об этом с трепетом — Лесцов как будто бы заслужил это.       И всё же...       Кристина в огромной опасности. Они все в огромной опасности. Даже отец Кристины и его банда.       Тело дрожало от ужаса. Рома осознал, насколько опасен этот монстр ещё тогда, когда увидел в первый раз. Жестокая расправа над ублюдком Славой и его прихвостнями лишь подкрепила веру в то, что Серафим — жестокое, способное на чудовищные вещи исчадие если не ада, то чего-то вроде.       Однако вспомнив убийство Славы и его дружков, Рома снова поймал себя на мысли, что так им и надо — хорошо, что этот гад их убил.       Но то, что Серафим в тот день защитил Кристину, не делало её нахождение рядом с ним безопасным, а его одержимость ею — очаровательной влюбленностью юноши в девушку.       — Ты тут?       Сердце чуть не остановилось от испуга. Рома, каким-то чудом не закричавший, уставился вперёд, откуда исходил голос.       Это был Петя! Он спускался в склеп через дыру в потолке.       — Да! Тут!       Но вдруг Рому осенило: что если это чёрт!       — Погоди! Стой там!       Приземлившийся Петя опешил.       — Ты чё, а?!       — Тшшш! Тише будь!       — Ты чё, решил, что я чертило сраное?!       — Вероятность не нулевая!       Парни переговаривались тихо и держали дистанцию. Настороженность Ромы перекинулась на Петю. Ощетинившись, он поправил съехавшую шапку и строго спросил:       — Скажи что-нибудь, что обо мне знает только Романыч.       — У тебя шрам на жопе от абсцесса...       — Романыч! — Радость Пети звучала искренне, но Рома опасливо вытянул руку вперёд, посветил на парня фонариком и строго сказал:       — Стой! Теперь ты должен сказать что-то, что знаешь обо мне исключительно ты. Об этом не должна знать даже Кристина.       Петя задумался. Немудрено: практически всё, что не было известно никому лишнему, кроме него, всё равно знала Кристина, ведь троица проводила много времени вместе, и что-то искренне дурацкое и ужасное случалось всегда, когда они были втроём. А у Ромы не имелось как таковых секретов, кроме разве что одного, о котором знала каждая дворовая кошка и соседская собака, поэтому его Петя озвучивать не стал бы: он же не такой...       — Ты влюблён в Кристину!       — Тупоголовый...       — А что? Это же секрет!       — О котором знают все, Петь. И не шуми так...       — Мы тут задохнёмся от твоего занудства, Ром, если не прекратишь.       — Да-да... — Рома потёр переносицу, вкладывая в этот жест всё своё разочарование.       — Тогда вот! Тебя в лагере укусила пиявка, ты увидел её и потерял сознание! А потом ещё рыдал, как маленькая девочка!       Рома, услышав эту историю, мгновенно погрузился в тот страшный день. Вампирское склизкое существо впилось ему в ногу и высасывало кровь, жирея на глазах! А когда тварь сняли, ранка от укуса ещё долго-долго кровоточила. Он искренне верил, что такими темпами умрёт от кровотечения. Из глаз бежали слёзы, из носа сопли, а изо рта вырывались жалобные всхлипы — в жизни он не был настолько жалким! О том, какое он трусливое ничтожество, Кристина не знала и узнать не должна была — но знал Петя, с которым они ездили в тот лагерь пару лет назад.       С тех пор Рому одолевала паника, стоило просто увидеть силуэт пиявки в воде на мелководье. И сейчас простое воспоминание спровоцировало лёгкое головокружение. Всеми фибрами души парень презирал кровососущих, начиная от комаров, заканчивая пиявками и вампирами. Последних двух ещё и боялся до смерти. Пиявок, возможно, немного больше.       — Ты чё в мусоре роешься? — спросил Петя, делая осторожные шаги в сторону Ромы.       — Мы нашли его.       — Кого?       — Кого-кого. Что. Нужный нам склеп.       — О! Так это фамильный могильник упыря? Приколдесно. Никогда не был в таких местах. Это они тут все разом похоронены? Фига. Стеночка с... Гробами? Бррр...       — Да помолчи ты, не создавай лишний шум.       — А что ты хочешь найти?       — Не знаю. Хоть что-то.       — Пока, вижу, ты нарыл только газетёнку с ужасами и... Ну, ноты эти... Дай гляну. Эээ... Виолин сонсерто два ин гэ минор оп шисят три.       Рома молча закатил глаза.       — Давай я буду светить. — Петя взял у Ромы фонарик. Стало удобнее: барахла у упыря оказалось хоть отбавляй: книжки, журналы, газеты, какие-то фигурки животных, пыльные чайные сервизы, изготовленные ещё во времена Николая Второго, — Мецгерский занимался накопительством, точно старая бабка. Рома удивлённо округлил глаза, когда в его руках оказался увесистый фотоаппарат марки «Зенит», долго не думая, он вынул оттуда плёнку и сунул в карман пальто. Ещё больше он удивился, отыскав магнитофон на батарейках с наушниками и целую коробку кассет: Ария, Кино, Гражданская оборона, Nautilus Pompilius — Рома с обескураживающей его самого истеричностью оттолкнул от себя коробку с музыкой. Он не хотел иметь ещё больше общего с Серафимом — одна только мысль об этом заставляла лоб покрываться холодной испариной.       — А он ценитель, ага.       — Угу...       — А мусора сказали тебе, что ни хрена не нашли. А тут вон — целая выставка увлечений самого стрёмного маньяка Питера. Ну, Летов — это респект, конечно.       — Да помолчи ты... И так тошно.       — А чё тошно-то? Да подумаешь. Мало, что ли, тупых расфуфыренных говнарей с хаерами шляется по Лиговскому и слушает рок? Да дохера.       — Да причём тут говнари...       Петя как будто бы не понимал. Рома бросил на него быстрый взгляд: точно не понимал. Да и не должен был.       Но Рома быстро осознал, что сам загнал себя в какую-то драму на почве — признавал это он, скрипя зубами, — ревности. Она налипала на него, как паутина на муху, которой только что и оставалось, так это ждать жуткого, голодного паука.       Паук — это Серафим, его треклятый образ, его вкусы — в нём бесило и пугало всё.       Он монстр — но почему они так похожи? Или это всё ложь, иллюзия человечности, которую Серафим отчаянно пытался на себя напустить, чтобы запутать всех вокруг. Милиционеров, бандитов.       Кристину в том числе.       Но пока путался только Рома, таращившийся на альбом Гражданской обороны «Некрофилия», который тоже ему в своё время пришёлся по вкусу.       Снаружи послышался шум. Непонятный, странный — зловещий. От этого чудовищного гула кровь стыла в жилах. Рома и Петя боязливо заозирались по сторонам, пытаясь понять, насколько опасность близко. Но едва ли они могли узнать это наверняка, оставаясь под холодной, промёрзшей землёй.       Чувство тревоги внутри росло у обоих: Петя шарил взглядом, анализируя все возможные пути отступления и пытаясь найти что-то, чем, в случае чего, можно крепко треснуть недоброжелателя — он всегда так делал, Рома хорошо знал привычки своего друга. А вот сам Рома, ощущая, как ледяная паника овладевала его телом и напружинивала мышцы, таращился на тускнеющую полосу света из дыры в потолке склепа.       Темнело. Всё быстрее и быстрее. Это нехорошо. Им срочно нужно думать, как выбраться, и даже не из склепа — это легко; а с кладбища.       Но Рома не хотел уходить без чего-то существенного. Что-то внутри твердило ему:       «Посмотри ещё, посмотри ещё».       Ему даже стало казаться, что это призраки из могил шепчут на ухо все эти слова и намёки, прячась в непроглядном мраке теней этого каменного пристанища мёртвого семейства.       Рому как током ударило от внезапно посетившей его мысли: «Что если это духи Мецгерских? Что если они хотят навредить ему и Пете?»       Нельзя их слушать и оставаться здесь хотя бы на минуту дольше.       Но руки не слушались: против воли своего напуганного хозяина они перебирали вампирские пожитки. Каждое касание кончиками пальцев до любого предмета отдавало дрожью в тело — Рому всего трясло и колотило так, будто бы он вылез из ледяной проруби в январские морозы.       Руки схватились за что-то с плотной потёртой обложкой, за что-то с кучей исписанных шершавых листов. Впопыхах Рома пролистал страницы, выпученными глазами пробежался по строкам.       Нашёл! Нашёл!       Не было сомнений, что это дневник упыря — это то, зачем он пришёл! Это то, что точно искали легавые, но нашёл он — обычный пятнадцатилетка, заурядный девятиклассник Ромка из гимназии на Петроградке, которого трясло от ужаса и паники, ведь ради этой находки он рискнул своей жизнью и жизнью лучшего друга!       Рома сунул дневник во внутренний карман пальто, выхватил у Пети фонарик и крикнул:       — Валим! Валим отсюда нахуй!       — Ты что-то нашёл?!       — Потом! Всё потом!       Рома схватил Петю за шиворот куртки и бросился к выходу из склепа. Но он не знал, что их там ждало.       Сумрак на их глазах пожирал остатки блёклого света пасмурного дня. Снег вокруг стремительно серел, а тени, отбрасываемые деревьями и могильными крестами, становились всё темнее и темнее. Рома сломя голову помчался вперёд, то и дело спотыкаясь о мусор и палки в глубоком снегу. По звукам Петя был совсем близко.       Карканье ворон разлилось на всю округу. Птицы истошно орали и громко хлопали крыльями прямо у ребят над головами.       Вот-вот и кто-то точно клюнет в макушку! Рома почувствовал, как одна крылатая гадина попыталась схватить его за волосы.       Им нужен дневник? Не дождутся!       — Пошли прочь! — закричал Петя, нашедший какую-то палку. Он энергично и злобно рассекал воздух перед собой, пытаясь отогнать напористых злобных птиц от Ромы.       Ощущая вмешательство упыря в поведение птиц, Рома стал понимать, что наломал дров.       Птица всё-таки клюнула! Да так сильно и больно, что Рома закричал, из-за чего следом получил кулаком в спину от Пети и рухнул в сугроб.       — Да хер ли ты орёшь?!       — Больно, блин!       — Хер ли они к нам пристали?!       — Это Серафим. Они ему служат!       — Твою мать! И что делать? — Петя продолжал размахивать палкой, отгоняя назойливых птиц.       — Бля... Черти нас найдут!       — Да поди уже, сука!       И правда.       Рома дернулся после слов Пети так, будто его снова клюнули в голову. Он быстро осмотрелся, отмахнувшись от парочки наглых птиц, но понял, что вокруг никого. Во всяком случае, пока.       — Побежали скорее! Прикрой голову и беги!       — Бля, Романыч, одна твоя идея хуевее другой!       — Да завались ты!       Рома снова осмотрелся, пытаясь найти в мрачных очертаниях склепов, крестов и деревьев, которые всё больше и больше терялись в ранних зимних сумерках и сгущающейся мгле, нужное им направление для побега.       Но ничего. Всё казалось удушающе одинаковым. Кресты чернели, склепы становились всё более зловещими, а деревья будто бы оживали и норовились схватить парней своими ветвистыми чёрными лапами.       Тени снова ожили. Рома в панике уставился на сгущающийся мрак вокруг статуи девушки-ангела. Что-то бурлило в полотне черноты, что-то, что поглощало знакомые и понятные очертания религиозной скульптуры, превращая её в зловещее, таинственное нечто.       — Да хер ли ты замер! Романыч! — уже обессиленно кричал Петя, на которого переключились все птицы.       — Там…       Во мраке загорелись красные глаза. Они не моргая глядели на Рому, смотрели сквозь него. Холод и страх от этого животного, голодного взгляда пробрали парня до самых костей, его ноги подкосились, а сердце шумно ухнуло до звона в ушах.       — Это… волк? — Петя был в замешательстве.       Из тени статуи вышел чёрный волк с горящими красными глазами. Огромный, грозный и явно злой. На его тёмной шерсти поблёскивал снег, который зверь резким движением стряхнул.       Рома понял: зверюга знала, что они побегут сюда, спала тут под статуей, ждала, когда они с Петей выйдут из склепа.       Чтобы сожрать.       И эта тварь на стороне Серафима. Глаза волка пылали тем же адским красным пламенем, что и глаза упыря в тот апрельский вечер, когда он напал на Кристину; тем же испепеляющим нутро алым огнём, что и глаза якобы пришедшего им сегодня на помощь опера.       — Это конец.       — Сука, я надеялся, до этого не дойдёт! — закричал Петя и что-то достал из-за пазухи.       В сумеречной серости сверкнула вспышка.       Уши Ромы пронзило болью от резкого звука. Птицы с истошным воплями разлетелись в разные стороны.       — КАКОГО ХУЯ, ПЕТЬ?!       Пацан со съехавшей на бок шапкой и бледным от страха лицом сделал выстрел из ПМ. Рома был готов орать во весь голос, не жалея связок, лишь бы хоть куда-то выплеснуть потрясение: «Откуда ты это взял?», «Кто тебе его дал?», «Что за херня?». Возможно, эти вопросы прозвучали бы куда более эмоционально и без скупости на ругательства, но все они тугим комом из эмоций встали у Ромы поперёк горла, вызывая лишь лёгкое удушье и першение.       Но Петя, судя по всему, промахнулся: волк даже не шелохнулся и не моргнул. И никаких пятен крови на снегу.       — Да как это?! Я точно ему в башку целился!       Волк сделал несколько медленных, но уверенных шагов в их сторону. Вороны расселись на ветках и крестах, приняв на себя роль чёрных крикливых зрителей, которые жаждали хлеба и зрелищ.       Точнее крови и плоти.       Рома сильнее прежнего затрясся, осознав и представив то, как волк порвёт их с Петей на куски, сожрёт всё самое срочное и вкусное, раскидает по округе кишки, а вороны будут доедать остатки.       Картина того, как парочка ворон выклёвывала уже убитым и частично съеденным ему и Пете помутневшие глазные яблоки, встала перед глазами. Эти образы были не менее чёткими, чем чудовищный волк напротив, и у Ромы чуть не стошнило. И ещё больше его начало мутить от осознания, как же будет больно.       — Да брысь, ты, псина!       Этот голос. У Ромы всё похолодело внутри.       — Этих жрать нельзя. Нельзя, я сказал, тупая скотина!       Рома посмотрел туда, где должен был быть говоривший. И ничего. Пустая тропинка между занесёнными снегом могилами со статуями ангелов с крестами в руках.       — Весело вам, да?       Слова прозвучали прямо у уха. От них веяло холодом, а воздух резко наполнился тошнотворным запахом крови, плесени и сырого подвала. Рома, как ошпаренный, отскочил в сторону, запнулся и упал в снег.       Упырь, оказавшийся непонятным образом у Ромы за спиной, рассмеялся. Он хохотал искренне и звонко.       Рома неуклюже, но быстро поднялся и увидел, что Петя уже целился в упыря, улыбка которого больше напоминала оскал дикого зверя. Серафим был красный с ног до головы. Лицо рдело от чьей-то крови, а волосы слиплись мокрыми прядями. Он выглядел жутко, дико и отвратительно, особенно с этими блестящими косыми глазами и частоколом из острых зубов, которыми он точно совсем недавно кого-то загрыз. Может даже капитана.       Сейчас он порвёт их. Порвёт на куски.       Рома перевёл взгляд на друга. Ему очень хотелось, чтобы тот прострелил упырю башку. Прямо в висок! И мозги этой твари разукрасили бы белый снег. Но Петя дрожал и блеял что-то себе под нос. Его руки тряслись так сильно, что ни о каком прямом попадании не могло идти и речи — в таком состоянии он даже в упор промахнётся!       Но Серафим не спешил нападать. Он не моргая смотрел на Рому и продолжал жутко и натянуто улыбаться, демонстрируя острые зубы, на которых ещё осталась чья-то кровь.       Упырь протянул руку.       — Отдай.       Рома попятился назад.       — Отдай по-хорошему.       — Н-н-н... Не отдам. — Рома сделал ещё один шаг назад.       — Р-ром, о-отд-д-да-ай ему, чт-то он т-там хочет. — Петя, казалось, заикался ещё больше Ромы, хотя это в его дрожащих руках был макар. Одного взгляда на трясущегося паренька хватило, чтобы понять, в каком он ужасе, и что ему самому нужна помощь.       Серафима окружал ореол зловещей, тягучей энергетики — страх рядом с ним настолько напитывал воздух, что тот становился густым, как смола — каждый вдох давался с огромным трудом.       И этот запах. Тошнотворный, плесневый, сырой и гнилостный. Тошнота усиливалась — ещё чуть-чуть, и точно вывернет.       — И... И как Кристина этого не замечает?.. — вырвалось у Ромы.       Серафим перестал улыбаться. Теперь его лицо выражало искреннее, даже невинное удивление.       — От тебя несёт... Как от могилы с разлагающимся трупом... — Рома не верил, что говорит это. Он спятил?! Теперь его точно убьют! От паники голова пошла кругом, а перед глазами всё поплыло.       Рома не сомневался, что на лице упыря вот-вот вспыхнет ярость, он обнажит два ряда уродливых клыков, а дальше будут только боль, страх и тьма.       Но Серафим улыбнулся — легко, мягко и как-то пугающе беззлобно — с невинностью, какую не ждёшь от исчадия ада. Так разве что родители улыбаются своим маленьким детям, когда те задают какие-нибудь до невозможного банальные вопросы или делают, что-то глупое.       — Роман Романович! Мёртвым положено разлагаться!       Рома сглотнул: вот вам и непреложная истина из уст старшего поколения.       — А знаешь, что мне помогает бороться с разложением? — Взгляд упыря тут же стал злобным и холодным, а лицо осунулось. Голубые с красным отливом глаза резали Рому точно ножи — расчленяли перед трапезой. — Это плоть и кровь людей.       В ушах зазвенело. Вот он — смертный приговор!       Серафим хищно сгорбился, точно волк, готовящийся наброситься на овечку.       Подсознание твердило дрожащему от холода и страха Роме бежать со всех ног, спасаться! Но тело окаменело, кровь в жилах будто сменилась чём-то тягучим, наподобие сахарного сиропа, и он не мог даже пальцем шевельнуть.       — Отдай мне дневник, и я не трону вас. Правда, за него ручаться не могу...       Серафим посмотрел в сторону. Рома не сумел повернуть голову, но он услышал скрип снега, тяжёлое дыхание и увидел тёмный силуэт. Низкий мужской голос сразу раскрыл тайну личности:       — Мелкий засранец! Какого хера ты меня бросил с этой тварью?!       — Ой, Сергий, родной мой! Бога ради, прости, но совершенно нет желания возиться ни с тобой, ни с рогатым скотом! Дел полно, а на уме лишь романтические мечтания... И в них нет места ни свиным пятакам, ни полицейским!       — Ты больно много болтаешь, сволочь.       — Серёжа, голубчик! Хватит обзываться! Честное слово, выпорол бы тебя!       Рома мог только выпученными глазами таращиться на залитого с ног до головы кровью мента, глаза которого горели от ярости. Он даже не знал, кто страшнее: этот Серафим с его глупой болтовнёй или же этот легавый, выглядевший так, будто всех тут сейчас порвёт. И Серафима в том числе.       — Барин, ты пох'ляди, якой сердитый!       — О нет... — только и смог обречённо выговорить Рома, увидев показавшегося из-за полуразрушенного склепа второго упыря.       — Это шо ж ты такой злой, рыжик? Давно мясца человечьего не жрал? Ай, бедняга! Так айда сюда, мы тя покормим! Я даже уступлю тебе этого мелкого! Нам с барином цы́гана хватит за глаза!       — Р-р-ром?.. — Петя вдруг подал голос, и ему очевидно это далось с трудом. — Они... с-с-сож...сож...р-рать нас...       — У..гу...       — Закройте свои поганые рты, сраные жмурики!!! — закричал капитан и наставил оружие на упырей. — Или я вам мозги вышибу нахрен!!!       Казалось, что ругань капитана Миллера подействовала на упырей: от ухмылок на лицах мёртвых подростков не осталось и следа. Сердце у Ромы в груди ухнуло, и появилась надежда на спасение. Как тогда, когда капитан и его товарищ их спасли рядом с домом Кристины.       Но всё в один миг изменилось, стоило двум упырям переглянуться и засмеяться во весь голос. Рома почувствовал себя неуютно, словно оказался в школьном туалете с курящими втихаря одиннадцатиклассниками во время урока. Мерзко. Зябко. От этих ассоциаций живот свело и на лбу проступили холодные капли пота. В школе Рому то и дело колотили такие же жутко гогочущие, как этот Владимир, и долговязые, как Серафим, старшеклассники, плевавшие на замечания учителей и завучей с высокой колокольни.       В случае Серафима: он точно плевал на злость капитана Миллера с колокольни Петропавловского собора. Не ниже.       — Сергий, ну, вот чего ты горло так дерёшь? Она же нас найдёт, чёрт ты верёвочный!       Рома не успел ничего понять.       Выстрел.       Петя заорал во весь голос. Рома тоже хотел вскрикнуть, но воздух костью встал поперёк горла.       — Барин! Он попал?! Попал?!       Рома замотал головой. После выстрела всё вокруг будто пошло ходуном, в ушах зазвенело с такой силой, что перед глазами всё начало белеть.       — Не подходи! Не подходи, сука! Стрелять буду! — Сквозь шум в ушах Рома отчётливо слышал крики Пети.       Звон в ушах не прекращался. Рома схватился за голову, закрывая уши. Ему хотелось рухнуть на колени, но, стоя на дрожащих ногах, он изо всех сил держался.       — Да прекрати ты! — сбоку прозвучал голос.       Рома повернул голову и увидел, как Серафим непринуждённо треснул Петю по рукам, и пистолет упал в снег. Всего-то. Так просто. Неудивительно, ведь упырю было плевать, если Петя случайно с перепугу выстрелит в него — не убьёт же.       — И ты, Сергий, прекрати. Прекратите все шуметь, бога ради! Стемнело уже, она совсем озверела! Я с ней ночью драться не собираюсь! Не успел до темноты, так не успел! Не желаю тратить на неё ни капельки своих сил, коих и так с горошину осталось! А то и я озверею! Мало вам не покажется! — злобно цедил Серафим. — И слушать о её любрических фантазиях тоже не намерен! Уши вянут с этой непотребщины! Оставь себе, Сергий, коль уж так хочется! Насладись сполна!       Упырь встал между Ромой и Петей, и обоих колотило от непреодолимого страха. Вот он — живой мертвец, которому достаточно протянуть свою холодную руку, и он достанет любого из них, схватит и откусит кусочек, чтобы подкрепиться перед тем, как отправиться за Кристиной.       — Да прекратите скулить! Вы, двое! Эй! Эти твари чуют страх! Я вас жрать не собираюсь. Больно надо. Тощие и мелкие — вашими костями только в зубах ковыряться. Эй! Псина, фу!       Рома, увидев, что Серафим обернулся, чтобы приструнить за что-то мёртвого волка, и тоже глянул назад через плечо — волк нюхал его штанину! Изо рта парня вырвался пронзительный крик, следом за которым последовала попытка отпрыгнуть вперёд.       Всё происходящее напоминало какой-то жуткий, нереалистичный сон. Хуже стать не могло.

      — Сима, Симочка... Мой милый... Си-и-ма...

      Этот голос. Нечеловеческий. Глубокий, глухой, зловещий — он бродил между деревьями, между могилами, точно не голос, а призрак. Вместе с лёгким дуновением ветра до ушей Ромы дошёл и звон крошечных колокольчиков.

      — Ты мёртв... на всё до́лжно наплевать... Дай мне отведать тебя... Симушка... Мой мальчик...

      — Да замолкни же ты, похотливая скотина! — закричал Серафим.

      — Милый мой, прекрасный, как лунный свет... Прошу. Мочи нет, хочу с тобою быть.

      Сердце пропустило удар. Этот голос.       Кристина?       Рома замотал головой: это снова уловки! Как в самом начале всего этого кошмара. Неужели, эти рогатые твари думают, что кто-то из них клюнет на это?       Вдруг воздух заполнило что-то тягучее, что-то одновременно горькое, солёное и сладко-гнилостное. Пахло окровавленным зверем и горящим деревом.       — ТВОЮ МАТЬ! — заорал Петя.       — Да что ж тебе неймётся! — крикнул Серафим.       Рома увидел, как Серафим с нечеловеческой скоростью бросился вперёд — на огромное чудовище, не просто возникшее из темноты, а выросшее из неё — словно оно само было соткано из самых чёрных теней, какие только можно было найти на этом кладбище.       Хрясь!       Звук удара оказался громким. Рома выпученными глазами и застывший, как оцепеневший ягнёнок, таращился на то, как Серафим врезал кулаком в широкий крепкий лоб гигантского черта. Об такой и руку можно было сломать! Но упырю хоть бы что! Он нанёс второй удар — кулаком и прямо в звериное ухо черта, и тот с грохотом упал на бок, подняв в воздух клубы снега.       В шоке был не только Рома. Стоило ему чуть глянуть в сторону, он увидел, что Петя и капитан Миллер тоже ошарашенно наблюдали за схваткой вампира и черта.       Серафим схватил чертиху за рога и, словно она была не огромным чудовищем с весом явно под пару сотен кило, а какой-то полудохлой овцой, бросил в сторону, и та с грохотом влетела в дерево, сломав его.       Шум, треск, грохот, рёв. Искрящийся снег взмыл во мглу, опустившуюся на кладбище, и на мгновение завис белёсым туманом.       Рома услышал рык слева, а потом увидел красные глаза. Так близко — мир остановился, время встало. Неужели, это всё?..       — Ложись!       Кто-то сбил его с ног и навалился всем телом, и они вместе ещё немного проехались по холодному, колючему снегу.       — Ты живой? — это был капитан. Он быстро вскочил на ноги и поднял Рому со снега, а потом в упор выстрелил в снова бросившегося на них черта. Рогатое существо с простреленной головой упало в сугроб, который мгновенно покраснел.       — Д-да… Порядок.       — ТВОЮ МАТЬ! ОТСТАНЬ! ОТСТАНЬ! — вопил изо всех сил Петя, бегая от черта вокруг могилы.       Капитан не успел броситься на помощь Пете, как черта, который, вместо того, чтобы перепрыгнуть ограждённую могилу, бездумно носился хвостиком за перепуганным до красных от слёз парнем, за хвост схватил второй упырь.       Рома обомлел!       — Та беги, шо встал, лысый!       — Сюда! Беги сюда! — закричал Рома, и Петя со всех ног бросился в его сторону.       — Нам нужно выбираться отсюда, ребят. — Капитан быстрым внимательным, но полным ужаса, взглядом осмотрелся.       Рома тоже огляделся — кругом черти. Им троим конец. Красные глаза были повсюду, зловещий хохот слышался со всех сторон. Страх снова сковал мышцы, так что не двинуться — тело застыло в оцепенении, как у ошарашенной светом фар косули, которую в любом случае ждёт смерть — можно не сопротивляться, можно не бороться — только молиться, чтобы боль не длилась вечность. И Пете, стоявшему рядом было не лучше: бледный, трясущийся друг тоже не мог шелохнуться с места. И только встряска от капитана, схватившего обоих парней за воротники, привела их в чувства.       Как раз вовремя.       — Твою ж! — только и успел вскрикнуть опер.       Со всей силы он отшвырнул Рому и Петю в сторону, и те кубарем покатились по снегу. Рома слышал чудовищный рёв и громкий топот, за которыми последовал злобный крик Серафима:       — Вернись, сучка! — Его голос ещё узнавался, но он больше не звучал так человечно, как прежде.       Рома вынырнул из сугроба, быстрым движением руки вытер с лица налипший снег.       Кровь стыла в жилах, дыхание перехватило.       Серафим едва ли походил на себя буквально несколько минут назад. Лицо упыря осунулось — практически ссохлось; покрывшаяся трупными пятнами серая кожа облепила острые края черепа, сделав его черты неестественно резкими, неживым и пугающими. Горящие глаза впали, губы истончились, обнажая уже не только громадные острые клыки, но и белёсые дёсна.       Рома мог только что-то испуганно блеять себе под нос и, не моргая, таращиться на нечто, что лишь очертаниями напоминало человека, а на деле было самой смертью — сухой, бледной и клыкастой — желавшей поглотить всё живое, что ещё могло бороться за жизнь в тенях старого кладбища. И, судя по всему, не совсем живое тоже: пока Серафима интересовала только чертиха. От его чудовищного вида замешкалась даже она.              — Пригнись! Пригнись! — закричал капитан.       Рома не сразу отразил смысл его слов и кому вообще он кричал — понял в самый последний миг, когда увидел, как на Петю бросился чёрт. Но юркий парнишка мигом увернулся, оставив нечисть, лбом врезавшуюся в железную ограду, без ужина. Но рогатое существо со слюнявой клыкастой пастью не растерялось — на очереди был сам Рома, оказавшийся некстати совсем близко и выглядевший из-за оцепенения достаточно беспомощно, чтобы стать лёгкой добычей.       Опасная близость дикой твари заставила кровь бурлить. Чёрт всё ближе и ближе.       Всё происходило неестественно быстро. Рома даже не знал, что умел так хорошо перекатываться, уворачиваясь от резких и мощных ударов беса со свиным пятаком и горящими крошечными глазами на получеловечьей морде.       Но что-то в снегу, что он случайно задел рукой, заставило Рому замереть — секунды длились вечность, тянулись, как густой мёд, но их хватило сполна. Пальцы обхватили эту вещь рефлекторно, и он, осознав, что нашёл, не смог вдохнуть — дыхание спёрло от трепета.       Но тело больше не трясло. Страх и тревога уступили место пугающе приятному мандражу. Что-то такое он чувствовал перед ответственным мероприятием или перед выступлением на сцене.       Он знал, что делать, знал не хуже своей выпускной сольной партии. Точнее, его тело, которое так вовремя освободилось от неуёмной дрожи — стоило ощутить руками что-то увесистое, что-то вселявшее спокойствие хотя бы немного.        «Чтобы прицелиться, совмести мушку и целик. И не забудь снять с предохранителя».       Пистолет уже был снят с предохранителя. Рома надеялся, что Петя не опустошил магазин, оставив ему какой-нибудь один жалкий патрон. Сердце в груди ухнуло, кровь прилила к голове, и всё вокруг стало чётче и яснее.       Переносица черта, который уже почти настиг Рому, оказалась на мушке. Рука не дрогнула. Стоило нажать на спусковой крючок, как раздался выстрел. Чёрт рухнул в снег — прямое попадание прямо промеж глаз!       Сердце шумно забилось в груди, в ушах снова зазвенело, но Рома не растерялся, не позволил панике и шоку овладеть собой. Ему хватило мелькнувшей тени, замеченной краем глаза, чтобы машинально повернуться, встать в стойку, быстро прицелиться и снова уверенно нажать на спусковой крючок.       И ещё один чёрт, желавший наброситься на капитана, упал толстым брюхом на снег, истекая кровью. Снова прямое попадание — теперь в висок.       — Рома! Сзади! Сзади, сука! – Петя так криком рвал глотку, что его слышно было даже через звон в ушах.       Рома стремительно, как в танце, развернулся на сто восемьдесят градусов, уже готовый стрелять в очередного беса, но увидел у себя за спиной громадного монстра — это была Она! Со сломанным рогом, разбитой, залитой кровью мордой и одной изуродованной ногой: из разорванной в клочья плоти торчали сломанные белые кости, по которым паутинкой тянулись сосуды, а внутри, из-за острых краёв, проглядывался багровеющий костный мозг.       Ужас и омерзение обрушились на тело парня холодной тяжёлой волной. Страх напитал тело, как вода губку, и сковывал, не давал сделать хоть что-то — Рома снова оцепенел, но продолжал целиться в чертиху — прямо ей в голову. Он слышал, как ему что-то кричали: может, капитан Миллер, может, Петя, а может, и оба сразу. Но их слова доносились до него глухим эхом и неразборчивой какофонией. Всё потеряло смысл. Смысл остался лишь в одном — продырявить голову этой твари до того, как она его зашибёт насмерть своими громадными лапами! Хотя бы попытаться! Нельзя умереть тут просто так.

      — Неужели, ты убьёшь меня, Рома?

      Он не мог поверить своим глазам.       Напротив него стояла Кристина.       Её голубые глаза были широко распахнуты, они живо и красиво блестели, точно отполированные аквамарины. Бледная кожа с россыпью бледных веснушек слегка краснела от мороза, а обветренные губы дрожали. Пряди медных волос развивались на морозном ветру, к отдельным волоскам, ярко отливающим золотом, цеплялись блестящие снежинки, придавая её образу чего-то ангельского, нежного и хрупкого. Казалось, она излучала свет — свет, которого так не хватало в этом царстве мрака и голодных теней.       Рома был готов поверить в то, что она настоящая — такая реальная, видимая, почти что осязаемая — совсем не призрак и не мираж. Вот она! Стояла тут, напротив, пока он не переставал в неё целиться.       Кристина протянула ему руку — маленькую, с покрасневшими от холода пальцами — такую живую, такую настоящую. Роме хотелось ослабить пальцы, бросить пистолет в снег и взять Кристину за руку, чтобы ощутить её тепло — настоящее, живое тепло в этом мертвецком, кладбищенском аду.

      — Пойдём со мной.

      — А меня тебе уже мало, да, стерва?       Искажённый, но всё же знакомый голос Серафима заставил Рому проснуться.       Это была не Кристина. Рома выстрелил.       Вместо правого глаза у девушки на бледном лице зазияла уродливая красная дыра, из которой сочилась багряная, бурлящая кровь. Струйки под давлением — одна за другой — брызгали, с шипением окропляя снег перед собой. На изуродованном, посеревшем лице Кристины растянулась улыбка — за её губами всё это время скрывались острые, огромные клыки, данные ей для того, чтобы отрывать от жертвы куски плоти. Один за другим, пока не обглодает всё до костей. И так она поступила бы и с ним... А он её застрелил!       Темно. Становилось совсем темно. Казалось, чернел даже снег. А может, это просто кладбище уже тонуло в крови?       Рома не нашёл в себе силы, чтобы оглянуться по сторонам и убедиться в этом, но он готов был поклясться в свой последний миг, что именно так всё и было — они все утонут в крови, все до единого — она капала на них прямо с неба, заливая черноту и белизну зимнего кладбища.       Всё погасло. А перед глазами навсегда застыло изуродованное, кровоточащее лицо с мерзким оскалом.

***

      Сергей опешил и не находил слов. В голове был только ураган из матов, которые желали быть озвученными, но язык будто одеревенел от шока.       Зато стоявший рядом Петя не скупился на слова:       — Это пиздец! Это, нахуй, пиздец!       Рома попал Евпраксии прямо в глаз! Она явно не ожидала этого. Сергей тоже: он был ошарашен храбростью этого парня, который — твою ж! — упал на спину! Он потерял сознание!       — Ром? Романыч! — Петя явно потерял чувство страха, увидев, как его лучший друг плюхнулся в снег, и рванул со всех ног к Роме.       Сергей успел схватить его за шиворот, отбросить назад и броситься вперёд. Времени было в обрез!       Евпраксия отвлеклась на свой глаз — один из шести. Громадная, страшная, но уже потрёпанная Серафимом чертиха явно ослабла, и прямой — почти в упор — выстрел в глаз даже из жалкого, слабого Макара оказался для неё болезненным.       Чертиха хвасталась за глаз и за голову, из пулевого отверстия в черепе фонтаном хлестала кровь, которая дымила и заставляла снег от контакта с ней шипеть, словно кто-то водой брызнул на раскалённую сковороду с маслом.       Тварь выла и ревела, и чудовищные стенания эти будто состояли из крика раненого зверя и истошного крика женщины.       Времени всё меньше, а расстояние будто не сокращалось. Как далеко! Как глубок снег!       Чертиха занесла громадную когтистую лапу над головой, собираясь превратить отключившегося от стресса подростка в отбивную.       Не успевает!       Сергей уже сорвался на крик, спотыкаясь обо что-то в снегу.       Мальчишке конец.       Успел! Успел! Сергей прыгнул вперёд и докатился на животе до Ромы, схватил его двумя руками и потащил на себя. Но Евпраксия не успела ударить: её огромную лапу двумя руками держал Серафим.       Сергей глазам не верил!       А конечность чертихи тем временем с хрустом, точно сухая палка, сломалась.       Серафим с явно несоответствующими его комплекции и буквально дохлому внешнему виду сломал чертихе предплечье голыми руками. Острые концы сломанных костей шумно разорвали крепкую плоть и кожу. Дымящая кровь потоком хлынула вниз. Сергей успел оттащить Рому из-под этого потока в последний миг.       Пришлось быстро оценивать ситуацию — буквально налету! Черти отвлеклись на упыря, вцепившегося в их госпожу мёртвой хваткой. Серафим явно хотел оторваться на всю катушку. Одну ногу он ей уже сломал — ещё и руку в довесок. Упырь наполовину выполнил своё обещание.       Как будто это был тот самый момент — идеальный для побега — лучше не будет. Сейчас или никогда. Сергей вскочил на ноги, закинул, к его радости, тощего и лёгкого Рому себе на спину.       — Эй, ты! Бежим отсюда! Бегом, бегом!       Петя среагировал быстро, не колеблясь ни секунды, и вот они уже вместе неслись прочь, подальше, не совсем даже понимая, куда. Но Сергея не волновала конкретика в данном случае: он уже был готов лезть через высокую глухую стену, если потребуется, и пацанов перекинет, как мешки, если нужно будет.       Но чудо! Вот он, выход! Выход со стороны монастыря и его двора. Ворота железного забора были открыты, никто не закрыл их, словно кто-то верил и ждал, что они вырвутся из этого ада, из этой кровавой бани.       Позади всё ещё слышались вопли и смех. Но они уже были где-то там, за чёрными стволами, за покосившимися крестами. Ещё немного, и они вырвутся из лап кладбищенской бесовщины.       Видя хоть какой-то рубеж перед глазами, Сергей каждый раз ускорялся, но тормозил себя, боясь, что Петя от него отстанет, но мальчишка оказался довольно шустрым и выносливым.       Наконец, они вырвались — чуть ли не со свистом, спотыкаясь, поскальзываясь, но чудом не падая.       Сергей остановился, чтобы обернуться — оценить обстановку, узнать, не преследовали ли их, но Петя толкнул его, не дав этого сделать, и потащил за собой.       — Нельзя оборачиваться! — крикнул парень.       — Почему?!       — Примета! Примета такая! Нельзя!       Сергей спорить не стал. Но обернуться хотелось, потому что он чувствовал затылком и спиной, что кто-то сверлил его взглядом — тяжёлым, пристальным и хищным.       — Не оборачивайтесь! Это волк! Зуб даю! Капитан, только не смотрите на него!       Если чутьё их обоих не обманывало, они снова в опасности, но чутьё также подсказывало послушать Петю и не оглядываться. Оставалось бежать, бежать прочь уже с территории монастыря, на Московский проспект, туда, где бурлила и текла, как кровь по артериям, жизнь города. Сергей хотел верить, что под светом уличных фонарей, рядом с шумной дорогой, по которой туда-сюда ездили автомобили с ярко горящими фарами, появится хотя бы призрачная иллюзия безопасности, и они смогут хоть немного выдохнуть.       И Рома. Парень так и не приходил в сознание. Вдруг ему нужна медицинская помощь. Нужно было что-то придумать.       Наконец, они и арку миновали, ведущую к проспекту. Петя, тоже явно почувствовав себя куда в большей безопасности, упал на колени и закричал:       — Господи, спасибо большое! Господи! Я обещаю, я покрещусь, я приму православие! Господи!       Несмотря на всё пережитое, реакция мальчишки заставила Сергея устало улыбнуться.       — Думаешь, бог помог?       Петя как опомнился — вспомнил, кто перед ним стоял, и на чьей спине висел его так и не пришедший в сознание друг. Вскочив на ноги, не отряхнув с штанов снег, парень напрягся, напружинился и затоптался на месте, не зная, куда деть руки.       Да, всё дело в незаконном хранении и использовании огнестрельного оружия.       Сбежит? Не сбежит? Нет, не сбежит. Друга бросать не хочет почему-то. Больно честный. Сергей внимательно всматривался в испуганное лицо этого подростка, который явно ничего дурного не замышлял, но всё же нарушил закон.       — Ну, пацаны, и что мне с вами делать? — Несмотря на навалившуюся усталость, Сергей нашёл в себе силы улыбнуться. Насколько доброжелательно у него получилось, оставалось только гадать, но Петя, увидев на лице опера ухмылку, весь съёжился и втянул шею в туловище. — Ты где пушку взял, а? Чего молчишь?       Петя не отвечал. Стоял как вкопанный, почти не моргая и не двигаясь, будто боялся лишним движением спровоцировать мента.       — Да не ссы. Кто сказал, что я тебя палить собрался перед своей конторой? За пукалкой не возвращайся, понял? Даже не думай. Я завтра сам заберу её, на том порешаем, забудем. Согласен? И больше ни у кого эту дрянь не бери. И в банды никакие не вписывайся. Ты нормальный парень. Ты меня понял? — Сергей говорил строго, но всеми силами старался не звучать слишком угрожающе. Он хотел создать впечатление, что они договариваются — прям как взрослые, блатные — сейчас так принято, — тем самым вызвать у Пети доверие. Возможно, это сработало: парень немного расслабился и выдохнул. — Я бы протянул тебе руку для рукопожатия, но если я это сделаю, твой друг с меня свалится.       — Ему хуже уже не будет, мне кажется… Он… как он? Может, в больницу? Тут где ближайшая? А может скорую? Надо найти будку, позвонить… Ой, батя его убьёт… Не! Сначала мама, а потом батя!       Не успел Петя начать паниковать и переживать за приятеля, а Сергей придумывать парням хоть какую-то безобидную отмазку, как вдруг Рома жалобно замычал.       — О, смотри-ка, живой!       — Романыч! Ты не сдох! Я-то уж решил... — Голос Пети дрогнул, казалось, что он вот-вот заплачет.       — М...       — Это был просто стресс. Думаю, он придёт в себя. Эй, ты там живой?       — Я… Я, кажется, в норме… — вяло, еле разборчиво пробормотал Рома.       — Да он всю дорогу притворялся, капитан! Чтоб самому не бежать! Каков подлец!       — Ладно, ребят, пойдёмте куда-нибудь погреемся, пообщаемся.       — Нас отовсюду повыгоняют. Вы себя видели? Это точно не томатный сок!       Петя был прав. Сергей весь покрыт кровью, но что тут уже сделаешь.       — Ничего, разберемся. И заодно расскажете мне, что вы там забыли. Ладно?       Подростки дали ему своё молчаливое согласие. Рома и вовсе снова закрыл глаза и отключился.       Они пошли в сторону Техноложки. Но на последок Сергей всё же глянул назад. Глухая высокая стена, ограждавшая кладбище, конечно, являла собой серьёзное препятствие, но не была стеклянным куполом. Неужели, их никто не слышал? Никто не видел? Сергей внимательнее, прищурившись, всмотрелся в черноту между покачивающимися от ветра верхушками деревьев, но ничего — никаких чертей, никаких стонов, смеха, криков — только тёмный силуэт монастыря и могильная, неживая тишина. Всё закончилось?       Сергей понимал, что об этом узнает либо завтра, либо уже никогда. Вглядываться в выглядывавший из-за стены мрак не было смысла — он не даст никаких ответов. Тени — они лишь молчаливые наблюдатели.       Небо над городом стало совсем чёрным. У некоторых фасадов зданий вдоль Московского проспекта горела подсветка, придавая улице праздничной торжественности, яркости и теплоты.       Несмотря на то, что люди, проходившие мимо них, улыбались, спешили по домам с подарками, мандаринами и продуктами для ещё неприготовленных салатов, а город был празднично украшен, Сергей не чувствовал этого самого праздника. Он не успел даже осознать его приход, не понимал, к чему на улицах стояли наряженные ёлки, вокруг которых суетливо крутились родители с румяными ребятишками. Они смеялись, радовались, катались с горок и играли в снежки.       Глядя на это, Сергей ощутил колющее чувство вины: он мог бы сейчас так же гулять со своими женой и дочерью. Он мог бы видеть их радостные улыбки, слышать смех. Но ничего этого не было. Вместо этого он тащил на своей спине отключившегося подростка, который вместе со своим другом решил влезть в кровавую, совершенно не новогоднюю и не праздничную историю, а он пошёл за ними и, в каком-то смысле, помог им спастись от смерти.       Может, это тоже хорошо? Да, определённо хорошо. Но это не отменяло того факта, что дома с улыбкой его сегодня не встретят.       «Плохая примета» — слова Пети застыли у Сергея в голове, пока он машинально тащился вперёд по проспекту. И он обернулся снова.       Улица была пустой — неестественно безлюдной и тихой. Ни машин, ни людей. Тёплые оранжевые огни фонарей стали белыми, холодными и тусклыми — тьма жадно пожирала их, подступала и угрожала заполнить собою всё, не оставив ни намёка на свет. В падающем вниз луче света фонаря парили снежинки, они кружились в медленном танце, не спеша опускаться на дорогу. Сергей засмотрелся на их кроткий блеск, на их красивый танец и не сразу заметил то, что притаилось во мгле, бурлящей между светом фонарей.       Пять красных глаз блёкло светились во мраке.       Стоило Сергею моргнуть, как в свете одного из фонарей возникла фигура.       Чертиха без одного рога, из места, где он был ранее, всё ещё сочилась кровь. Сергей замер в ужасе, не в состоянии ни убежать, ни отвернуться – он не моргая смотрел на неё, на её кривую зубастую улыбку, кровавую дыру вместо одного из глаз и – он только и смог тяжело сглотнуть – сломанные ноги. Из плоти торчали кости, их острые края алели от крови.       Но она продолжала улыбаться. Мерзко, коварно и плотоядно.       Нападёт. Неужели тут!       Но стоило снова моргнуть — Евпраксия исчезла — испарилась, а оранжевый свет снова заполнил собой проспект, по которому ходили люди и ездили машины.       Неужели, он сошёл с ума?       — Эй, кэп, вы чего там встали? — крикнул Петя. Он на несколько метров опередил замешкавшегося Сергея, который таращился туда, где — он всё ещё готов был поклясться — видел её.       — Да так, ничего. Привидится всякое от усталости, знаешь… Не бери в голову.       Во всяком случае, Серафим сделал всё так, как сказал — сломал ей ноги.       И где сам упырь?       Сергей только и мог шагать вперёд, не до конца принимая и понимая, что только что увидел. И как это вообще возможно.