Камень-бумага-"Бабочка"

Рома остановился, только когда понял, что сбежал из одного кошмара в другой. Катины вопли давно остались звенящей тишиной между облепленными снегом ветвями. Они гнулись, дрожали и ломались от ее чистого, первородного ужаса. И застыли, протянув кривые черные лапы к нему. Пугал не сам лес, а то, что поселилось в нем много лет назад. Холодное, острое и сводящее с ума. То, что толкало людей и животных на дикие, не поддающиеся никаким объяснениям поступки. Замерзшие насмерть зеваки, грибники, придавленные мощными ветвями, загнанные звери, потерявшиеся дети. Все их загубленные жизни объединяло одно — они легли на жертвенный алтарь в качестве подношения самому сильному и необъяснимому из всех чувств. Они стали жертвами страха. А те другие, потерявшие рассудок и человеческий облик — его слугами. Рома упал на колени, ладонями зарываясь в снег. Он был окружен многовековым ужасом, в котором чернела пугающая неизвестность. Сосны сомкнулись кольцом вокруг безжизненной поляны, а голые кусты торчали из земли, напоминая треснувшие надгробия. Пятифан отчетливо видел, как сияющее покрывало рвется и чернеет, под тяжестью крови, которую он пытался стереть с рук. Вой Кати на фоне зловеще гудящего мотора мясорубки застрял в голове. Пульсировал в висках, отдавая болью в легких. Мороз сковывал движения, делая их медленными и дерганными. Снег не таял между его пальцев, просто осыпался россыпью белых снежинок. Белых. Никто не истекал здесь кровью. Никто не визжал от боли в паре километров отсюда. Он был один. Теперь по-настоящему один, затянутый в непроглядную темень давно забытым ужасом. Смерть парила высоко над лесом. Облизывалась, глотая слюни. И была реальнее, чем все остальное. Она наблюдала за ним, уже почти не прячась, даже наоборот, стараясь сделать так, что бы он заметил её краем глаза. Она с ним играла, прекрасно чувствуя страх. У неё не было изначальной цели убить его, но, надо признать, мальчишка выглядел аппетитным. Было трудно удержаться и не вырвать его мягкие сочные губы, они вполне сгодились бы на десерт. Ну, а что? Без губ же человек не умрёт. Нужно баловать себя любимую. Но нет, из-за их Зайчика парень был нужен в целости и сохранности. Это бесило. Совушка тяжело взмахивала огромными увеличенными крыльями, следя ночным зрением за метающейся фигуркой внизу. Чёртовы огромные деревья не давали спикировать вниз и схватить его. Никогда бы не подумала, что лес может стать ей преградой, он будто даже защищал его, невольно пряча в себе от настоящего осязаемого монстра. Предатель! Острые массивные когти на лапах нетерпеливо сгибались и разгибались. Она уже вдоволь насладилась его человеческим страхом. Как бы ей хотелось проглотить его целиком, наконец-то вырвать из лап этого жадного Зайца то, что он присвоил себе. Совушку по-настоящему бесило, что та мелкая девчонка по итогу ей не досталась. Так сказать, незакрытый гештальт. Может, схватить, унести и скушать, пока никто не видит? За этими размышлениями они наконец оказались в месте, где многовековые деревья расступились, выплёвывая Рому на белую кривую поляну. Им не понравилось, не пережевали. Совушка даже не попыталась присесть на ветку, зная, что в таком виде она скорее свалит сосну на землю, чем та её удержит. Да и время было позднее — на небе забрезжил рассвет, хоть и зимнее, оно быстро светлело. Кажется, сегодня наконец будет солнечный день. Так что, уверенно взмахнув огромными чёрными крыльями, она нисколько не бесшумно, а будто падая в пике и собираясь разбиться о землю, кинулась вниз. В сопротивлении не было никакого смысла. Она, невольно облизнувшись, вцепилась в его маленькое человеческое тело лапами, едва ли не протыкая когтями. Она обхватила его за талию, протащила по глубоким сугробам и уже на кромке леса поднялась вверх. Они едва не врезались в стену деревьев из-за совиных размеров. Холод окутал его колючим одеялом, отрезвил, вытаскивая из страшной ночи в не менее страшное утро, где вместо истошного вопля его оглушал звук, рассекающих густой воздух крыльев. Черная тень спрятала поляну от посветлевшего неба. Рома сначала ничего не понял, слишком быстро все произошло. Острые когти сдавили грудную клетку, обожгли, царапая кожу и поволокли, словно тряпичную куклу в логово хищника. Пятифан не был жертвой демонического воплощения. Он был его добычей. Совы — ночные хищники. Которые охотятся в лесу. Оцепенев от ужаса, он слишком поздно понял что отскакивающий от кривых стволов крик — его собственный. Опасность, настигшая его не была реальной. Рома просто не мог в это поверить, не мог принять, что попался в стальные лапы собственного кошмара. Он был бессилен против него, что тогда, дрожа от страха в мятой постели, что сейчас. Чудовище будто выползло не из глубин леса, а из легенд, которые въелись в сознание всех жителей посёлка. Жуткий монстр в зверином обличии. Взъерошенные перья, облезлый клюв и сияющие неживым блеском глаза. Сова ревела леденящим душу голосом, утробно ухала и завывала, срываясь на ликующий вопль. Его не спасали ни сбитые о жесткую морщинистую кожу кулаки, ни попытки разжать стальную хватку. Да и не сказать что это действительно могло бы его спасти, смерть окружила его, приняв вид острых ветвей торчащих далеко внизу. Против тёмных сил бесполезно выходить с ножом. А кроме ножа за душой у него ничего не было. Антон опоздал. Буквально на 10 секунд — как только он выскочил на открытую поляну, с другого её конца огромная Сова вскинулась в небо, почти протаскивая Рому по верхушкам деревьев, пытаясь совладать со своим собственным весом. Он, задыхаясь, слышал крик и видел, как в её лапах метается совсем маленькая, по сравнению с ней, фигура. Нет. Он не может позволить, что бы это случилось. Что он скажет маме Ромы? Что её сын пошёл к ним в гости и пропал без вести? Что он скажет Тихонову, к которому на стол снова попадёт дело о исчезнувшем подростке? Что он скажет Оле? Куда пропал Рома? Когда он снова придёт в гости? Антон не думал, он действовал, потому что каждая секунда была на вес золота, ещё немного и он действительно опоздает. Ромина куртка полетела в сугроб. — ЭЙ ТЫ! ПИЗДА КРЫЛАТАЯ! Снежок. Огромный и жёсткий. Будто они снова играли в догонялки с Алисой и кидались друг в друга снегом. Он попал точно в её белёсый звериный глаз с расширенным зрачком. Сова икнула, дёрнулась в сторону и разжала когти. Взгляд Антона из-под маски и её взгляд встретились. Петров считал, что победил. Пока не заметил прищур. И не понял, что Рома падает вниз с высоты нескольких этажей. Прямо на острые колючие деревья. Ноги понесли его сами, туда, вперёд, к нему. Подсознательно, потому что разум Антона считал — они не успеют, всё конечно, всё потеряно, если до того и был шанс, то нет. Он спас его от Совы, а по итогу убил своими собственными руками. Это произошло рефлекторно, будто сработал какой-то инстинкт. Мгновение — вот он смотрит, как разжимаются лапы и на морде Совы, не способной показывать человеческие эмоции, проскальзывает насмешка. Думал, ты победил? Каково это — осознавать, что человек погиб из-за твоей тупой ошибки? А может, ничего там на её морде написано и не было. Так, только звериная злость. И нет на самом деле никакого гениального плана, никакой ловушки. Ещё одно мгновение и вот его лапы отталкиваются от утрамбованного под подошвами снега и он взлетает. Туда, вверх, к ним. Снова давно забытое чувство лёгкости тела. Полёт над лесом, к Луне, что бы откусить кусочек. И ты можешь всё-всё на свете, на всё способен, понимаешь что не будет больше никаких забот и печалей и что ты можешь разделить это со всеми людьми в мире. Но сейчас Антон видел только одного человека. И больше в ЕГО мире никого не было. Антон поймал его до безобразия легко, будто кто-то специально вложил Рому в его руки, опустил нежно, ласково, идеально, держи, осталось только пальцы сжать. Первый луч робкого, совсем не греющего солнца, из-за которого безжизненное молочное небо стало набирать голубой цвет. Антону он казался ослепительно ярким, до рези в глазах, сочным, сочащимся, как летние незабудки. В луче солнца вдруг всё преобразилось. Нет, они не упадут сейчас вниз. Они полетят дальше. Антон вытянул ногу и одним только носочком приземлился на верхушку ёлки, элегантно, без усилий, как балерина, и, оттолкнувшись так же легко, поскакал дальше по деревьям, едва касаясь их. Они полетели по воздуху. Куда-то туда, за горизонт, всё быстрее и выше, туда, где встаёт солнце и заливает всё золотисто-голубым цветом. Только вдвоём. Там будет тепло. Он знал, что может отпустить Рому, не держать его на руках. А держать за руку. Что он полетит рядом с ним. Там всё будет хорошо. Но нет. Они падали. И Антон понял это запоздало, утонув в своих грёзах. В себя его привела толстая ветка дерева, первая, о которую они стукнулись. Антон потерял равновесие и, наконец осознав, с криком полетел дальше к земле. Хруст веток. Нет, его кости. Ледяной обжигающий сугроб, в который они рухнули. Антон Рому так до конца и не отпустил, принял основной удар на себя, и хоть засыпанные снегом кустарники смягчили их падение Петров всё равно взвыл от боли. Так же громко, как орал Рома. Антон схватился за свою левую руку трясущимися пальцами. И прощупал через куртку торчащую из кожи кость. До Ромы осознание того, что Антон его спас, дошло с большим опозданием. Понимание происходящего в целом покинуло его, как только падение с огромной высоты превратилось из прямого пути к смерти в замедленное путешествие в объятиях Петрова сквозь ветки. Которые не рвали кожу, вцепляясь в нее острыми сучьями, а просто пролетали где-то рядом, едва задевая. Пятифана продолжала бить мелкая дрожь, он все еще орал, шокированный и напуганный, но глубоко внутри он чувствовал, что все закончилось. Гигантская птица… Пизда крылатая улетела. Антон прогнал ее так же, как прогнал пару дней назад его беспокойство, плотно закрыв форточку. Он был рядом и Рома чувствовал себя в безопасности. Потому что сам не справился, а Петров, ебаный герой, его спас. Как этот ебаный герой оказался на опушке леса, каким образом смог его поймать и почему демоническая птица из его кошмаров боялась Тошика оставалось загадкой, раздражающей мозг, но при этом совсем не важной в эту минуту. Об этом чисто физически невозможно было думать, так как мысли были заняты совсем другим, и даже их заслоняла собой сказка предрассветного леса, проносящегося на периферии зрения. Рома так и не успел ничего понять, потому что все рухнуло буквально за секунду. Сначала резкое столкновение, потом стремительное падение вниз. Крик, живой, настоящий и даже не принадлежавший ему. Видение окончательно развеялось, перед ним был только Антон… В крови и уродской заячьей маске. Трудно было поверить в реальность этой картины, но болезненные стоны Петрова не оставляли никаких сомнений. Сначала фото, потом… гараж, оживший кошмар и наконец-то что-то понятное, объяснимое. За что, несмотря на весь пиздец, получается еще переживать. Трясясь от холода, Рома протянул к нему руку и снял облезлую ушастую морду, тут же отправляя ее в соседний сугроб. Лицо Тохи было именно таким, каким должно было быть. Волосы выгорели, посерели, глаза все такие же огромные и ясные, без намека на панический ужас, только… крови на лице все равно было не сильно меньше, чем в ту ночь. Рома закусил губу, вспоминая, как спасался от мстительного маньяка, который застал его врасплох. Это не могло быть правдой, потому что в то же утро пойманного душегуба увезли под конвоем. Никто не возвращался в гараж, Тошик вывел его сразу, как приехала милиция. Старался успокоить, говорил, что все в порядке и… никому не сказал, что Катю они нашли, когда она была еще цела и невредима. Внутри что-то болезненно кольнуло, будто перо засадили прям промеж ребер. Рома думал, что его никто и никогда не спасал. Но получалось так, что он был обязан Тохе жизнью. Дважды. И его герой-спаситель светил теперь своей обломанной костью, обливаясь слезами. — Тох, ты… Рома не договорил. Из оцепенения и сугроба его вытащили крепкие руки правопорядка. Тихонов как черт из табакерки материализовался из-за покосившейся ели, за которой виднелся обрубленный нос уазика. Мигалки вырублены, фары тоже, а мотор пашет. Затаился, мент поганый. Только зачем? Петров тоже не понимал, что происходит. Боль была адской и её не заглушал даже впрыснутый в кровь адреналин. Сердце безумно колотило в ушах, но он всё же смог сдержать очередной крик и теперь только тихонько выл, держась за руку. Это было жутко. Чувствовать твёрдое выпирающее из-под рукава куртки, видеть бугорок, чувствовать, как внутри становится мокро и наружу начинает течь кровь. Хотелось закрыть глаза, зажмуриться, отключиться, не видеть этого. Но, как человек отдирает корочку с засохших губ, хотя надо бы помазать бальзамом, Антон так же не мог перестать трогать перелом. Аккуратно, не давя, просто чувствуя твёрдость кости и одновременно желая отрезать себе вторую руку, что бы как раз не чувствовать. Он даже не заметил, когда Рома снял с него маску и кинул в сугроб. И так же до конца не понял, почему Рому так грубо схватили и оттащили от него. Паника взметнулась внутри. Опять! Снова кто-то хочет ему навредить! Но Антон сразу же увидел лицо Тихонова и мгновенно расслабился. Слава богу. Теперь они точно в безопасности. Рядом с ним никто и ничто не сможет ему сделать больно. Вместе с тем, как теперь уже капитан заломал ему руку и повел к машине, у Ромы в мозгу что-то щелкнуло. Лаконичное «попался, наконец, гад» навело его совсем не на те мысли, о которых стоило сейчас беспокоиться. Ошарашенный и напуганный, он даже сопротивляться не мог, даром что промерз насквозь и разодрал в кровь костяшки. Это все конечно было бредом, но… Катька ведь тоже могла вспомнить, когда именно заработала мясорубка. Тоха его не спалил, но озлобленная и покалеченная Катька может была бы только рада сдохнуть, чем рассекать напару с Харитоном в инвалидной коляске. Первая красотка на деревне и без ног. Из-за его неосторожности. Да случайно, но попробуй докажи. Катя той еще сукой была, кому скажешь, что не держал на нее зла, никто не поверит. Тихонов оттащил Рому к своей служебной машине, впихнул его внутрь и сразу же вернулся к Антону. — Петров, ну ты как, живой? Антон сперва смог только жалко что-то промычать сквозь зубы, а потом указал на руку. — Дядь Кость, у меня рука сломалась… — Да вижу я, что тебе досталось. Вон, в кровище весь. Хорошо, хоть не убил. Так и знал, яблочко от яблоньки, что б его… Да, Антон понял, что выглядит шикарно. Лицо, шея и край пуховика залиты кровью из глубокого разреза на лице, который уже покрылся корочкой, да и на фоне перелома боль от него казалась смешной, но всё равно картину он дополнял отлично. На теле наверняка жуткие гематомы от ударов. А перелом — вишенка на вишнёвом торте. Тёмно-красный джем уже сочился на снег из рукава. — Так, парень, ты только не отключайся. Не переживай, сейчас мы тебя быстренько подлатаем и в больницу. Ничего, герой, не смертельно, до свадьбы точно заживёт. А шрамы так, мужчину украшают, — приговаривал Тихонов, снимая с себя ремень, что бы наложить жгут и шины из первых попавшихся толстых веток. Благо, парочку они сшибли своими телами, падая. Антону оставалось лишь жалобно подвывать и глотать слёзы. Конечно, мужчины не плачут, да и он не слабак. Но открытый перелом есть открытый перелом. Антон заметил, что Тихонов, оказав ему первую помощь, достал из нагрудного кармана полиэтиленовый пакетик для вещдоков и подобрал валяющийся в снегу нож Ромы. Ловко застегнул герметичный шов. Свою верную «бабочку» Рома выпустил только когда лейтенант сдёрнул его с Антона, а так всё время сжимал в белых пальцах, пока пытался порезать жестяные лапы, пока они падали и пока Антон орал на весь лес от боли. Не удивительно, что Тихонов его услышал. Тем более, Рома до того орал ничуть не хуже, Петров мог поверить, что их слышали даже в посёлке. Но, конечно, это было не так. А вот что делал бывший лейтенант первого января с утра — это был хороший вопрос. Но сейчас думать у Петрова сил уже не осталось. Он почувствовал, как силы его покидают. Организм понял — они в безопасности. Больше смерть не угрожает ни ему, ни Роме. А из-за пережитой нагрузки, сильнейшего стресса, холода и низкого болевого порога, Антон потихоньку уплывал. — Там куртка ромина с другой стороны… возьмите, пожалуйста… а то холодно… он и так…болеет… — это было последнее, что он смог вымолвить, прежде чем отключиться в уже тёплой и пахнущей бензином машине полицейского. В полной безопасности, зная, что Рома рядом и никакой совы нет. Она исчезла с первыми лучами солнца. Капитан сел за водительское сидение хмурый и напряжённый. Было видно, как резко он переключил коробку передач, что бы задом выехать обратно на дорогу. Через зеркало заднего вида он глянул на Пятифана. Вытащил из кармана «бабочку», которая теперь стала орудием покушения на убийство. -А я ведь надеялся, что ты в отца не пойдёшь. И передал Роме его куртку, порядком извалявшуюся в снегу. Не желая искушать судьбу, Рома даже не огрызался. Сидел молча и смиренно, опустив голову, поглядывая временами на светлеющий пейзаж. Ошметки леса, кривые кресты кладбища, жилой сектор… церквушка и больница. Тихонов остановился у перекрашенного несколько раз двухэтажного здания, и Рома даже подумал, что все обойдется. Нет, он конечно ехал один на заднем сидении, и мент его туда буквально затащил, перед этим сказав пару ласковых, но может, это была всего лишь личная неприязнь и желание припугнуть? Он же никого не убивал. Не сделал ничего плохого. Только Тошика немного покоцал и от этого внутри копошилась моль, но… какое здесь преступление? Ему было приказано ждать в машине. Желания совершить побег или угон не возникало. Во-первых, Рома продолжал почему-то надеяться, что Тихонов, разобравшись с Антоном, просто отвезет его домой и может нажалуется матушке. Во-вторых, в тюрьму ему не хотелось. . . . — Принимайте жертву, — Тихонов легкими пощечинами привел Антона в сознание и помог ему доковылять до приемного отделения, поддерживая его за здоровую руку. Утром первого января на смене, как не странно, был только дежурный врач и пара медсестер. В последние пару лет новогодние дебоши сократились до минимума, то ли из-за суеверий, то ли из-за страха выбираться ночью дальше своего двора. Единственное, с чем привозили людей — отравление. А с последствиями пьяных чудачеств жители посёлка научились справляться своими силами. Народная медицина позволяла и лампочку изо рта достать и вывихнутую конечность криво-косо, да вправить. Петрова усадили на кушетку прямо в обшарпанном коридоре, потому что готовых к приему пациента палат не было, как и желания слишком долго с ним возиться. Тихонов проследил за тем, что б пацаном действительно занялись, а не бросили доживать до пересменки, а потом обратился к заметно потрепанной, вероятно буйным корпоративом, медсестре. — Снимите побои и вышлите заключение в участок. Только до обеда с этим не тяните, дело практически закрыто, осталось только оформить, — он вздохнул и устало потер переносицу. Было видно, что ночью он делал что угодно, только не праздновал. И сорванная поисковая операция никак не прибавляла ему бодрости. — Эх, Петров-Петров… Ничему тебя жизнь не учит, но да ладно. Теперь мы твоего товарища закроем, будь уверен. Так оно только лучше будет, поверь моему опыту. Не по пути вам. По правде говоря, эта ситуация его не радовала. Это было именно то, чего следовало ожидать, но так же то, чего очень хотелось избежать. Он пытался, правда пытался, но горбатого только могила исправит. Или колония для несовершеннолетних. Кражи, разбои, хулиганство… Пятифан сидел у него в печенках. Надежда на хорошее влияние Петрова пропала в тот же миг, когда окровавленный Антон выскочил ночью на дорогу, крича что-то о пропавшей тогда Катерине. Не мог Антон, со всей своей хорошестью повлиять на гены и трудное детство. А гены и трудное детство не могли оправдать умышленное нанесение тяжких телесных. — Ну, всего хорошего. Тихонов знал, что рано или поздно настанет тот день, когда он посадит Пятифана в обезьянник, откуда потом его увезут не домой, а в колонию. Но он все-таки не думал, что это произойдет настолько рано. — Ну, чего молчишь? Где оправдания? Сказки о том, что это была самооборона? В участке было темно и сыро. Рома был тут уже не один раз и далеко не первый раз он оказывался за широкой решеткой, выйти из-за которой можно было не раннее, чем через три часа, а иногда его мариновали и целые сутки, якобы до выяснения обстоятельств. Но сейчас он понимал, что если и выйдет отсюда, то только что бы пройтись до бобика, который повезет его далеко и надолго. Он откровенно боялся говорить менту хоть что-то, что бы не усугубить свое положение. Схема «все отрицать» не работала, потому что он был уверен, что где-то в глубинах Тихоновского стола лежит заявление, написанное Катенькой или ее мамашей. А подписывать чистосердечное признание во всех грехах не позволяла крохотная надежда на то, что все образумится. Да и не дело это, идти к ментам с повинной… Даже если б Рома и хотел, он не смог бы выдумать для Тихонова красивую речь. В его голове был кромешный ад, который начинался всего лишь с окровавленного Тошика, и заканчивался встречей тет-а-тет с лесным чудищем. Он сидел, вытаращив глаза на пустоту в которой мелькали тени проходящих по коридору и напряженно хрустел пальцами, стараясь унять тревогу. Его грызло изнутри одичавшее чувство вины, которое заставляло органы болезненно сжиматься. Колотил животный, инстинктивный страх, который не отпускал его ни на секунду. И окончательно добивали вспышки свежих и ярких воспоминаний. Он только отрешенно помотал головой, запоздало реагируя на слова Тихонова. . . . Антон пришёл в себя уже в их маленькой амбулаторной больнице-поликлинике, находившейся в старом деревянном здании. С одной стороны аптека, с другой почта. Вот и всё социальное обеспечение их деревни. Порез на лице пришлось зашивать и делали это не слишком крепкой рукой, так что Антон с грустью думал, что у него всё же останется шрам. Ну, может, они действительно украшают мужчину, как сказал Тихонов. Только каково будет Ромке каждый день смотреть на него? Вечное напоминание. Руку ему загипсовали, но временно. Нормального рентгена в их деревне не было, это нужно ехать в город, что бы понять, насколько всё серьёзно. Пока только зафиксировали, немного вправили, что бы дальше не навредить, примотали ещё влажный гипс к повязке через шею и отправили домой. Из рук врачей в свои его забрал отец. Хмурый и молчаливый. Антон даже взглянуть на него боялся, пока он заполнял все важные взрослые бумаги. Когда они вышли на улицу, солнце уже вовсю светило, радуя соскучившихся по нему людей. Перевалило за полдень. Снег под ногами искрился и хрустел будто громче, чем обычно. Лаяли собаки. Мимо пробежало несколько ребятишек, играющих в снежки. Идиллия. Как с картинки. И посреди этого их парочка — побитый, зашитый, забинтованный, морально убитый и второй, спрятавший лицо в воротнике пальто. Вязкая, тяжёлая тишина, затекающая в уши и дальше, по носоглотке, минуя пищевод, в лёгкие. Она душила. Но Антон так и не осмелился нарушить её первым. Прекрасно понимая, как это выглядело со стороны родителей. Они ушли в гости, оставив их одних. Вернулись — там зарёванная брошенная младшая дочь, а сын в больнице с переломом. Это ведь наверняка Тихонов им сказал. И матери Ромки тоже. Она была хорошей женщиной и не заслужила таких нервов. Такого сына… Полицейский наверняка отвёз его домой лично и устроил такую взбучку… — Мы ведь говорили тебе держаться от него подальше, — голос отца отвлёк его от размышлений. Антон тяжело вздохнул и кивнул. Да. Рома — проблемный. Рома — хулиган. Рома — сын уголовника. Рома — тянет его вниз. Рома — не то, что должно быть в его жизни. Рома — его лучший друг. — И вот к чему это привело! — рявк, доносящийся сверху — Пап, да… — Антон запнулся. И что ему сказать в своё оправдание? Что Рома словил паническую атаку из-за вскрывшихся, как гнойник, воспоминаний? Что у них общая масштабная галлюцинация? И из-за этого они бросили Олю? Возвращаются родители, а она одна в доме, заплаканная и брошенная, рассказывает, как Антон побежал на улицу за Ромой. За Ромой. Которого вообще не должно было быть. Что они притащили в дом малолетнего уголовника без их ведома. И как это объяснить нормально? — Пап, он… Антон снова не договорил. Потому что отец крепко обнял его, но всё же аккуратно, что бы не навредить руке. Он прижал сына к себе, к своему колючему острому пальто и зажмурился, не боясь показать свои человеческие чувства. — Мать говорила, что убьёт тебя, как ты вернёшься. А потом к нам приехал Константин и сказал, что ты в больнице с ножевым ранением и сломанной рукой из-за самообороны. Антон, знаешь… я давно не видел, как плачет твоя мама. Не из-за гнева, не из-за истерики, а из-за того, что её ребёнок чуть не погиб. Ты прости нас… на самом-то деле. Мы уже давно не нормальная семья. И именно из-за нас ты оказался в опасности. Сын, я тебя люблю. И я так рад, что ты жив. Мы сейчас пойдём домой. Извинись перед матерью, пожалуйста. И перед Олей. Она была так напугана, что снова начала что-то мямлить про сову эту свою. Не оставляй девочке травму, объясни, что всё хорошо и Рома больше никогда её не тронет. Антон не до конца понимал смысл слов старшего Петрова. Того, что касалось Ромы. Но несмотря на это он чувствовал тепло, разливающееся внутри от давно забытых слов. «Сын, я люблю тебя». Неужели мама правда плакала из-за него? Не злилась, не орала, не била посуду, обещая запереть его в доме на год а плакала, просто как женщина. Как мать. Как человек, у которого есть сердце. — Я вас тоже люблю, пап. Да, давай, пойдём домой. Неужели у него правда всё ещё есть семья, а не просто дом с обитающими внутри людьми. Антон почувствовал, как вместе с улыбкой у него увлажнились глаза. И ему стало совсем не до Ромы. Он забыл о нём, пребывая в мягкой, уютной, пушистой эйфории от вдруг снова вернувшейся родительской любви. Как тогда, очень-очень давно, когда ещё было лето. Петров вспомнил о нем мгновенно, только переступив порог дома. Антону казалось, что сейчас его будет ждать горячий чай, напуганная, но всё же счастливая сестра из-за плюс-минус здорового и живого брата. А главное — мама. Которая так же обнимет его. Скажет, что очень испугалась. И что любит его. Но нет. — Так, еда на столе, поешь и поедем в участок писать заявление. — Карина, ребёнок только из больницы… ну какой участок, дай ты ему отдохнуть. — Наотдыхались уже. Ночью. Спасибо. Я спать не смогу, пока этот малолетка не окажется за решёткой! Этого порезал, а Олю и убить мог. Пробрался с ножом в наш дом. Ладно ещё, что не стащил ничего. Мелкий гадёныш. Это она про Рому? Нет, Антон прекрасно знал, что мать его ненавидит. Но сейчас из неё лилась чистая отравляющая желчь. Вся эйфория от разговора с отцом разбилась. И было куда больнее, чем обычно, снова возвращаться в эту гнетущую домашнюю реальность. Поманили куском мяса, дали прожевать, проглотить, а потом вытащили из желудка обратно, за ниточку. Уж лучше бы совсем не давали. — Твоего сына чуть не убили, а ты о своих серёжках думаешь? — Я думаю о том, что бы этот преступник больше никогда и ни за что не смог приблизиться к нашей семье! Мне уже твоих бандитов хватает. Ты-то со своими «дружками» никак до конца разобраться не можешь. А я сама разберусь! Вот с этим вашим Ромочкой! Ты даже на это способен не будешь. — Ты так говоришь, будто он серийный убийца. — А он просто убийца! Убийца, который забрался в наш дом! Втёрся в доверие к этому дебилу! И поставил под угрозу жизнь Оли! — Этот дебил вообще-то твой сын! — А Оля вообще-то твоя дочь! И вот всё снова скатилось к этому. Антон чувствовал, как стены медленно катятся вниз. Обтекают. Обтекают его, смотрящего куда-то в сторону, вроде на них, а вроде и вникуда. Он пытался собраться с мыслями, вернуться в реальность, понять наконец о чём они говорят. Какой участок? Какое заявление? Какое убийство? Какое доверие? — Мам… пап… а вы о чём вообще говорите.? — Рома напал на тебя и пытался зарезать, ты разве не помнишь? — И мы сейчас же пойдём в участок, что бы он вечером отправился в колонию для несовершеннолетних на пожизненное! — Карина, за попытку убийства пожизненное не дают… Тем более, должен быть суд. — Да, должен быть суд! Но с твоими братками что-то это не сработало! — Карина, ну зачем ты начинаешь об этом сейчас! — Да потому что ты точно так же ставишь под угрозу нашу семью! — Да нет у нас уже никакой семьи! Если ты не забываешь о моих ошибках даже в такой момент! И снова всё по кругу. Они уже даже не стыдились, не закрывали двери, а ругались прямо перед Антоном, так и стоящем у входной двери. А они ведь когда-то друг друга любили. Целовались, гуляли за руку, отец дарил матери цветы. Наверное, целовал её живот, когда она была беременна сыном. Она улыбалась, была красивой, молодой, летящей девушкой, у которой был замечательный парень, высокий и статный. Они были красивой парой. На свадьбе у мамы было длинное белое платье, Антон видел на фотографиях. И там они тоже улыбались. Искренне. И смотрели друг на друга так… Папа совершал для их мамы подвиги. Нет, любовь это не просто чмокнуть другого человека в губы. Это совсем иное. Только это так сложно сберечь. И у него будет так же? У него было бы так с Полиной? Они бы состарились, завели детей, а потом ругались на кухне, она била бы посуду, швыряла в него стульями, а он называл её дурой и истеричкой. И зачем тогда оно всё нужно? Все эти поцелуи. Букеты. Подвиги. Если по итогу всё скатится к этому. Антон так не хотел. Он хотел быть с человеком, которому он нужен. И который точно так же нужен ему. Без которого он не мог бы представить свою жизнь, без которого солнце бы потухло, чью смерть он бы не смог пережить. С которым было бы спокойно на душе. С которым они бы ссорились, но всё равно мирились. Всё равно оставались бы вместе. Потому что… а как иначе? Такого человека Антон был готов защищать до последней капли крови. — Я никуда не пойду. Они его даже не услышали. — Рома ни в чём не виноват! — Ты о чём вообще говоришь? — Он не пытался меня убить, слышите?! Он порезал меня случайно, поэтому на ноже и правда моя кровь, но это же просто царапина на щеке. А руку я сам в лесу сломал, споткнулся о бурелом. Это Рома защищал меня и Олю, когда мы спали. — От кого? Антон, что ты несёшь вообще? Он тебя спутал с маньяком и порезал случайно в темноте? — Да… так всё и было… — Антон закусил язык. Нет, они ему не поверят. Если он расскажет правду, это будет чистым бредом. Когда люди не верят в правду, они легко верят в ложь. — Я проснулся позже, так что не могу точно сказать… Но дома кто-то был. Я видел фигуру в потёмках. Рома меня порезал, я заорал и он выбежал из дома, а Рома побежал за ним. Я пытался их догнать, но по итогу споткнулся и сломал руку. Тишина повисла между ними тремя. — Мы точно пойдём в участок прямо сейчас. Точно такую же легенду он рассказал Тихонову. Под его хмурый недоверчивый взгляд и стук ручки по столу. Точно такую же легенду он записал на бумаге. — Вы… Рому отпустите, пожалуйста. Он же у вас тут с утра сидит. Его мама переживает очень. Вы же знаете, у неё сердце... Хлопок крышки папки прервал Антона. — Больно нескладно у тебя всё, Петров. Тут состав преступления на лицо, а ты его покрываешь. Зачем, Антон? Чем тебе так сдался Рома? Родители твои ведь правы, не доведёт он тебя до добра. — А вы уже забыли, что это благодаря нам двоим вы поймали того гада? Что это благодаря нам вы стали капитаном. И вот такое ваше «спасибо»? Отправить его в тюрьму за то, чего он не делал? — Я горжусь вашим поступком, хоть и не должны были мальчишки таким заниматься. Тем более, раз уж зашёл разговор, ты мог сделать всё один. — Но нас было двое. Отпустите Рому. Я же всё написал, он ни в чём не виноват! — А кто виноват? Новый маньяк, которого я не видел? Думаешь, я правда верю, Антон, что вы преследовали вора утром первого января в лесу? — Дядь Кость, разрешите спросить, а что вы там делали? Тихонов резко встал. — Антон, ты уж прости, но я тебе не дядя Костя. Пошли освобождать твоего бандита из девяностых. Час. Два. Три. Рома сбился. По правде, он даже не пытался следить за временем. Один хуй — у него его теперь будет навалом. Всё было кончено. Потому что Тихонов, как только получил какой-то вшивый факс, несколько раз подходил к нему, говоря что-то в духе «теперь не отвертишься», а еще что-то про уголовную ответственность. Рома его не слушал и ничего не отвечал. Все слова проходили сквозь него, едва едва проникая в сознание, да и то, совсем ненадолго. Он мог думать только о том, что именно на него повесят и какой ему светит срок. Умышленное нанесение вреда здоровью? Попытка убийства? Соучастие? Но это ведь была простая неосторожность. Все могло быть гораздо хуже, если б они тогда не полезли в гараж. Катю зажевала бы адская машина, превратив ее в кучку перемолотых костей и плоти. А после Кати был бы кто-нибудь еще. Антон, Бяша, может, он сам. Все стали бы фаршем на радость психопату, который неизвестно что потом с ним делал… Рома прокручивал эти мысли в своей голове, представлял страшные картины, которые резала на ровные части ржавая решетка, и ловил себя на том, что уже несколько минут сидит, не шевелясь. Практически не моргая, в попытке защитить себя от темноты, которая медленно подползала к нему, сковывая мышцы. Не будет никакого политеха и поездок к нему на электричке. И товарняков с пшеном, песком и другим хламом тоже не будет. Не будет даже крепко сколоченного ОПГ, которое ему пророчил Тошик. Да и… Тохи в его жизни тоже теперь не будет. Ни его, ни Оли, ни посиделок с чаем, ничего. Потому что все складывалось так, как и должно было. Погано, до дрожи в руках. Но правильно. Рома смирился. Ему так было легче. Так же, как говорить о том, что это он сам элегантно отвалил от Полины. «За что сидишь?» «За дело». Именно так и никак иначе, потому что проще прикинуться, будто чего-то такого он и ждал от своей жизни, чем мотать сопли на кулак и ныть об упущенных возможностях. Потому что не было этих возможностей. И чем просить Тихонова дать ему все объяснить, было проще его послать. «Сажайте блять, всех все равно не пересажаете! Я посижу и выйду, а ты, ментяра, будешь с этим жить!» От прямого оскорбления при исполнении Рому спас Антон. Пятифан посмотрел на него так, будто увидел впервые в жизни и резко замолчал. Антон, Антошка… Тошик. Черт его знает, что он наплел Тихонову, но несмотря на его пламенные заявления, мент просто его отпустил. Даже не сказал ничего. Сунул в руки нож, освобожденный из пакета и скрылся в тени коридора. А Рома так и глазел на него, ошарашенный, с трудом улавливая суть происходящего. Антон растерялся. Сперва он хотел улыбнуться Роме, сказать, мол, гляди, как я всё разрулил, как всё просто закончилось. Новое приключение, отличная история в копилку их непобедимой команды. Но что-то изменилось и весь его настрой застрял внутри, так и не выйдя наружу. Как застыл, изогнув брови, с искренним непониманием, сожалением и печалью о случившимся перед железной решёткой, так и оказался на улице. Рома сорвался, выглядел буйным, яростным, бешеным. Как раз таким, способным на убийство, на десять ножевых ранений в живот. На жестокость и террор. Но на самом деле Антон видел, что схватившиеся за перила руки дрожат. Что он не нападает, а наоборот, защищается. Как может, как умеет. Потому что ему страшно. Рассмотреть нанесенные Антону повреждения Рома смог только на улице. В солнечном свете волосы у Петрова были такие же, как раньше — белесые, сливающиеся со снежным пейзажем. А глаза ясные и чистые, без всякой мути. Будто ничего никогда не происходило и нечему было заволакивать его взгляд. Тихий-мирный Тошик. Художник похлеще Ван Гога. Правая рука Вольтрона. Сломанная, кстати. — Тох… — говорить почему-то стало вдруг невыносимо тяжело. Минуту назад он буквально орал на капитана, а сейчас с трудом выдавил из себя самое короткое из всех обращений. Слова застряли где-то в горле, больно царапая его стенки. Вот он орёт и рычит. Раненный лесной зверь, ударенный электрошоком, запуганный, затравленный. Сломленный, но продолжающий рычать и припадать к земле, потому что иначе не может, не умеет, всегда так жил. А то, что не работает, что на этот раз силы не равны… да и не важно. Будет рвать зубами до самого последнего, защищая себя. Вот такой вот парадокс был в Ромке. Ему проще огрызнуться, наорать, зажать за школой, разбить нос, чем признать, что он в чём-то не прав. Он сильный и смелый, но так боится показаться слабым, что это мешает ему жить. Рома опустил взгляд и отошел к кирпичной стене участка, боясь рухнуть прямо здесь и сейчас. Но это не сильно ему помогло, потому что едва коснувшись лопатками обледеневшего кирпича, Пятифан сполз по нему вниз, закрывая голову руками. Он просто не мог больше игнорировать все то, что терзало его изнутри. Не мог притворяться сильным, смелым и непоколебимым. Потому что ему было так страшно, как не было никогда в жизни. Ему было физически больно от всего пережитого. Воспоминания о спасении Кати рвали его мозг на части, разбрасывая по черепной коробке. Дикий, неконтролируемый страх возмездия сжимал изнутри ледяной хваткой. Кожа горела в тех местах, где ее касались острые птичьи когти… А Антон, как герой из сказок, ворвался в это мракобесие. И невидимая стена, которая позволяла Роме все это время сохранять какое-никакое самообладание, дала трещину. Сейчас было уже плевать, как все это выглядит и кто там что подумает. Рома просто больше не мог. Он сломался… Закончился, теряя контроль. Ему хотелось биться головой об стену, скулить и выть от отчаяния и бессилия. Хотелось все бросить, собрать манатки и исчезнуть, что бы никогда в жизни больше не сталкиваться с этим ужасом. Кинуться Тохе в объятия, что б он сказал, что всё в порядке… Но вместо этого он просто тихо плакал, сжимая трясущимися руками волосы, оттягивая их, что бы боль хоть немного отрезвила. Но нихуя не помогало, пальцы разжимались и он просто размазывал слезы по щекам, стараясь восстановить дыхание. — Блять, Антон, мне было так… Сука, так страшно, как никогда в жизни… — жалкое нытье, но Рома не мог ничего с собой поделать. Его трясло, а слова рвались наружу, нескончаемым потоком. Собственный голос казался ему чужим. Дрожащий, срывающийся… Он не боялся сейчас показаться перед Антоном лохом каким-нибудь, во-первых потому, что не было сил об этом думать, а во-вторых… Потому что именно таким Рома всегда и был. — Тох, она приходила ко мне… Каждую блядскую ночь приходила и смотрела, а потом это фото… Это же я был… Это из-за меня Катя… У меня совсем крыша поехала, ты прости, ладно? Прости, Антон, я… Она меня убить хотела, сечешь? Схватила и потащила в свое логово… Она вернется, Антон, обязательно вернется… Блять, ну какой же пиздец! Как блять жить дальше… Я глаза даже закрыть не могу… Мне страшно, Тош… И теперь Антон увидел это. Обессиленного, забитого и больше не способного к сопротивлению уличного пса. Который не оголял мощные зубы, а припал к земле и скулил. Слишком больно. Слишком страшно. Он стоял и смотрел, как Рома обтекает по стене, как хватается за волосы, как трясутся его губы, как краснеют на морозе пальцы и щёки от солёных слёз, которые он размазывал. — Ром… — он смотрел на него так, как не смотрел ещё никогда. С жалостью. С сочувствием. С сопереживанием. И даже не боялся получить за это по морде, потому что на самом деле сильному, несгибаемому, независимому Роме Пятифану сейчас нужна была забота и жалость. Что-то внутри окончательно сломалось. Трещина разрасталась с каждым новым словом. Та невидимая стена осыпалась мелкой крошкой и все, что годами копилось за ней, рвалось наружу, разбрасывая ветхие кирпичики. Вот она боль, тупая, ноющая. За каждую неудачу, за каждый пропущенный удар. Вместе с ней обида за все крики и обвинения, за недоверие и клеймо вечно виновного. Страх, который кромсал его изнутри, в попытках вырваться на свободу, а в итоге всегда оставался в сжатых до побелевших костяшек кулаках. Оно все вылезло и убивало Ромку, только теперь не изнутри, а снаружи. Потому что… кому он такой нужен? Это был провал, та самая точка невозврата, после которой жизнь действительно никогда не станет прежней. Понимание этого подкралось к нему незаметно, сзади и… Убежало, испуганное реакцией Тошика. Антон подошёл к нему и опустился на одно колено, что бы быть на одном уровне со сползшим на снег парнем. Поправил аккуратно бинт, держащий гипс и открыл для него травмированные, половинчатые объятия одной рукой. — Иди сюда… — вопрос-утверждение. Антон всё ещё опасался, что Рома сейчас взбрыкнёт, снова оскалится, скажет, иди ты нахуй Тош со своей жалостью, плюнет под ноги и уйдёт, судорожно куря не разгибающимися пальцами. Пятифан и сам сначала испугался. Смотрел в зеленые глаза с непониманием и нескрываемым опасением, будто Тоха мог его сначала приманить, а потом вмазать ботинком по лицу. В отместку за криво зашитую рану на щеке или головомойку от родителей. Или просто за то, что он вел себя не так, как должен был. Подставил всю их распиздатую команду, потому что какой капитан — такой и коллектив. В данном случае, Вольтрон получался не просто покалеченный, а по-настоящему пришибленный, если не сломленный. Но… Петрова, кажется, и такой расклад устраивал. По крайней мере, выглядел он совсем не враждебно, даже наоборот. И снова повинуясь секундному желанию, Рома уткнулся лбом ему в плечо, позволяя себя жалеть. Потому что ему это было надо. Просто блять жизненно необходимо. Самым безопасным и спокойным местом в мире для Ромы стал вот этот самый пятачок у ментовки. Где Антон его обнимал и обещал, что все будет хорошо. — Ром, пока ты рядом со мной, тебя никто не тронет. Запомни это. Единственный луч света во всей этой непроглядной темноте. Хотелось ему верить, как бы тупо со стороны не звучали эти слова.