Не смог забыть тебя

      «Прочитай это письмо втайне ото всех. Что делать далее — на твой выбор», — Ши Цинсюань увидел лишь первые строчки, но в горле, будто рыбная кость, застрял ком. Он не успел разглядеть подписи, но уже знал, от кого это. Понял по начертанию первых иероглифов. Этот почерк был слишком ему знаком. Несколько чопорный, выведенный с идеальным подъёмом запястья, вымуштрованный ещё в Академии. Однако по чуть неровным линиям заметно было, как дрожала рука, выводящая их, как торопилась и как всё не могла заставить себя начать — отсюда и слишком большое давление на кисть, и толстые, неаккуратные линии.              Сердце ударилось о рёбра. Дыхание перехватило, как если бы ледяные пальцы вновь сошлись стальным кольцом на шее. Ногти впились в кисть неработающей руки. Старая боль вновь отдалась в неправильно сросшейся ноге.              Тихо скрипнули дверцы. Письмо мгновенно скрылось за пазухой, и от этого грудь обожгло раскалённым железом.              — Брат, я ведь просил стучаться перед тем, как заходишь, — Ши Цинсюань искусно скрывает за лучезарной улыбкой бушующую внутри бурю, несколько неуклюже поворачиваясь к вошедшему на кресле-коляске.              — Я не могу уже проведать своего младшего брата? — усмехается Ши Уду, но оскал быстро сменяется беспокойством, и, подлетая к нему, он ощупывает лоб Цинсюаня, — Ты такой красный. Плохо себя чувствуешь? И… кажется, у тебя температура. Я пошлю за лекарем. Заодно проконтролирует, чтобы ты принял лекарство, — и, не давая ничего возразить, удаляется. Останавливается в дверях лишь на мгновение, чтобы, не оборачиваясь, бросить резкое: — Говорил тебе не сидеть у окна ночью. Когда уже ты начнёшь себя беречь, а?              Младший брат остаётся один на один с собственными мыслями и письмом, что вот-вот, кажется, прожжёт клетку рёбер и растерзает сердце острыми краями иероглифов.              — Почему ты пишешь мне, Мин-сюн?.. — Цинсюань обращает взгляд куда-то в заросли камыша, скрывающие за собой мелкое, пересыхающее озеро — с тех пор, как ему повредили руку и ногу, он едва ли способен следить за садом, и жизнь в нём медленно затухает. Тяжелый вздох. Колеса кресла обречённо заскрипели к кровати: скоро придёт лекарь, и чтобы избежать излишних расспросов проще притвориться спящим. Да и письмо можно будет спрятать надёжнее. Развернуть его безопасно будет только ночью.       

. . .

       Сумерки окутали Китай, и мир погрузился в благодатную тишину. Погасили свечи в домах, их сменил месяц, одинокий и мирный, заботливо освещающий холодным мерным светом тонкие листы пергамента, что только теперь появилась возможность прочесть, укрывшись близ зарослей камышей в компании очнувшихся от летней дрёмы цикад. Говорят, этим тихим треском последние защищают себя от хищников. Отчаянно и красиво.              Ши Цинсюань ещё раз окинул взглядом семейный особняк, убеждаясь, что тот погружён во мрак. Глубоко вдохнул и медленно, как если бы то был последний его кислород, выдохнул.              “Прочитай это письмо втайне ото всех. Что делать далее — на твой выбор, — вновь пробегает он глазами по первым строкам, что целый день зудели в его сознании, — Полагаю, мне нет смысла представляться. Ты не мог забыть своего телохранителя, едва не убившего тебя.              Но обо всём по порядку.              Ты спросишь, почему я вдруг решился написать? Всё до идиотизма просто: я не смог забыть тебя, даже спустя те четыре месяца, что скрываюсь в тени от твоего ненаглядного братца. Прости, что буду говорить о нём негативно — я имею на то право, и, полагаю, с его слов ты уже в курсе всего. Если же нет, послушай мою историю с моих же уст. Не знаю, для чего это мне и, уж тем более, тебе. Тебе это принесёт лишь боль — и о том я не сожалею. Вероятно, даже жажду, прекрасно при том осознавая, что никакого удовольствия это мне не доставит. Скорее даже наоборот — мне самому станет от себя противно. Для тебя же, вероятно, так картина в голове станет чуть более объективной. Но кого теперь волнует объективность и истина? Даже я давно перестал рассуждать такими понятиями. Надеюсь, ты после прочтения так же откинешь прочь эти наивные понятия. Ещё, пожалуй, более наивные, чем справедливость. Но я пишу лишнее.              Твой брат — глава организации наёмных убийц и контрабандистов, неудивительно, что с тех пор он нажил себе множество врагов, справедливо проклинающих его каждое мгновение их загубленных жизней. Я стал лишь одним из многих несчастных. Я учился в Академии и боялся даже браться за меч. Но Ши Уду натравил своих людей на моего брата как торговца, создавшего на рынке конкуренцию, и они, вновь придя требовать от него ухода с рынка, забили его до смерти. Мы с мамой и младшей сестрой, единственной оставшихся у меня родных людей, лишились единственного заработка. Я хотел жить тихо и мирно, даже если и бедно. Я хотел доучиться в Академии. Мне было всего шестнадцать. Ши Уду, заметив, что мама пытается раскрыть его злодеяния общественности, устранил её. Я возжелал справедливости и мести. Возжелал, чтобы люди узнали истину. Меня — не без помощи твоего братца — уличили в убийстве собственной матери. Я чуть не умер от голода в темнице, оклеймлённый убийцей собственного родителя, подлейшим из преступников. Я говорил им, я кричал, срывая голос, я кряхтел, я молил, я рыдал, я унижался… У меня была младшая сестра. Я не мог оставить её на десять лет — она бы не пережила.              И, знаешь что, Цинсюань? Она действительно не пережила.              Господин Хуа вызволил, пусть и не совсем законно, меня из темницы всего через два года. Он же отвёл меня к могиле моей А-Мэй, моей сестрёнке. Он организовал всё сам — никто более не захотел даже смотреть на девочку, удавившуюся в петле после того, как попалась на воровстве. Собственно, через её историю он и узнал обо мне. Она рассказала ему всё перед тем, как пойти домой и покончить со своими мучениями. Она наверняка так и не поняла, что произошло. Ей едва исполнилось одиннадцать.              Это всё совершено руками твоего братца. Он убил не одного человека, разрушил мою жизнь в погоне за наживой в собственном бизнесе. Он не остановился даже перед маленькой девочкой. Пускай он хотел избавиться от меня, пускай! Но в чём была вина А-Мэй? Или скажешь, что ей просто не повезло? Впрочем, скажешь же. Ты ведь его родной братик, милый и невинный младший братик. Слабый здоровьем младший братик. В этом ведь и была причина. Ему нужны были деньги на лечение тебя. Его волновала только твоя жизнь — и поэтому он устранял любых конкурентов, лишь бы загрести побольше денег.              А как же мы? Как же наши жизни? Эгоистичный ублюдок. Каково тебе жить за счёт крови сотен других?              Мы ведь тоже хотели жить. И хотим.              Нет. Я уже не хочу — нет более причин. Ни одной, понимаешь?              Я жажду мести — и это единственная причина, по которой я по-прежнему здесь. Единственная причина, почему я тогда появился в твоей жизни: с условием, что, пока не свершится моя месть Ши Уду, я не уйду вслед за своей семьёй, меня и спас тогда господин Хуа. Он нуждался в моём отчаянии, чтобы устранить конкурента. Ему оставалось лишь немного обучить меня бою — это далось мне на удивление легко.              Мерзко? Соглашусь. Но в этом мире каждый просто преследует свои цели, ступая по головам, и нечему здесь удивляться. Будешь осуждать? Осуждай. Только чем тогда твой братец лучше нас с господином Хуа?»              Ши Цинсюань оторвался от письма. Его трясло. Он не знал ни о чём из того, что теперь с такой болью, с таким ядом выводил Хэ Сюань на пергаменте. Действительно не знал. Знал лишь, что у него серьёзное заболевание сердца, и лишь очень дорогое лекарство, принимаемое им каждый день, помогает поддерживать в нём жизнь. Даже теперь во рту ещё оставалось горьковатое послевкусие после вечерней порции.              Потянуло блевать. Ши Цинсюань впился в собственную ладонь зубами, давя рвущийся наружу вой. Ему нельзя издавать ни звука — если проснётся брат, не даст прочитать письмо.              Как было бы хорошо вообще его не читать. Не знать всего этого. Бросить прямо сейчас свиток в озеро, более напоминающее теперь болото — оттуда уже ничего не всплывёт. Можно будет соврать себе, что всё это — ложь, дурной сон и никакого письма никогда не существовало.              Ши Цинсюань, утерев рукавом слёзы, продолжил вчитываться в иероглифы, плохо различимые теперь из-за зашедшей за тучи луны.              «Итак, моей целью стало втереться в доверие к Ши Уду, стать как можно ближе к тебе, охраняемому более всего прочего, и выкрасть. Ты должен был стать заложником, чтобы выполнились все условия господина Хуа — скорее всего, твой братец даже пошёл бы на это всё и господин Хуа отпустил бы тебя… Но от меня ты бы не ушёл.              Как ты помнишь, а теперь ещё и понимаешь, план, пусть и не столь гладко, как планировалось, но почти сработал. За те несколько лет, что Ши Уду не видел меня — а видел он меня лишь раз мельком — я слишком изменился, чтобы моё лицо и тело напомнило ему наивного мальчишку, что он считал давным-давно сгнившим за решёткой. Благодаря ему я стал совершенно иным человеком — единственное, за что я, вероятно, должен быть благодарен этому ублюдку. Он сам вырыл могилу, не добив меня лично, и потому, явившись к нему призраком прошлого, сменив лишь имя, я стал для него незнакомцем с прекрасными навыками, идеальной кандидатурой сначала в работники, а после — в личную охрану самой большой его драгоценности, тебя.              Помню нашу первую встречу. Словно ураган, на меня налетело мелкое белое бедствие, звенящие миллионом украшений».              Ши Цинсюань тоже прекрасно помнил ту встречу на заднем дворе их особняка. Стояло жаркое лето, и, пока солнце ещё только взошло на небосклон и не слишком напекало, ему разрешили прогуляться — запредельная радость в череде бесконечных сложных заданий по каллиграфии и математике, скучных лекций от домашних учителей и упражнений с мечом. Тогда он, шестнадцатилетний и не обременённый ничем, смеясь, беззаботно гонялся по двору за бабочками, не замечая ничего, кроме их тонких, манящих блеском пыльцы крылышек… Неудивительно, что он врезался в мужчину, выросшего перед ним, словно грозовая туча. Глаза незнакомца, бледного, облачённого в простое чёрное одеяние, сверкали молниями, и, казалось, одна вот-вот попадёт аккурат в Цинсюаня.              «Когда ты взвизгнул и отшатнулся, я наконец смог разглядеть твоё смазливое плаксивое личико. Несмотря на вашу с братом полную противоположность, у вас до ужаса похожие лица. Тот же аккуратный, вздёрнутый нос, округлый подбородок, ровный бледный тон кожи, длинный ресницы… Только твоё более женственное, вероятно, от вечной ненавистной мне привычки превращать каждую эмоцию в представление. И глаза. В отличие от крысиных льдинок Ши Уду, твои — переливающиеся, словно гранённые изумруды, вечно словно подёрнутые влагой. Взгляд, так похожий на мою А-Мэй. Мне пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы не вырвать их тебе на месте. Ты не был достоин быть похожим на неё — да и теперь мало что изменилось».              Маленький и наивный, Ши Цинсюань спрятался за спину брата. Очевидно, он один почувствовал тогда угрозу, холодным лезвием блеснувшую в глазах незнакомца.              — Снова балуешься, Цинсюань? Тебе ведь не десять лет, — Ши Уду сложил руки на груди, вздыхая, — Ладно, неважно. Знакомься. Это Мин И, твой новый телохранитель. В его первоочередные обязанности будет входить слежка за твоей безопасностью, куда бы ты ни пошёл. Не воспринимай его как слугу — для этого в доме есть другие люди, понял?              Ши Цинсюань, сминая в руках подол расшитого серебром ханьфу, ещё раз бросил боязливый взгляд исподлобья на мужчину, неуверенно переступил с ноги на ногу, прежде чем выйти из-за широкой спины брата, и медленно кивнул. Только тогда он заметил, что лицо у Мин И было ещё совсем юным, вероятно, не слишком старше его — возраста добавляли тяжёлые, сдвинутые брови и болезненная бледность впалых щёк, очерченных острыми скулами — и всё же кожа была ровной и ни единая морщинка не искажала его лицо.              «Красивый… — подумал тогда Ши Цинсюань, сам не замечая, как оказался вплотную к Мин И, — Надо будет его покормить. И приодеть».              «Не знаю уж, о чём ты думал, когда смотрел на меня столь пристально. Ты не ответишь честно — это я понимаю — а потому и не требую: догадываюсь, что едва ли там было хоть что-то хорошее. Благо, твои инстинкты, не подведшие тебя в первое мгновение, отступили, и ты, как самый настоящий идиот, рассматривал меня. Ну как, очень уродлив, да? Для нежного цветочка вроде тебя мои грубые черты наверняка показались оскорбительны.              Впрочем, неважно.              Гораздо важнее, что с тех пор мы проводили почти всё время вместе, наедине — более к тебе особо никто не приходил. Весьма удобно с учётом моих целей. Это было главной опасностью, как я полагал, для твоей шкуры. Как оказалось — для моей. Твои девичьи привычки слишком напоминали А-Мэй. Отвратительно. Я начинал поддаваться на это.              В какой-то момент, стоя перед зеркалом в пол и ожидая, пока ты подберёшь к иссиня-чёрному женскому ханьфу подходящий пояс, я поймал себя на мысли, что мне вовсе не обязательно было обучаться битве на мечах, чтобы следить за тобой. Достаточно было навыков первоклассной няньки и стальных нервов. По твоей просьбе я заплетал тебе косички и делал мудрённые пучки. По твоей прихоти ловил светлячков в осенние ночи, и каждый раз проигрывал — у тебя был поразительный талант к этой детской забаве. Читал тебе на ночь и поправлял каждый раз одеяло, когда ты ворочался во сне. Поддавался тебе в прятках, когда ты слишком долго не мог отыскать меня в зарослях камыша у озера в саду… С тем озером у нас связано слишком многое, кажется. Именно там случались твои самые откровенные моменты: начиная с чтения писем, что ты предпочитал сокрыть от брата, и кончая распитием собственных запасов вина.              До сих пор помню, как ты стоял истуканом в дверях собственной комнаты, наблюдая, как я разоряю твой склад, организованный под полом, скрытый ото всякой живой души самым надёжным образом. Казалось, на твоих глазах разрушился целый мир. Но что поделать? Дети всегда неосторожны со своими тайнами. Мне достаточно было притвориться один раз спящим, чтобы ты при мне раскрыл себя.              Но стоит отдать тебе должное: сделано всё было на высшем уровне. Это братец, сам того не ведая, научил тебя подобным трюкам своей гиперопекой?»              Холодный порыв ветра заставил Ши Цинсюаня поёжится. Он выбирался в сад в такой лихорадочной спешке, что не успел накинуть на плечи тёплого плаща, и теперь тонкое нижнее ханьфу открыло его искалеченное, слабое тело всем превратностям ночной погоды, зачастую беспощадной и роковой.              — Ты вспоминаешь лучшие моменты моей жизни и пишешь такие жестокие вещи, Мин-сюн… — он поднимает глаза, что жгло, словно от дорожной пыли, к небу. Низкому, чёрному, непроглядному, бесконечному. Душащему. Стоит ослабить бдительность — и теряешься в нём, забываешь, где земля, и кажется, что летишь вниз. Паника парализует. Глас здравого смысла слишком слаб, и несколько секунд уходит на то, чтобы вернуть взгляд на сгибаемые ветром камыши и неспокойную гладь издыхающего озера. Так себе пейзаж. Ши Цинсюань помнит его иным: с разливающимися берегами, заросшими упругим камышом, и прозрачной, как хрусталь, водой, над которой кружились светлячки, отражаясь причудливыми фонариками от поверхности.              Теперь остались лишь их призраки в воспоминаниях.              — Мин-сюн… Мне холодно. Не принесёшь мне плащ? — канючит шутливо, вот-вот готовый рассмеяться в лицо своему телохранителю, что, тяжело вздохнув, буркнув что-то про то, что «Ши Уду предупреждал тебя, что я не слуга», отправиться за одеждой, захватив с собой ещё парочку кувшинов вина. «Чтобы согреться». Естественно, Мин И никогда не мёрз — такие стальные люди, кажется, никогда не мёрзнут — но надо же было как-то избавлять своего подопечного от привычки пить в одиночестве.              Губы, искусанные в кровь, подёргиваются жалкой улыбкой. Несколько солёных капель падают на пергамент, разъедая несколько иероглифов.              Ши Цинсюань продолжает читать.              “Чем дольше продолжался весь цирк с твоими переодеваниями и детскими играми, капризами и тайными ночными прогулками по городу, тем более я поражался тебе. Поражался тому, как ты способен столь долго носить эту детскую маску беззаботности. В какой-то момент — я сам не заметил в какой — меня перестало всё это раздражать.              Ты был всего лишь ребёнком. Нет. Юнцом, беззаботным и глупым, не видящим сквозь розовые очки реки крови, проливаемые твоим братом. Ты ходил в белых одеяниях — и не замечал, как пачкается подол. Ответственности это с тебя, впрочем, не снимает, и не думай этим оправдываться.              Забавно, кстати, теперь это вспоминать, забывая, что ты действительно обязан мне жизнью — похитить либо убить тебя пытались почаще, чем твоего братца. Полагаю, сломав тебе конечности, я избавил тебя от этого досадного долга.              Но моё повествование снова ушло не в ту сторону, если для него в принципе существует такое понятие, как «та сторона». Кажется, лучше было и вовсе не начинать — но я уже измарал слишком много бумаги.              Так к чему это я?              Ах да, к тому, как я попался. Ты, вероятно, так толком и не понял, что произошло в ту ночь, когда тебя разбудили топотом и лязгом оружие, ворвались в твою комнату и под надрывные приказы твоего брата повязали меня, мирно сторожившего твой сон у подножья кровати.              Признаться, это была самая глупая ошибка из всех бесчисленных ошибок, совершаемых мной в этой жизни: сначала меня заметили вместе с Хуа Ченом и после донесли Ши Уду, что расценил этот факт вполне однозначно и более, чем верно, а после мирно задремал в доме собственной жертвы. Если бы я только тогда не спал и вовремя расслышал приближающуюся угрозу… Главное правило любого наёмника: ни за что не расслабляться на работе. Я же не мог оставаться начеку, пока рядом был ты. И дело даже не в количестве вина, выпитого вместе втайне от всего мира. В тот вечер я пригубил лишь полкувшина.              И после этого я обвинял тебя в том, что ты плохо скрываешь свои тайны? А надо мной тоже можно посмеяться. Ты же посмеёшься? Впрочем, к чему я спрашиваю, если всё равно не получу от тебя ответа. Ты вряд ли даже теперь читаешь эти строки. Я слишком хорошо знаком с твоей мягкотелостью.              Пусть это будет исповедью в пустоту. Потопи её после в том озере.              А я тогда признаюсь в ещё одной абсурдной глупости. Я всегда ненавидел твою готовку, которой ты меня с таким энтузиазмом пичкал, полагая, что умел готовить, когда у самого вместо пельменей выходила каша, а вместо маньтоу — кусок разбухшего теста, причём горького. Полагаю, дело было в том, что учил тебя готовить тот друг со двора, Се Лянь, если не ошибаюсь. Не суть. В дни, что я провёл в вашем подвале, связанный тугой верёвкой, без возможности толком шевельнуться. Дни, что мне лишь иногда бросали огрызки. В дни, когда ты стал единственным лучиком света, проникающим ко мне в темницу — именно в эти дни твои горькие куски набухшего теста, зачем-то перемешанные с пережаренным фаршем, стали вкуснейшей закуской к вину, что ты проносил мне.              Не знаю уж, как ты сумел каждый раз обходить охрану. Вероятно, видя, какую гадость ты несёшь мне, они решали, что это новый способ издевательства, и потому из солидарности молчали о твоих прогулках перед Ши Уду.              А ты лишь хотел, чтобы я вкусно кушал и более не голодал. Видя, как стремительно я худею, у тебя наворачивались слёзы. Ты выпивал со мной, как и раньше. Говорил много лишнего и абсурдного. Например, утверждал, что я не могу быть виноват ни в чём подобном и мой арест — какая-то дурацкая, жестокая ошибка, надо лишь как-то доказать это твоему братцу.              Или, например, однажды ты признался мне. Уложив голову на моё и без того затёкшее плечо, пробормотал что-то про то, как сильно любишь меня. Кажется, в тот момент ты даже не был слишком пьян».              — Тогда развяжи меня. Дай уйти, — эти слова, полные яда, брошенные так небрежно, словно удар кнута, уродливым рубцом остались в памяти и теперь отдавали острой болью в сердце. Именно они разделили жизнь Ши Цинсюаня на до и после, — Медлишь? Боишься? Тогда не мели чушь о «любви» и проваливай. Тебе просто скучно — вот и приходишь мне надоедать.              — Неправда!.. — выкрик эхом отразился от каменных стен, множась гулким эхом. Хэ Сюань поморщился, — Я просто не хочу, чтобы брат ещё сильнее убедился в твоей виновности, Мин-сюн. Если ты сбежишь… Ты лишь подтвердишь обвинения, понимаешь? — Цинсюань впился объятиями в не имеющего и шанса возразить мужчину. Прижал к груди, носом утыкаясь в грязные нечёсаные волосы, — Прости, я такой бесполезный, медлительный… Но я обязательно вытащу тебя отсюда. Я докажу брату, что ты не предатель, Мин-сюн. Мин-сюн не может быть предателем. Не тот Мин-сюн, которого я знаю. Потерпи ещё немного, пожалуйста, ладно?              «“Не тот Мин-сюн, которого я знаю» — так ты тогда сказал. Что ж, поздравляю, ты ни черта не знал — ни о Мин-сюне, ни, тем более, обо мне. Теперь ты понимаешь, почему я в тот момент рассмеялся?»              — Ещё два дня. Я больше не протяну, — проговорил Хэ Сюань сдержанно, когда наконец сумел усмирить раскатистый, гаркающий смех, рвущийся из груди и царапающий пересохшее горло, — Если через два дня я не заполучу свободу, то… Смогу ли я ещё верить твоим словам?              «Это была самая дешёвая из возможных манипуляция. Я не надеялся ни на что — разве что на смерть либо чудо в ближайшие дни. Пожалуй, к тому моменту я бы уже добился последней, если бы не твои подачки, издевательство не хуже древних пыток. До сих пор поражаюсь, как ты повёлся тогда — и впрямь, наивный юнец в розовых очках. Даже жалко тебя стало. Особенно, когда прошли заветные два дня и ты явился ко мне с сокрытым в рукаве ножом. Дрожа и стыдливо опуская взгляд, перерезал верёвки. А ведь, заметив блеск лезвия, я полагал, что ты отыскал лишь доказательства моей связи с господином Хуа и самолично пришёл свершить правосудие. Что же происходило дальше, полагаю, мне можно не упоминать в подробностях. Ты наверняка помнишь всё ярче, чем я. Конечно, если тебе от страха вдруг не отшибло память».              Не отшибло.              Ши Цинсюань помнил каждое мгновение так ярко, что хотелось вырвать себе глаза, уши, зажать нос, содрать слишком восприимчивую к касаниям кожу. Хотелось разорваться на куски — лишь бы не было физической возможности вновь воспринять это. Но даже сделай он так, ничего бы не исчезло. Ад прочно въелся в само его существо. И до сих пор языки пламени из самой преисподни, изнутри, облизывали его кости, медленно, слой за слоем, сжирая его.              Ши Цинсюань помнит, как трудно было удержать нож во взмокших трясущихся руках и не поранить им Хэ Сюаня, разрывая лезвием толстые верёвки. Треск верёвки пронзает слух — от острой боли в заломанной руке белеет перед глазами. Ватные ноги не держат. Он обвисает в стальном капкане рук мужчины.              — Мин-сюн, больно… Что ты делаешь?              — Беру в заложники. Или как ты предлагаешь мне пройти через всю охрану? И больше не зови меня так. Ненавижу приставку «-сюн».              — Прости… — едва бормочет Ши Цинсюань. От боли сводит дыхание, и он лишь смутно ощущает, как его толкают в спину к выходу. Холодное, острое лезвие упирается аккурат в сонную артерию, — Я не буду сопротивляться, только не так сильно…               Толчок в спину — Ши Цинсюань налетает на дверь, открывая её собственным весом. Хватка становится сильнее.              — Ты же руку мне сломаешь!..              Крики охранников и лязг мечей. Сквозь навернувшуюся пелену слёз трудно разглядеть, сколько всего человек уже окружило их. Уши закладывает от их гама, эхом множащегося от подвальных сводов.              — Сломаю, — хриплый шёпот опаляет ухо. Хэ Сюань повторяет громче: — Я сломаю ему руку, если не пропустите меня! Прочь с дороги!              — Не посмеешь!              — Посмею, — хруст кости заставляет всех заткнуться. Истошный вопль рвёт глотку, и Ши Цинсюань не сразу понимает, что это его собственный голос так ударил по ушам. Он онемел, все ощущения сгорели вместе с телом. Его чуть не стошнило от боли, — Не пропустите — сломаю вторую. Или лучше сразу шею? — оскал исказил бледное истощённое лицо — затылком Ши Цинсюань чувствовал его на себе. Ледяные пальцы, как клешни, обвили шею и сжали, давя аккурат у позвонков.              Охрана расступилась. Хватка на шее ослабла, и Ши Цинсюаня, уже безвольного, словно неповортливый мешок, поволокли к выходу. В тот момент Хэ Сюань грубо дёрнул его за сломанную руку — и сознание окончательно покинуло дрожащее тело.       

. . .

      Очнулся Цинсюань уже на неизвестной кровати в коморке с тусклым освещением. Свечи, поставленные на дальнем от него столике, уже догорали. Там же, рядом со свечами, отбрасывая, широкую — во всю комнату — тень, сидел Хэ Сюань, облокотившись на стол локтём и уложив на ладонь щёку. Он спал.              Сломанная рука, очевидно, наспех перемотанная тугим бинтом, пульсировала и противно ныла. Ши Цинсюань попытался шевельнуть здоровой рукой — звон тяжёлых цепей разбудил Хэ Сюаня. Вздрогнув, Ши Цинсюань спешно сел, подтянув к себе ноги, и, сжавшись, опасливо поднял взгляд на уже нависающую над ним фигуру.              Хэ Сюань ничего не говорил. Просто смотрел, не мигая, не двигаясь. Но Ши Цинсюань чувствовал: одно лишнее движение — и руки, сжатые в кулаки, обратятся против него.              — Мин-с… — Цинсюань, едва нашедший в лёгких кислород на слова, осёкся, — К-как мне к тебе обращаться?.. Что п-происходит? — и снова замер, боясь сделать лишний вдох.              — Тебе лучше вообще молчать. Но, если так хочется знать, меня зовут Хэ Сюань. Приятно познакомиться, Цинсюань, — его лицо скривилось, и в нём теперь с трудом узнавался человек. Демон. Бледный, безумный, беспощадный. Оголодавший — по еде и по крови. По чужому страху. Уставший от маски, не позволяющей вдоволь наиграться с жертвой.              «Когда я смотрел на тебя так, сверху вниз, смотрел прямо в глаза, круглые, как медяки, выпавшие на дорогу, запылившиеся и забитые ногами, когда я видел тебя таким — затравленным и жалким, в разорванной грязной одежде и причёской, превратившейся в гнездо — в душе просыпалось что-то радостное, что-то вдохновляющее. Что-то, смешанное с отвращением. Возмездие. Ты был в полной моей власти, — строки письма, измятого дрожащими руками, проплывали будто мимо сознания, и всё же неумолимо впитывались в него, вызывая приступ тошноты и головокружения. Ши Цинсюань продолжал читать, — Я наконец мог свершить всё то, что руки чесались свершить не один месяц: обнимая тебя, мечтал сжать руки так, чтобы переломать тебе рёбра; подливая вина, жаждал добавить туда яду или, по крайней мере, слабительного; поправляя на тебе, уснувшем, одеяло, представлял, как заталкиваю его тебе в рот и ты задыхаешься во сне. Каждый раз, докасаясь до тебя, я прекрасно понимал, что могу причинить тебе боль. Воткнуть «по неосторожности» в кожу головы шпильку, дёрнуть за волосы, впиться ногтями и оставить глубокие царапины. Упражняясь на мечах, я мог столько раз тебя ранить. Меня сдерживали натянутая на лицо маска телохранителя и обязательства перед господином Хуа.              Я каждый раз находил себе оправдания.              Что мешало мне, если не убивать и не калечить тебя — что, признаться, действительно стало бы затруднительно по последствиям — хотя бы рассказать твоему братцу о тайном складе алкоголя аккурат под полом твоей спальни, по которому он так много ходил? Полагаю, это принесло бы тебе немало страданий и проблем.              И всё же я не сделал так. Я решил, что так смогу сблизиться с тобой, и после будет проще украсть тебя. Хотя на самом деле возможностей и без того было много — а я оттягивал. И в результате попался. Я идиот.              Нет, снова я возвращаюсь воспоминаниями к тем дням, полным мира, но мира хрупкого, насквозь пропитанного ложью. Ложью, на удивление, сладкой, настолько, что я бы испил её ещё. Я бы продал многое за ещё недельку такой нелепой передышки, напоминающей какую-нибудь абсурдную детскую забаву. Многое — но не мгновение, когда я любовался на тебя, потерявшего опору под ногами, беспомощно сидящего в моей кровати. А потом мне надоело — дав тебе пощёчину за слишком мерзкий вид и за приватизацию моей кровати, я разложил-таки себе спальное место на полу и, отвернувшись, отправился спать.              Сейчас вновь думаю, что надо было посадить тебя на пол. Но у тебя слабое здоровье, и если бы ты откинулся раньше положенного, было бы плохо.              Впрочем, ничего страшного. По полу ты ползал ещё очень и очень много: весьма приятно было заставлять тебя исполнять работу слуги и раба, пиная за малейшую провинность. А провинностей у тебя было много — такой, как ты, баловень судьбы, едва ли держал до этого в руках щётку для обуви и половую тряпку. Веселее было только тебя кормить — ты так покорно ел с пола, что до сих пор пробирает на смех. И не смей обижаться на это; ты должен быть благодарен, что тебя вообще кормили, а не морили голодом, как любил делать твой старший братец.              Интересно, даже после этого ты продолжишь считать монстром меня, а не его?»              Раскат грома. Дрожь пробрала всё тело, и Ши Цинсюань сжался, как дворовый кот. Он всегда боялся грозы — в такие моменты его крепко обнимал со спины Мин-сюн, а после, прошептав что-то успокаивающее, кутал в собственный плащ и закрывал согретыми у огня ладонями уши, целуя в затылок или щёку. Сейчас же, вспоминая те нежные прикосновения, осознавая, что каждое из них — ложь, что эти же руки, не дрогнув, оставляли серьёзные гематомы и ломали кости, кровь стыла в жилах.              Ветер крепчал, и, если бы не последние страницы письма, Ши Цинсюань, вероятно, уже бы поспешил скрыться в натопленной комнате, надёжном укрытии от беспощадной погоды. В безопасности.              Надо было читать быстрее.              «Ты прожил так у меня несколько недель. Я старался не слишком калечить тебя, по крайней мере, физически: господин Хуа сказал, что такой нежный цветочек, как ты, может и не пережить моих развлечений. Приходилось сдерживаться. Благо, от небольшого испуга от асфиксии и подвешивания вниз головой ещё никто не умирал.              Но как-то раз ты попытался бежать. Не слишком, правда, удачно. Как твоя нога сейчас? Я специально ломал так, чтобы не оставить шансов на восстановление. Как-то не додумался сразу просто перерезать сухожилия — иногда господин Хуа подкидывает прекрасные идеи. Впрочем, в скуке ведь и рождаются самые гениальные идеи. Всё же мы ждали выкуп — исполнение всех требований — довольно долго. Твой брат отвечал медленно: вероятно, слишком тяжёлые условия мы поставили ему — пришлось поторопить его, отправив ему в подарок твои ухоженные ноготочки. Лишь после этого он, как миленький, сделал всё, что требовалось, и получил тебя, даже почти живого, обратно. На том наши дороги и разошлись.              На подобной ноте, пожалуй, можно было бы и завершить этот несуразный и, в общем-то, не имеющий смысла рассказ, написанный лишь с целью отвести душу и занять время.              Однако история не будет окончена, пока все её участники не добьются своих целей либо не умрут. Умирать я не собираюсь.              Встретите гостя сегодня ночью?»              Свиток выпал из руки Ши Цинсюаня и покатился в воду, парень подскочил за ним — опёрся на нерабочую ногу и упал в размытую берегами озера грязь.              — Ай… Нет!.. — крик вырвался раньше, чем Цинсюань вспомнил, что нельзя шуметь. Пальцы его едва успели коснуться бумаги, но лишь оттолкнули свиток дальше. Последний чудом зацепился за павший стебель пожухлого камыша.              В письме было ещё несколько строк, что он не успел прочитать. Он не мог позволить ему упасть в воду.              Запястье пронзила острая боль. На него наступил чёрный сапог. Ши Цинсюань спиной почувствовал пронзающий, пригвоздающий его к земле взгляд. Холодный пот пробил тело. Ши Цинсюаня сковало от ужаса. Кислород в мгновение исчез из лёгких, сменяясь железисто-сладкой вонью. Чёрный цвет одежд прекрасно скрывал следы — но на серебрянной вышившке отчётливо расползались багровые пятна.              — Мин… Мин-сюн?.. Нет, Хэ Сюань, что ты…              — Я ведь написал, что загляну. А твой братец оказался весьма непочтителен — встретил меня таким нервным, с мечом в руках… Ему необходим был отдых, как думаешь?              — Что… — Ши Цинсюань не договорил. Ком встал в горле. Он всё понял, — Ты!.. — он вскинулся, вырывая руку из-под чужой ноги. Упал на спину и столкнулся глазами с глазами убийцы своего брата. Хэ Сюань усмехался. Луна, отражаясь холодным мёртвым блеском в его глазах, подчёркивала их безумную, болезненную красноту.              — Я? — недоумённо приподнимая брови, Хэ Сюань наклонился к Ши Цинсюаню, внимательно рассматривая его лицо, белое, словно мел, с дрожащими, поджатыми губами, — Разве не ты сам решил не предупреждать его о гостях? — взглядом он указал на письмо, — Чего теперь плакать? — его пальцы, грубые и холодные, пропахшие кровью, нежно, едва касаясь утёрли с щёк Ши Цинсюаня слёзы. А после впились в подбородок, дёргая парня на себя, — Ты был таким послушным. Умничка, — и его губы, едва ли принадлежащие человеку, коснулись лба Ши Цинсюаня, — Прощай. Братец уже ждёт тебя.              — Мин-сю…              Меч вошёл аккурат в сердце. Белоснежные одежды, уже измазанные в грязи и пыли, окрасились красным. Лихорадочный блеск исчез из голубых, цвета драгоценных камней, глаз, оставляя лишь тень ужаса в стеклянных зрачках. Последний вздох сорвался с искусанных губ. Крупные солёные капли упали на щёки Ши Цинсюаня. Хэ Сюань прижал к себе бездыханное тело, и утробно, нечеловечески завыл.              Поднялся ветер, нагоняя тучи и закрывая ими луну. Письмо, забытое в камышах, сорвалось и упало в воду — и трясина утянула его на дно.              «Надеюсь, ты прочтёшь письмо до заката, и я не встречу тебя этой ночью. Иначе… Я не сдержусь. Я ненавижу тебя, Цинсюань. Но ещё больше — люблю. Прости», — эти последние строки сгинули в пучине озера, уже давно как ставшего болотом, так и не прочтённые никем.