Камень-бумага-"Бабочка"

Рому ломало еще несколько дней. Он, конечно, не умер, даже наоборот. Дождался контрольного звонка от Антона и смог нормально поспать до глубокой ночи, не видя в своих снах ровным счетом ничего. Пока не проснулся от того, что домой вернулась мать. В комнате было темно, нельзя было различить даже чернеющий на стене рисунок Тошика. Окно, в которое временами пробивался лунный свет и лай соседских собак тоже терялось в густом мраке. Подушка была вся в слюнях, волосы прилипли ко лбу и страшно хотелось пить. Рома ненавидел болеть. Чувство собственной беспомощности его убивало. Ему было проще сдохнуть от жажды, чем позвать кого-то и попросить принести воды. Особенно паршиво было звать мать, которая пришла домой в потемках после тяжелого рабочего дня. Он должен был помогать ей, хотя бы блять не мешать и не создавать лишних проблем, но получалось это из рук вон плохо. Раньше она еще пыталась как-то влиять, а после второго привода за кражу кассет из магазина вообще перестала пытаться. Тихонов тогда сказал ей что-то в духе «весь в отца» и она, кажется, поверила в это. Его самое невинное желание посмотреть «сокровища потерянной лампы» она приравнивала к мокрухе. После этого, возможно стоило пересмотреть свои приоритеты, выбрать другой путь и назло всем доказать, что нихуя не в отца. Но он не видел тогда ничего плохого в том, что б походить на него. Батя был крутой, нормальный ровный мужик. Он не стал бы трястись в постели, нашел бы в себе силы справиться со всем самостоятельно, даже если «все» — это простая жажда. Тоха вроде оставлял стакан с водой на тумбочке. Рома протянул руку, надеясь, что ответственный благочестивый Тошик не унес стакан в мойку, когда уходил. Пальцы нащупали что-то мягкое, густое… живое. Теплая туша, покрытая перьями. С них стекал подтаявший снег. Рома резко одернул руку, инстинктивно хватаясь за край одеяла. Он зажмурился, боясь открыть глаза. Это не могло быть правдой. Просто показалось. Просто пока он спал, задел случайно стакан, и шершавое дерево тумбочки промокло. Просто он накрутил себя до невозможного и боялся теперь каждой мелочи. Антон сказал, что это просто сон. Совам нечего делать в центре посёлка. В его комнате. Совы — ночные хищники. Они едят мышей и других мелких грызунов. Рома заставил себя открыть глаза и уперся взглядом в два сияющих фонаря. Между ними, всего в сантиметре от его лица клацнул облезлый клюв. Он оцепенел от страха и мог только шептать себе под нос «уходи», чувствуя как от чудовища веет лесной сыростью. И это был просто сон. Просто очередной кошмар. Потому что утром все было нормально. Окно было закрыто, пустой стакан стоял на тумбочке и только распухшие от слез глаза и головная боль могли навести на мысли о визите монстра. Рома не стал рассказывать об этом Антону, когда тот снова пришел, уже с олиными мультиками и Скелетонами. Он вообще старался не думать об этом, как не думал о любом другом кошмаре. От усталости ведь и не такая херня мерещится. Классе в восьмом, так же свалившись с температурой, Рома вообще был уверен, что наступает конец света. Рассказывал Тохе про правительственный заговор, про космических пиратов и пытался выклянчить у него мерс, что б умирать с полной коллекцией. И все эти бредни кончились в тот же день, когда он выздоровел и смог наконец выйти на улицу, теряя необходимость выдумывать себе интерес, находясь в четырех стенах. А облезлая сова никуда не исчезла, даже когда его перестала трясти горячка. Пять ночей она являлась к нему, то ли в кошмарах, то ли наяву. Пять раз Рома просыпался в холодном поту, задыхаясь, мечтая только о том, что бы это прекратилось. Пять раз он уже соврал Антону, говоря, что все в порядке. Он готов был поверить в то, что Харитон навел на него порчу, за давнюю историю с Полиной. В дедовские байки про Духов Леса. В собственное помешательство. Во что угодно, лишь бы объяснить самому себе эту чертовщину. Убедить себя в том, что Настоящей опасности нет. Смерть не влетает бесшумной тенью в комнату, не смотрит глазами-прожекторами, выжидая нужный момент, не прячется во снах и не исчезает с наступлением утра. Она живет на кончике выкидного ножа, караулит в темных подворотнях, шляется пьяным быдлом в морозную новогоднюю ночь. Предлагает конфеты, игры, райскую кущу и утаскивает детей в темный лес, в самую чащу, где на выжженном молнией пустыре стоит гараж… Это была настоящая опасность. Которую они помогли устранить. Он не планировал сегодня умирать, но если придется, будет не так обидно. Предновогодняя суета его миновала, позволив просто порадоваться немного, залетев сначала к Бяше, который принял волевое решение встречать Новый год в компании своей матушки, а потом и к Антону. И зря Тоха ссал отпускать его одного через лес. Он был тёмный и страшный, тянул к нему свои корявые лапы, но был совершенно безобиден. Рома прошел через него спокойно и уверенно. Прокручивая в голове эти самые мысли. Считая вдохи и держа нож наготове. Вот он — покосившийся забор, знакомая обшарпанная дверь и несколько скрипучих ступеней крыльца. В окнах горит свет, мигают гирлянды и поет забугорная попса. За этой дверью точно нет никакой опасности, там царит любовь и понимание… хотя бы раз в году. Жилище Петровых действительно было не узнать. Может, дело было в отсутствии родителей, которые по словам Антона свинтили на пьянку, а может в том, что Рома искренне искал спасения в одиноком домике у кромки леса. И нашел его. Атмосфера была самая что ни на есть праздничная: мягкий свет, мерцающие огоньки гирлянд, радио, извергающее из себя поздравления вперемешку с праздничными песнями. Разнообразное застолье, на любого едока. Неутолимая болтовня Оли и по-настоящему счастливое лицо Антона. Рома чисто физически не мог париться о чем-то, находясь в такой обстановке, все тяжелые, гнетущие мысли и переживания исчезли, стоило ему только переступить порог. Из недружелюбного и грозящего своими ветвями леса, он шагнул в самую настоящую, давным давно забытую сказку. Которую он никогда раньше не видел, но откуда-то о ней знал. Когда Оленька преподнесла ему свой подарок, Рома растерялся, смутился, но вида не подал. Сначала он долго рассматривал маленькое колечко из черного бисера, потом еще какое-то время мялся, не зная, на какой палец его надевать и как оправдать отсутствие ответного подарка. Словом, ошарашенный, он стоял как дебил посреди комнаты, пока малышка, потеряв терпение, сама не надела ему на палец кольцо. Ну как малышка… Уже вполне себе малыха. Можно сказать блатная. Пятифан улыбнулся, прикидывая, сколько дополнительных очков к урону даст ему этот аксессуар и совсем не думал о том, какой урон этот самый аксессуар нанесет его внешнему виду. Кольцо и кольцо, какая разница? Главное, что махаться не мешает. — Нижайше благодарю вас, леди, за этот четкий подгон. И как по заказу в этот момент где-то вдалеке громыхнули запущенные сельчанами салюты. И все было легко, все было просто. Как в тот раз, когда Рома впервые завалился к Антону домой, прихватив с собой Бяшу и пару кассет с боевиками. Это был первый нормальный сбор команды Вольтрона в мирное время. Все родственники Тошика в тот день отдыхали на родительском собрании, посвященному будущим первоклассникам, а они захватили Олину комнату и совершенно ни о чем не парились, кроме времени. А сейчас и о времени никто не думал. Оля уснула только в пятом часу. Рома, вот уже почти неделю не спавший нормально, продержался на полчаса дольше. Антона сморило еще на первом сборнике Человека паука, то ли от усталости, то ли от шампанского, которым он ужрался с одного бокала. Втроем они едва помещались на старой металлической кровати, но это никак не мешало спокойному и глубокому сну. Кошмары не лезут туда, где мир и покой. А их единственной тревогой последние несколько часов была лишь судьба Питера Паркера. Все, что надрывало изнутри душу осталось там — в ушедшем году. Рома получил самый лучший подарок, о котором не мог даже мечтать, так как это было нечто, совсем не вписывающееся в его спектр желаний. Всего на несколько часов, но он почувствовал себя по-настоящему дома. В окружении по-настоящему близких людей по-настоящему крепко уснул. . . . Новый год — новая жизнь. Его все эти присказки бесили до одури, но январским утром, Рома прочувствовал на себе всю их силу и понял, что не такие уж они и мерзкие. Снежинки кружились на ветру, и липли на мутное стекло, телевизор пестрел белым шумом, а под боком никто уже не валялся. Пятифан потянулся, ероша короткие волосы. Ощущение времени покинуло его и не собиралось возвращаться. Он огляделся в поисках признаков жизни и наткнулся взглядом на торчащие из-под шторы пуховые тапочки. Над ними — розовые полосатые носки. А в них наверняка Оля. — Центр управления Вольтрона на связи. Замечены вражеские пятки, приём, как слышно? Тишина была ему ответом. Только тихий смешок из-за шторы давал Роме понять, что он не оказался запертым в театре одного актера. — Мать твою, это засада! Потеряна связь с командой… Внештатная ситуация. Придется действовать в одиночку. Все эти игры давно остались бы в прошлом, если бы не Оля. Ромка был рад, что ее заинтересовали нормальные мульты, да и в целом девчонка росла толковая. Достойная смена их неугомонной шайке. С боевым кличем она выскочила из своего укрытия, схватила подушку и отправила Рому в нокаут. Ему не западло было прикинуться ради нее мертвым, тем более что это только укрепляло ее уверенность в себе и собственных силах. А это было покруче любых силовых тренировок, учитывая, что через полтора года малая останется в школе без присмотра. — А Тоши нет! — смеясь, она запрыгнула на кровать и тут же обняла подушку, которой буквально секунду назад размахивала как оружием. — Он ушел, ему Полина позвонила. Сказал — срочное дело, обещал скоро вернуться. — Понятно, променял братву на… — Рома вовремя осекся. Какой бы взрослой не была в его глазах Оля, произносить в ее присутствии слово «сиськи» было чем-то из ряда вон. Он прокашлялся, ловя себя на том, что отвык уже просыпаться с ровным пульсом и сухим лбом. А потом заметил чужой заинтересованный взгляд и поспешил сменить тему. — И чем сударыня изволит заниматься? Можем… в карты зарубиться или научу тебя всегда в стрелялках выигрывать. Надо просто в лампочку стрелять и все утки твои, ты только Тохе это не рассказывай, а то будет потом… — Не, я и так супер-меткая! Давай лучше мультики смотреть? Например… — в ее глазах засияло что-то, как говорил Антон, «хулиганское». За секунду на круглом личике отразилось целых три эмоции: восторг, задумчивость и неописуемый интерес. Она схватила Рому за руку, и заговорщицким шепотом, будто боялась, что кто-то может их подслушать, затараторила что-то про любимый мультик, который давным давно отобрал у нее Антон. — Че, внатуре кассету твою подрезал? — Рома усмехнулся, представляя Антона, еще низкого и не борзого, который шариться в темноте по Олиным полкам, выискивая кассету. — Ну не совсем, он сказал, что она потерялась, а я точно знаю, где она! — И где? — В его комнате, — Оля кивнула в сторону межкомнатной двери, — В ящике. Там замок. Вопрос «почему не забрала по праву свое?» отпал. Вопрос «нахера Антону замок в ящике?» не возникал. Во-первых, потому что будь у Ромы мелкая сестра, он тоже бы замками обвешался, а во-вторых потому, что его самолюбие невероятно тешила Олина вера в его навыки взломщика. Пятифан стоял над столом как опытный врач над пациентом. Оля помогала, чем могла — пожертвовала свою заколку, и очень внимательно следила за каждым его действием. Мебельный замок был делом на пару секунд, но Рома не упускал возможности продемонстрировать мелкой все тонкости искусства медвежатника. Он опустился на колени и воткнул острие ножа в скважину. — Смотри, это у нас как бы рычаг. А это, — шпилька с загнутым концом вошла как по маслу, — Отмычка. Дальше дело за малым — ловкость рук и никакого криминала. Опа! Замок щелкнул и отворился. Оля, с рвением, присущим только пирату, который полжизни искал клад, и наконец нашел его на острове, потерянном среди бескрайнего моря, вытащила из ящика кассету и убежала к себе с громкими «спасибо!» и «ты лучший!». Рома хотел пойти за ней — мало ли, какие Тоха прячет у себя кассеты, мальчик, все-таки большой, и даже слишком, а Оля на радостях даже название читать не стала. Рома, конечно, относился к ней как к родной сестре, но становиться свидетелем раннего взросления совсем не хотел. Но когда он вставал, взгляд зацепился за заячьи уши, торчавшие из глубин стола. Те самые, которые он вытащил когда-то из рюкзака Тохи. Стрёмная карнавальная маска. Облезлый мех, засохший клей, клочья газет, вырвавшиеся со временем с обратной стороны ушастой рожи. «Новый год уже прошел, мудила» Тревога подкралась к нему сзади и схватила за горло, не давая отвести взгляд. Серая маска приковывала к себе, отвратительная и изношенная, она возвращала его в тот вечер, когда они общались с Семёном в последний раз. В углу деревянной коробки блеснула печатка. Его печатка. Тоха подрезал ее из папки лейтенанта, когда он приходил в школу пообещать, что найдет одноклассника. И сказать, что причин вводить комендантский час «пока нет». В памяти всплыли режущие глаза объявления. «Пропал ребенок — Вова Матюхин» «Пропал ребенок — Семён Пропал ребенок Пропал Пропал Пропал Пропал Пропал… Из забвения Рому выдернул звук открывающейся двери. Он потер глаза, словно старался стереть с обратной стороны век, отпечатавшуюся там навсегда доску объявлений. Она осталась в прошлом, пережитом и забытом. Сейчас на ней только расписание и информация о дополнительных занятиях. Спокойная тихая мирная жизнь, в которой дети больше не пропадают, а маньяк мотает срок. В которой нечего бояться и не по кому лить слезы. В которой единственные проблемы — разыгравшееся воображение и контрольная по физике. Он уже закрывал ящик, как вдруг заметил краснеющее на фоне всевозможного хлама фото. Ему же просто показалось? Это же просто ящик с Антошкиным барахлом, тут не может быть ничего такого. Старая кассета, которую Оля уже воткнула в видак и с упоением смотрела за стенкой, да и только. «Нам нужны доказательства!» Голос Антона эхом звучал в голове, когда Рома наконец нашел в себе силы взять фото в руки и рассмотреть его поближе. Промышленная мясорубка. Он видел такую краем глаза в какой-то программе, на которую залипала мать. А еще он знал, с каким звуком вращаются в ее жерле винты. Его будто ударили чем-то тяжелым. В ушах зазвенело, а картинка перед глазами начала двоиться. Нет, троиться… С десяток огромных машин начали трястись, складываясь постепенно в одну, в ту самую. В заляпанную красными брызгами, в которой истошно вопила Катя. В нос ударил запах крови и машинного масла. Отвратительнейшее сочетание, которое он думал, никогда не сможет забыть. Комната Антона окончательно растворилась, вытесненная яркими вспышками. Пропали выцветшие плакаты и книги с полок. Вместо них на металлических стенах повисли крюки и прогнившие полки, а на них ржавые инструменты и пустые жестянки. Лампочка мигала над головой. Утробно гудел генератор. Совсем рядом завывал ветер и было слышно, как комья снега ударяются с глухим стуком в окрашенное черным тело гаража. Он держал нож, готовый чуть что воткнуть его в глотку душегуба. Хладнокровное и безжалостное убийство, к которому Рома не был готов, но на которое должен был пойти. Ради своих друзей, одноклассников, ради себя самого в конце концов. Ради того, что б колючие объятия страха наконец-то отпустили всех жителей посёлка. «Нихрена не получается!» Антон орал, стоя в метре от него и судорожно тыкал на все кнопки, дергал каждый чертов рычаг, но что бы он не делал, машина не замолкала. В ее недрах уже разгонялся мотор, заставляющий вращаться широкие спирали. И Катька уже выла от страха, обливаясь слезами. Так пронзительно и жалобно, что у него замирало сердце. Рома пытался ее вытащить, но ему не хватало ни роста, ни силы, что бы справиться с этим. Тогда он был просто мелким мальчишкой. Они вдвоем ничего не могли сделать. Совсем ничего. Сука, лучше бы ничего и не делали. Хруст, с которым ломаются кости. Он ни на что не похож, но при этом любой шорох напоминает его. Как ветка, иссушенная солнцем, прогибается под весом лесника и трескается, разделяясь надвое. Только этот хруст не прекращался, а наоборот звучал все громче и чаще, по мере того, как спирали набирали скорость. Этот звук мешался с надрывным воплем, застрявшем на одной, самой высокой ноте. Катя визжала, билась в агонии, не переставая, пока ее крик не превратился в болезненный хрип. А потом она совсем затихла, расслабилась, обмякнув у Ромы в руках. А ее икры продолжала засасывать мясорубка, с нарастающим скрежетом, превращая стопы в кровавый фарш. Кровь… Теплая, нет, даже горячая. Рома чувствовал ее на своем лице, на шее и на руках. Видел, как она льется ручьем по оголенным костям, как стекает внутрь машины и окрашивает спирали в темно-красный. Слышал, как она брызгает из лопнувших артерий и мелким дождем разлетается по стенам и полу, как булькает внутри мясорубки, мешаясь с плотью. Все происходило так быстро, что у них не было даже секунды, что бы включить мозг и выключить аппарат. Но достаточно медленно, что бы Рома видел, как тянется и рвется бледная тонкая кожа, оголяя мышцы, сухожилия и связки. Что б он видел, будто в замедленной съемке, как они наматываются на шнек и исчезают, притянутые к ножу. Антон додумался выключить генератор и ад прекратился на пару секунд, пока Роме не пришлось тащить, потерявшую сознание Катю, в свете тусклого строительного фонаря. При таком контрастном освещении кровь выглядела черной, а лицо Кати совсем белым и безжизненным. Она так орала, что в ее глазах лопнули сосуды, а на висках вздулись багровые шишки. Всё ее лицо было в пятнах — кровь, гематомы, синяки… Липкое тепло продолжало стекать по его рукам, пока они не уложили Катю на пол. Кто-то из них вспомнил про жгуты, что бы остановить кровотечение. Кто-то выскочил на лесную дорогу и остановил патрульную машину. А Рома был уверен, что Катя мертва и все это бессмысленно. Он слышал, как она орала от боли, срываясь на визг. Он видел как она умирала, практически у него на руках. Видел фарш, в который превратились ее ноги. Из-за него. . . . . . Полина позвонила Антону внезапно, как гром среди зимы. В начале половины восьмого утра. Кто вообще в такое время звонит первого января? Трель телефона разбудила всех, всю их мягкую уютную кучу, в которую они все втроём свалились, но Антон тихим «спи-спи» уложил обратно Олю, а Пятифан сразу же отрубился обратно, поняв, что это его не касается. Антон чувствовал на языке вкус похмелья. Жесть, и это его унесло так с одного бокала… Это Рома заметил в столешнице открытую, полупустую и очевидно забытую бутылку шампанского. А Антон рыжий что ли? Вот и попробовал. Тем более, взрослый парень, ему отец и сам предлагал налить, когда они сидели за столом до полуночи. После, встретив Новый год в кругу семьи, старшие Петровы засобирались к друзьям. Они знали, что несмотря ни на что, Антон ответственный старший брат и легко доверяли ему сестру. Тем более, дети стали старше и умнее, можно спокойно оставить на одну ночь и ни о чём не переживать. Это планировалось заранее, так что Антон и Оля, пообещав быть хорошими и лечь спать не позже часа ночи, покивали головами и «отправили» родителей наслаждаться жизнью. Старшие Петровы вроде как искренне пытались снова притереться друг к другу, вести себя как муж и жена и не устраивать скандалы при детях. Лучше бы и дальше орали друг на друга, ей богу. Или в конце концов развелись. Потому что отца они почти не видели дома, а мать срывалась на детях в бытовухе. Спустя пять минут на пороге уже стоял порядком замёрзший Ромка, которого срочно потащили на кухню к недоеденным салатам и горячей запечённой курице с пюрешкой. Салаты так и остались до утра на столе, забытые, осиротевшие, покрывшиеся отвратительной завертевшейся корочкой. «Антон, это срочно! Я могу довериться только тебе! Пожалуйста, приходи быстрее!» Он не мог ей отказать. Никогда и ни в чём. Наверное, ещё играли не отжившие романтические чувства к Морозовой. А ещё Антон не боялся оставлять Олю с Ромой, прекрасно зная, что за ним мелкая, как за каменной стеной. Было темно и безлюдно. Ещё более безлюдно, чем обычно. Не удивительно, утро первого января. Лес и сам будто выпил шампанского и заснул, Антон не ощутил уже привычного чувства опасности и желания убраться из еловых лап поскорее. Он вообще пролетел по тропинке, перемахнул через реку и совершенно неожиданно для себя оказался у знакомого зелёного дома. — Полина, что случилось? — запыхавшись, вспотев, стягивая шапку в прихожей. — Антон! Спасибо, что так быстро! Это правда-правда срочно! — Полина была в домашнем, с растрёпанными неуложенными волосами и, кажется, с красными от слёз глазами. — Ты плакала? Всё настолько серьёзно? — Тош, помнишь наш с тобой разговор? Когда я сказала, что ты мне не нравишься и мы можем остаться только друзьями? Кольнуло. — Да, помню… — Ты ведь знаешь, что это не из-за тебя? Ты удивительный хороший мальчик, что дело вообще не в тебе! — Да, я знаю… и давно хотел спросить: «Почему?». Чего во мне не хватило для тебя, Полин? — Так значит ты всё же на меня обиделся… Понимаешь… Она воровато оглянулась, будто в её собственном доме кто-то мог её подслушать. Прижала палец к губам и всё же откусила до того немного надорванный от нервов ноготь. Приподнялась на цыпочки и на самое ухо, доверяя ему секретик, как тогда тетрадку, шепнула Антону: — Я поцеловала Катю. — Ч-чего?.. Подожди, Полин, но как же… вы же обе… — Да знаю я! — в хорошо знакомой истеричной манере, завышая голос. — Знаю, что мы обе девушки!!! Нравится она мне, что ты от меня хочешь?! Обвинять меня удумал, так иди отсюда! Она лучше всех мужиков вместе взятых! Она изменилась! И я имею полное право её любить, а ты если не понимаешь, так иди к чёрту отсюда!!! Антон растерялся и почувствовал себя снова мелким мальчишкой. Почему-то его щёки заволок румянец, когда он представил целующихся Полину и Катю. Поджал губы, виновато смотря на распсиховавшуюся девушку. — Я то думала хоть ты поймёшь, а ты такой же, как все! — Полин, да нет же, я не осуждаю тебя. Я просто не понимаю… а как… девочка с девочкой, — и тихо добавил, — Или мальчик с мальчиком… — Жопой об косяк! Какая разница что в штанах у человека, если он для тебя единственный и самый лучший? Если ты чувствуешь себя с ним счастливым? Все не понимают! Дед меня из дома выгонит, если узнает… Антон… я так устала жить с этим в одиночку… — на её глазах снова выступили слёзы. — В посёлке этом… Петров осторожно положил руку ей на плечи, без слов говоря, что он рядом и поддерживает её. — А Катя? Что она сказала? — Ничего она не сказала. Теперь покраснела и Полина, зардевшись и смущенно убирая прядь волос за ухо. — Но всё хорошо? Она злится на тебя? — Нет, не злится… Она сказала, что я тоже ей нравлюсь. — Так ведь это отлично, Полин! Чего ж ты тогда ревёшь? Раз ей тоже не важно… — Да потому что она инвалид в глухом селе!!! Антон, понимаешь ты нет?! — и снова истерика. Скидывает руки с плеч, — У нас с ней нулевой шанс на «долго и счастливо»! — Ты так говоришь, будто она в первую очередь коляска, а не человек! Ты ведь сама сказала, что у вас всё взаимно. — А ты в первую очередь тряпка, Антон Петров! Своего мнения у тебя нет! Лучше бы ты сказал, что это отвратительно и аморально, а не начал мне тут читать нотации, что всё у нас будет хорошо. У Антона разболелась голова. То ли от шампанского, то ли от криков Полины. Иногда девушку заносило не в ту степь, причём конкретно, и несмотря на всю любовь к своей подруге, с каждым годом терпеть это всё становилось труднее и труднее. Ссориться сил не было. Полина явно перенервничала и разговаривать с ней сейчас не было смысла. — Я пойду. У меня там Оля одна дома. Он взял шапку и развернулся, уходя, слыша в след срывающееся «Антон!!!» Потом. Позже. Когда они оба придут в себя. Он тяжело шагал через лес, хрустя снегом и смотря на облачное небо. Солнце не выглядывало уже неделю, ещё больше нагнетая обстановку. Девочка с девочкой… как это вообще? Нет, Полина права, что если ты бережёшь человека, любишь его, ценишь, то за него надо держаться и не важно, какого он пола. Но как это отличить от банальной дружбы? Она ведь тоже важна. Антон никогда не был из тех, кто ставил романтику выше дружеских чувств, они были у него наравне. Вот, Рома Пятифан. Он им дорожил. Он был его лучшим другом, а Полина его лучшей подругой. А ещё Полина ему нравилась и однажды Антон стоял перед мучительным выбором между ними. Поэтому было так сложно — и тогда, и сейчас, они были равны для него. Влюблённость и дружба. Полина нравилась ему, потому что была девочкой. И сейчас он испытывал к ней теплоту, несмотря ни на что. Даже сейчас, после их разногласия. И к Роме он испытывал теплоту. Он любил их обоих. И вот как понять, что Полина ему нравится в том самом смысле, а Рома для него просто друг. Как различить? Где граница? Если хочешь поцеловать человека — вот это любовь? С тяжёлыми мыслями он вошёл в дом. Сверху раздавался звук телевизора, видимо, уже проснулись и Оля наглым образом снова захватила телевизор. Родителей ещё не было, да и ладно, пусть ребёнок наслаждается жизнью. Уже поднимаясь по лестнице, Антон услышал мультяшное «Подлый Капитан Крюк!» В доме вдруг стало холодно точно так же, как на улице. Он взлетел по лестнице. Мультфильм был ещё на середине, а Оля спала, упав на подушку прямо перед телевизором. Не удивительно, девочка бодрствовала до глубокой ночи. Воздух только начал оттаивать, когда первый ужас прошёл. Антон выдохнул с облегчением. А потом Антон вспомнил, что прятал кассету в закрытом ящике стола. Как она смогла её оттуда достать? Раз. Два. Три. Четыре. Пять! РОМА Антон буквально выбил дверь в свою комнату. Его мир, в котором он находился, и тот другой, запечатленный на снимке… Их будто тоже измельчили, пропустили через шредер, превращая в сотни мелких ошметков, а потом собрали в кривую мозаику, части которой колыхались на ветру, сдвигались и наползали друг на друга. Рома находился и там и здесь одновременно. Он видел серую рябь, в которую превратился снег за окном и чувствовал, как по лбу стекают капли крови, заливая глаза. Плакаты на деревянных стенах были покрыты алыми брызгами. Пол забагровел, местами принимая вид утрамбованной промерзшей земли. Собачий холод сковал легкие, мешая нормально дышать. Там за стенкой шумел телевизор. А где-то еще ближе трещала лампочка накаливания. Гудел генератор, превращая тишину в густой жгучий кисель, способный оставить на коже серьезные ожоги. Частые неглубокие вдохи, которыми он давился, рвали эту тишину на части, приумножая ее, делая еще тяжелее и невыносимее. Его била крупная дрожь. Взгляд метался в поисках чего-то настоящего, что могло бы помочь ему вернуться в тихое январское утро, но небо за окном стремительно чернело, заставляя тени вытягиваться, расползаться по комнате, пожирая все, до чего они дотягивались. Не осталось ничего кроме отвратительного теплого света лампочки, болтающейся под металлическим потолком на ошметке провода. Сердце бешено клокотало где-то в горле. Рома весь сжался, напрягся, готовый встретиться с настоящим кошмаром. С тем, который не высматривает тебя по ночам, а резко бьет по голове тупым предметом. Он выхватил из кармана нож, стоило только реальности достучаться до его сознания. С грохотом отворилась межкомнатная дверь. Она врезалась в стену и со стола, прокатившись, упал карандаш. Заскрежетали жернова. Он успел заметить Антона, прежде чем отвлекся на шум. А когда снова посмотрел на него, с трудом узнал. Светлые волосы чернели от запекшейся крови, на щеках виднелись блестящие дорожки слез. Взгляд был совсем дикий, нечеловеческий, полный ужаса. Рома видел, как он достает из рюкзака полароид. Как вспышка освещает чудовищную машину, гудящую и ревущую, которой не дали закончить начатое. Где-то в лесу эхо еще продолжало уносить Катины вопли. — Н-не подходи. — собственный голос казался чужим. Совсем тихими и неуверенным, непривычно высоким, срывающимся. Что он мог сделать, будучи совсем один, застрявший в ужасной пыточной комнате, если бы ее хозяин вдруг вернулся, пока Антон бегал за помощью? А если бы он вернулся гораздо позже, когда о нем все давно забыли. Если он не исчез, а просто выжидал. — Так, Ром, спокойно… — Антон вставил руки вперёд, инстинктивно приседая. Да, случилось то, о чём он подумал. Чего он боялся больше всего на свете. От чего он хотел его защитить. Рома нашёл и всё вспомнил, а теперь прибывает в шоке и не отдаёт отчёт своим действиям. Это было опасно. Потому что у Ромы был остро заточенный нож. И он легко может проткнуть грудь, войдя по рукоятку, так, будто у него ненастоящее лезвие, которое складывается и не ранит. Антон видел плещущееся в глазах Ромы безумие, паническое, судорожное. Глаза загнанного зверя, которого долго пытали, а теперь будут убивать. Его всего трясло, голос истерил, а взгляд бешено бегал вокруг. Антон догадывался, что вместо него он видит кого-то другого. И сам сейчас находится не в его комнате, а там, в гараже, залитом катиной кровью и безумием. Оно поглощало Рому, он в нём захлёбывался и не мог бороться. — Ром… это я. Антон. Пожалуйста, положи нож… я не сделаю тебе больно. Антон говорил тихонько и ласково, будто общался с заражённой собакой, которую отравили спрятанными в котлете таблетками и теперь она билась в агонии. Он, так же полуприседая, протянул руку. То ли что бы самому забрать нож, то ли что бы взять Рому за руку и попытаться вернуть его в реальность тактильным контактом, показать, что он здесь, что они на самом деле в безопасности. Что это всё галлюцинация. «Ром, успокойся» Антон тогда удивил его. Своим голосом, хладнокровием и сдержанностью. Где-то на улице выла ментовская сирена, все ближе и все громче. Тревожный нарастающий шум. Противные высокие частоты. Красные и синие вспышки на чужом лице. Рома задыхался, не в силах унять дрожь и сделать нормальный вдох. Он жался к ледяной стене, с которой давным-давно осыпалась облупившаяся краска и на которой хозяин гаража делал какие-то пометки. Сколько он не пытался разглядеть в полустертых каракулях хоть какой-то смысл — ничего не получалось. В красном свете комната была похожа на самую обычную рабочую зону мужика с поселка. Лом, циркулярка, топор и пилы. Токарный станок и пустые поддоны, в которых обычно привозили фрукты в магаз. Окурки на полу, жестянка-пепельница, канистры с маслом. А в синем, на каждой поверхности чернели брызги крови. Перед ним был всего лишь Антон. Такой же запуганный до полусмерти, зареванный, но нашедший в себе силы взять контроль над ситуацией. Они и так оказались в самом эпицентре пиздеца, по горло в крови, поздним вечером, когда обязаны были сидеть по домам. А он с ножом… потому что испугался внезапной расплаты. Мести маньяка, у которого отняли лакомую жертву. Они ведь не сделали ничего плохого. Наоборот, пытались помочь. Рома кивнул, выдохнул медленно и опустил руку. Вытер тыльной стороной ладони нос, стараясь не вдыхать кислый запах запекшейся крови. Он хотел только одного — поскорее оказаться дома, в посёлке, как можно дальше от леса и от этого гаража. Принять душ, согреться, выкинуть все это из головы. Может быть поспать, что бы поверить, что Катина агония — всего лишь сон, про который можно забыть. Забыть… И никогда не вспоминать. Он видел как Тоха, выставив руки ладонями вперед, медленно подошел к нему. Как мотнул головой в сторону леса и сказал, что все хорошо. Что все закончилось. Что с Катей всё будет в порядке. Что они молодцы, потому что спасли ее. И Рома верил ему, искренне, потому что сам не мог уже оценивать ситуацию. — Всё хорошо… Да? В синем свете мигалок было видно лужу крови, в которой лежала Катя. Она расползалась по шершавому полу, касалась металлических ножек кровати и медленно тянулась к столу. Вместо инструментов — перемазанные черным плакаты. Он все еще был один. В крошечном пустом пространстве, заполненном злобой и жестокостью. Внимательно вслушивался в каждый шорох, в биение своего сердца и в вой метели за стенами. Он почти успокоился, почти выровнял дыхание. Расслабился. — Да. Всё хорошо. Антон старался звучать убедительно. Прямо как тогда. А потом они оба валялись в истерике в полицейском пазике, давясь слезами и ужасом, который дети никогда не должны видеть. Рома тогда выл, как зверь, то ли от страха, что его признают виноватым, то ли от жалости к Кате, которая, какой бы ни была, не заслужила такой участи. И вот сейчас всё повторялось. Антон подошёл к нему медленно, шаг за шагом, переступая, стараясь заглянуть в глаза. Они казались остекленевшими и пересушенными. Ни капли слёз. — Так, молодец, вот так… Антон видел, как Рома опустился к полу и положил нож на ковёр дрожащими пальцами. Он и сам подошёл к нему вплотную и присел, что бы легонько вытащить холодное оружие и кинуть его куда-нибудь в угол, подальше от них обоих. А потом надавать ему пощёчин, что бы Пятифан наконец-то пришёл в себя. И уже только после этого крепко обнять и снова повторить — «Всё хорошо». Но всё пошло совсем не по плану. Антон услышал смех. Ухающий, нечеловеческий, низкий и приглушённый, будто идущий с крыши, но пробивающий перекрытия и потолок насквозь. Он усиливался. Петрову стало казаться, что вместе с ним вокруг закружилась комната, как дьявольская карусель. Медленный, воющий скрип разбил спокойствие Ромы вдребезги. Антон не стал бы подкрадываться так тихо, потому что он знал, что здесь нет никого, от кого надо прятаться. Тяжелые шаги, вспышка света, а потом клокочущее рычание вновь заработавшей машины. Его заметили. И от него больше не прятались. Глухой смех разрезал пространство, смешался с жалобными всхлипами Кати и его собственным. Одноклассницу он уже не смог спасти. А себя будет пытаться до последней капли крови. Комната кружилась всё сильнее вокруг Антона. Его затошнило. Смех теперь «прыгал» между ушами, то справа, то слева, то вовсе спереди, со стороны окна. Петров видел, что Рома начал приходить в себя и если бы не этот совиный ухающий смех всё уже бы закончилось. Он не успел забрать нож. Рома махнул лезвием наугад, боясь смотреть в лицо своей смерти. Услышал болезненный вскрик и изо всех сил рванул в ледяные объятия страшного леса. Огромного, дикого, непроглядного… Через бурелом к дороге, поближе к свету и живым людям. Как был — в своем извечно спортивном на свежий январский мороз. Он почти попал Антону в глаз. Лезвие звякнуло об очки. Из глубокого пореза сразу же потекла кровь, боль, на которую сейчас не было времени. — РОМА, СТОЙ! Он вскочил, кинулся за ним по лестнице, перепрыгнул через последние ступеньки и почти схватил его, но в последний миг Рома выскочил на улицу. Помчался подстреленным зайцем к лесу, туда, где видел спасение. Ледяной ветер так же будто смеялся над ними. Антон уже засунул ноги в ботинки, схватил куртку, что бы кинуться за ним, но увидел на едва посветлевшем небе огромный чёрный силуэт, вспорхнувший с крыши. И полетевший туда, к лесу, за ним. За Ромой. — Антон, что случилось?! Оля. — Оля, сиди в комнате! — Антон сразу же прижал руку к лицу, что бы она не видела кровь. — Где Рома?! — Я сказал, иди в свою комнату! — низкий рявк, из-за которого девочка прижала руки к груди, испуганно смотря на брата. — Чёрт… Он, обогнув сестру, вновь вбежал наверх, что бы выдернуть кассету и схватить маску зайца. За секунду до его рука остановилась. Это была ловушка. Это был их план. Они всё чётко продумали. И Рома сейчас был наживкой. Им зачем-то было нужно, что бы он надел её, и сейчас они поставили его в положение, когда не было выбора. Потому что человеческими силами Пятифана сейчас не спасти. Антон судорожно сглотнул, решаясь. Нет, он обязан защитить его. Потому что… иначе Рома станет первым из «новых» пропавших без вести. — Оля, не выходи из дома и жди родителей! Антон заметил в глазах сестры слёзы, когда хватал куртку Ромы. Хлопнула дверь. Он глубоко вдохнул и задержал воздух, будто собравшись погружаться в глубину, в бездну. Он почему-то не переживал, что может занести старой пыльной маской инфекцию себе в свежую рану. И, выдохнув без пара изо рта, поскакал вслед за Ромой, туда, в чрево зверя.