Камень-бумага-"Бабочка"

Антон медленно и бережно гладил его по спине, чувствуя, как Рома непроизвольно вздрагивает от ещё не утихших всхлипов. Он снова пытался взять себя в руки, сдержать слёзы, нацепить на себя маску крутого пацана. Главного хулигана школы. Несгибаемого, никогда не сдающегося, сильного, храброго, самого-самого. А сейчас он был тряпкой, из которой выжимали воду. И она текла по подбородку, падая на снег. Антон в Роме никогда не сомневался. Он прекрасно знал, какой он дерзкий и резкий, как чётко ломает носы и отжимает деньги за школой, стреляет сигаретки у взрослых мужиков. Он вобрал в себя все те стереотипные представления подростков о взрослых мужиках, которые почему-то воспринимались ими как крутые. Рома, очевидно, пытался ровняться на отца. Несмотря на всё, что было в их недавнем прошлом. Его отец точно не стал бы вот так распускать сопли. Антон это знал. А значит Рома сейчас предавал свои идеалы. Своё кредо. То, к чему он стремился. Он сломался. Разбился, упав с высоты, как та толстая хрустальная вазочка с селёдкой под шубой, соскользнувшая со стола. И вот на полу теперь валялись острые грани, о которые можно было легко порезаться и оголённое, больше не защищённое, мягкое нутро. Возьми руками слишком сильно и оно расплывётся между пальцами и закапает обратно на пол. Так что надо осторожно, совсем нежно, взять в ладони, собрать и унести, боясь вдохнуть лишний раз. Что бы не уронить. Снова не поранить. Антон, честно, боялся дышать. Потому что понимал всю серьёзность момента и что Рома сейчас как оголённый провод. Больше нет изоляции, толстой резины, огромной трансформаторной будки из железа, в которой можно спрятать всё, что угодно. Ничего больше нет. Только Рома. Антону казалось, что он держит его бьющееся сердце в ладонях. Сожми кулаки — и всё. Скажи одно неверное слово — и всё. Он никогда раньше не видел Рому таким и не думал, что вообще когда-то увидит. Он видел Рому больным, ослабленным, в беспомощной злости и даже плачущим, но это не шло ни в какое сравнение с тем, каким он был сейчас. Собственное сердце Антона стучало в горле. Несмотря на разгар зимы, его бросило в жар. Хотелось прижать Рому к себе. Ближе, ещё, ещё и ещё. Защитить. — Всё хорошо, Ром… Вдавить в себя, в свою грудную клетку. Сделать так, что бы никто и никогда больше не смог причинить ему вред. Обидеть хоть как-то, потому что то нежное, что вскрылось из его тела сейчас… это можно было ранить одним неверным взмахом. Вжать в себя, уткнуть лицом в своё сердце. Впитать. Спрятать ото всех. Поглотить. Соединить со своими внутренними органами. Оставить в своём теле. Потому что там его точно никогда никогда не найдёт. Там Рома будет в безопасности. Никто не посмеет его тронуть. Никто не дотянется своими лапами и когтями. Там, в его животе. Антон поднял взгляд и осмотрелся вокруг. Будто пытаясь выследить нападающего. Или наоборот, добычу. В его взгляде так же что-то неумолимо поменялось. Цепная реакция, запущенная растрескавшейся скорлупой. Только если у Ромы оттуда выпал мягкий желток и сразу расплылся, у Антона оттуда вылезло нечто иное, живое, изменяющееся. Страшное. Антон пришёл в себя резко из-за оклика отца. О чём он… только что думал? Что за чушь вообще? Спрятать Рому в себе… это как в мультике «Котёнок Гав» что ли? «Спрятал котлету в самом надёжном месте! Это где? Я её съел!» Съел… — Давай, Ром, вставай, тебе к маме надо. Всё будет хорошо, понял? Повторяй себе: всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо… …хорошо… — Да, хорошо, ладно, Тох… Давай, увидимся еще. Всё ведь правда было хорошо. Только не было никакого желания вставать и куда-то идти, тем более домой. Вот прямо сейчас, когда внутри царил чистейший хаос. Когда с наступлением темноты к нему могло вернуться лесное чудовище, вцепиться в него своими когтистыми лапами и разорвать в клочья. Это же так глупо… Добровольно уходить из укрытия, шагать в кромешную тьму из солнечных лучей, с переломанными костями бросаться с разбега на камни. Да, конечно, все хорошо. Одно только непонятно, что лучше: повеситься или повесить ружье? Сходить медленно с ума, оставаясь человеком, или превратиться в такое же безобразное чудовище, что бы не стать его жертвой? Рома не имел ни малейшего понятия. Он хотел только одного — сидеть вот так с Антоном, пока не наступит весна. Что б лес зазеленел и расцвел одуванчиками на полянах, что б треснул лед на речке, и что б солнце светило как можно дольше. Ну да, хотеть не вредно… Единственным исполнимым, на данный момент, желанием, было избежать прямой встречи с предками Тохи. И Пятифану пришлось идти у него на поводу. Он встал, отряхнулся от снега, и пряча взгляд, пошел в сторону входа в участок. Там его ждала встревоженная матушка, никотиновое расслабление и мощная ебля мозгов. Жаль только, что пользы от нее не было. Ромка молча кивал, соглашаясь с каждым родительским словом, а мысленно повторял слова Тошика. Всё будет хорошо. . . . Антону долго не спалось в последнюю ночь перед возвращением в школу после зимних каникул. Произошедшее первого января выжглось в его мозгу и каждый день он возвращался мыслями к этим событиям, обдумывал, строил теории, изводил себя и нервничал. Не удивительно, что теперь он плохо спал. До сих пор ничего не произошло. Ну как ничего… В них обоих что-то хрустнуло и надломилось в тот день. И если Рома стал ещё более ершистым и одновременно более ранимым, то Антон постепенно зарабатывал себе манию и становился одержимым своими сверхценными идеями. Ненадолго, быстро приходил в себя, контролировал, но оно всё равно лезло наружу. Его маленькие странности усилились в два, а то и в три раза. Если кратко — он знал, где у отца лежит пистолет, который он вообще-то «тщательно прятал» и, когда была 100% возможность не спалиться, проверял его. То ли что бы знать — его никто не украл. То ли что бы в случае чего быстро заполучить самому. Он развесил плакаты с рок-группами в единую строгую линию на самой широкой стене, над кроватью. Он отсортировал ручки по цветам и заточил все карандаши до остроты выколотого глаза. Эти ритуалы давали ему мнимое чувство контроля и спокойствия. Что всё в порядке, всё в его руках, он всё может, со всем справится. Никто больше не пострадает. Всё точно под контролем. Это его правда успокаивало. Они с Ромой виделись всего пару раз после случившегося. Антон пытался поддержать друга, понимая, что он пережил нервный срыв и ему сейчас нужен кто-нибудь рядом. А Рома будто специально увиливал, отталкивал его, бесился. Боялся показанной слабости. Что теперь Антон знает какой он тряпка и мямля. Будто это могла исправить ссора, произошедшая между ними в последнюю встречу. Они и раньше ссорились, в этом не было ничего такого, даже дрались. Всё равно ведь мирились! А тут… Антон и сам бесился пару дней, но, не без помощи своей новой привычки, успокоился и пошёл мириться. А его прямым текстом послали нахуй. Вот как нормально общаться с таким человеком? Антон собирался выловить его в школе утром, сказать что-то вроде: «Нет, это ты пошёл нахуй», а потом прижать к стене и наконец-то нормально поговорить. Вот с таким настроем он наконец-то и заснул. Антон свои сны никогда не осознавал. То есть не мог влиять на их происходящее, да и кошмары не отличал от реальности. Разве что его подсознание могло менять сновидения импульсами откуда-то из-под корки мозга. Сине-белый свет огромной Луны, повисшей прямо над тремя окнами кабинета казался серебряным. Луна была огромной, нереальной, она занимала почти всё пространство окон, оставляя небольшие треугольники свободного пространства у крайних рам. Казалось, можно открыть створку и прикоснуться к ней рукой. Да и вовсе взобраться на неё и побежать. . . . Рома сверлил взглядом карты, красиво разложенные на парте. Четыре ровненьких ряда — почти разложенная косынка. Между пальцами мялся край трефового туза. Он послушано продолжал говорить себе слова Петрова каждый день, каждый вечер. Может, мантра так чудесно действовала, или он правда кратковременно потерял рассудок, но Сова к нему больше не приходила. По крайней мере, не раскрывала себя. Зато, чувство тревоги оставалось с ним на всю ночь и развлекало, как могло. Стоило ему хоть немного дольше обычного задержать на чем-нибудь взгляд, как на поверхности начинали проступать алые пятна. А в сны, даже в самые обычные, медленно, но верно проникали кошмары. Этого уже было бы достаточно, что б понять — кранты. Но этой ночью из лап ужаса его снова спас Антон. В последний день каникул его мысли были сосредоточенны на возвращении в школу, так что не было ничего удивительного в том, что снился ему родной кабинет литературы. Сначала все было тихо-мирно. Простой урок, скучный, просто ужас… Даже во сне его терзали классической литературой. Лилия Павловна зачитывала отрывок из какого-то заунывного рассказа. Катька что-то шептала соседке, Полина лыбилась Тошику, Бяша спал, прикрыв голову руками. Рутина. А потом слова учительницы резко оборвались, превратившись в замогильный шепот. Солнце скрылось, уступая место полной луне, которая, казалось, могла выбить своим светом стекло. Парты внезапно опустели, затрещали лампочки. Где-то в коридоре кто-то истошно закричал, срываясь на визг. Голос, шепчущий что-то древнее и непонятное, звучал все громче, будто говорили внутри его черепа. Рома помнил, как опустил взгляд и увидел, что его руки по локоть в крови. Ему тоже хотелось закричать, но он даже испугаться не успел, потому что в класс ворвался Антон. И всё сразу вернулось на свои места. Всё, но… не все. Они были одни. Антон обрадовался, увидев Рому у его верной предпоследней парты. А потом из того самого не спящего и правящего балом подсознания пришёл импульс. — Ты меня избегаешь? Антон закрыл дверь. Не на ключ, не на замок, но почему-то стало ясно — её уже не откроешь. И неторопливо, касаясь пальцами парт и спинок стульев, подошёл по проходу к Роме. — Тох, отвали, а? — да, исчезла вся жуткая муть. Кабинет, как обычно, освещали несколько мигающих потолочных ламп, на доске ровным почерком Морозовой была выведена сегодняшняя дата, а где-то в глубине коридора было слышно, как мелкие чеканят набитый гречкой мячик. Только чувство тревоги никуда не делось, оно наоборот усилилось и достигло своего пика, когда Петров закрыл кабинет изнутри. Не просто закрыл, а запер. — Почему ты от меня бегаешь? — так, будто на первый вопрос он получил ответ и слова Ромы уже ничего не значили. С ним было что-то не так, хотя правильнее сказать, все с ним было не так. Взгляд слишком уверенный, походка слишком тихая, а интонации такие, будто всего одна неправильно произнесенная фраза сорвет ему нахер башню. Рома его не боялся. Он просто не хотел с ним говорить. Тем более, когда тихий-мирный Тошик излучал стопроцентное спокойствие, а у самого дрожали пальцы и глаза не знали, за что зацепиться. Петров был… опасен. Как и все остальное, что притягивало к себе. — Я не бегаю, — Пятифан встал с одной единственной целью — свалить отсюда нахер. Но единственный путь к отступлению был перекрыт. Антон оказался слишком близко. Так близко, что для поддержания зрительного контакта надо было поднять голову. — Ты меня просто бесишь. Ясно? Или со слухом проблемы какие? Так я повторю, мне не сложно: отъебись. Всё, Тошик! Харэ таскаться за мной, иди к Морозовой лучше прилипни, ей твоего внимания сильно не хватает! А мне осточертело уже. Рома опустил взгляд. Антон почувствовал, что закипает. Нечто проснулось в нём, зашебуршилось, заскребло в душе когтями. Антон снова ощутил то приятное чувство полёта, свободы, летящего сквозь него ветра, единства с природой. Когда лес уже не кажется страшным опасным существом, он твой друг, твой союзник, защитник. Потому что ты часть него. Внутри клокотало, набирая обороты. На пол легла тень Антона, отделившаяся от общей тёмной массы. Тени в углах, под партами, от стульев, от самого Ромы мелко дрожали и волновались, изменяя форму, становясь то ли более реальными, то ли собираясь совсем исчезнуть. Его лицо так же будто потемнело. У тени вытянулось два хорошо видных заячьих уха. Оно пробралось в его сон, заволокло тьмой и осветило голубой Луной. Оно завладело им, взяло за руку и повело за собой. Туда, где жила его вторая личность, его тёмная сторона, дремавшая все эти годы. А теперь наконец распахнувшая золотистые звериные глаза. Антон хлопнул по стене, преграждая Роме путь. До того стена была как минимум в трёх метрах от них, а сейчас будто подпрыгнула вперёд, испугавшись, сразу же телепортировалась, повинуясь сковавшей по бокам и в углах, тени. Антон будто просто вытянул руку и стена сама преградила Роме путь, шлёпнувшись о ладонь. — При чём тут Морозова? Его голос никак не изменился, но стал совсем другим. Антон улыбнулся. Ему нравилось сейчас видеть Рому ниже себя. Маленький и слабый. Так сильно нуждающийся в нём, глупыш, ничего не знающий о лесе и таящейся в нём опасности. «Только я могу его защитить. А он этого не понимает и злится» И злил этим самого Антона. — Почему ты на меня не смотришь? Все таки, Рома немного боялся. Только не Антона, а того, что он с ним делал. Того, что Петров был выше быстрее сильнее. Того, что он, в отличие от некоторых, мог за себя постоять. И за себя и за него. Мог вытащить его из Черного Гаража, мог держать за руку в ментовской тачке, помогая унять дрожь. Мог из года в год выигрывать в ебаную «камень-ножницы-бумага». Мог кинуть снежком в его самый жуткий страх и не дать расшибиться о промерзшую землю. Мог вытащить его всеми правдами и неправдами из-за решетки, а потом одним своим взглядом сломать неприступную стену самозащиты, вытаскивая наружу все то, что Рома старательно ото всех прятал. Мог обнять его, ебано и неуклюже, защищая от страхов и тревог. Это было страшно. И по-настоящему опасно. Вот так терять над собой контроль. Хотеть снова его потерять. А еще Антон мог влезть в мозг одним единственным вопросом, ломая проверенные годами убеждения. Действительно, причем тут Морозова? Роме было на нее начхать. Но то, что Тоха свалил к ней в Новый год с утра пораньше — бесило. Так сильно, что не было никакого желания говорить с ним об этом или смотреть в глаза. Пугало то, что Тошику на это было начхать. Антон схватил его за лицо. Сжимая щёки пальцами и вздёрнул вверх, заставляя посмотреть на себя. В светящиеся в неестественно упавшей тени золотые глаза с расширившимися зрачками. Антон был без очков и ничто не сдерживало этот взгляд. Он убрал руку от стены, это было незачем, он уже держал Рому за лицо. — Может ещё раз нахуй меня пошлёшь? Рома все-таки посмотрел на него, потому что деваться некуда. В сияющие глаза, огромные, даже без ублюдских линз. И с силой сжал чужое запястье, стараясь оторвать руку от своего лица. — Конечно, Тох. Иди нахуй! Иди нахуй и руки убери блять! По-хорошему прошу. Последняя ниточка из верёвки, держащей на цепи живущего внутри зверя, лопнула. Он схватил его за шею и вжал в стену. Грубо. Жёстко. Душа. Антон прекрасно ощутил под пальцами твёрдость гортани, бьющуюся венку и то, как судорожно стал дёргаться кадык из-за попыток сглотнуть. Он перекрыл ему воздух и прекрасно видел, как Рома начинает дёргаться в подступающей агонии, открыв рот, глотая кислород, как рыба. Антон не был садистом и у него не было цели сделать Роме больно. Только присмирить. Немного проучить. Так что он почти сразу ослабил хватку, но не убрал руку, всё ещё жёстко фиксируя, что бы Рома так же ощущал, как Антон давит на гортань. Но при этом он ещё и мягко разминал ткани пальцами, всё так же надавливая и мучая кадык этими движениями. Уж лучше бы просто снова перекрыл ему воздух, а так от каждого движения вектор давления немного менялся, возрастая то тут, то там. От превращения всего происходящего в новый виток кошмара Пятифана спасало только то, что он был уверен в том, что Антон никогда не причинит ему зла. Он буквально чувствовал, как шершавая поверхность стены впечаталась в его спину, отдаваясь болью на незаживших синяках. Рома зажмурился, стараясь сделать хоть крошечный вдох, но все было бессмысленно. Слишком сильно чужие пальцы сдавили шею. Кислорода не хватало, вместо нормальных звуков — хрипение. Мысли потяжелели, падая на самое дно сознания, которое медленно трескалось и рассыпалось на части. Его не было. Сознания. Рома его потерял буквально на пару секунд, а как только Антон ослабил хватку, кровь ударила в мозг, принося с собой приятное чувство эйфории. Он баловался таким в начальной школе. Сначала поднимал давление легкими физическими нагрузками, а потом затягивал на шее ремень, резко, но не сильно. Что б мозг отключался от внезапного кислородного голодания, а после этого насыщался. Быстро и стремительно, что б все вокруг плыло и мялось, а пальцы кололи сотни мелких игол. Отец однажды застал его за этим и избил тем же самым ремнем, что б не повадно было. А в итоге Роме нравилось, что Антон его душил. Нависал над ним, прижимал к стене, не позволяя двигаться. Это было то, чего Пятифан боялся, потому что в глубине души искренне этого хотел. Что б Тошик заткнул ему рот, не слушал и не воспринимал никакие протесты, что б перекрывал ему воздух и смотрел вот так. Жадно, ненасытно, по-звериному дико. Антон ущипнул его нижнюю губу и оттянул. Правда такая же мягкая и пухлая, как на вид. Наконец-то проверил. Провёл большим пальцем, царапая ногтем, будто крася помадой. А потом снова резко надавил на горло, заставляя судорожно ахнуть и вздохнуть, открывая рот. Два пальца сразу же оказались внутри, средний и указательный. Антон надавил на язык, проталкивая их глубже, туда, в мокрое и горячее. Они легко прошли, скользнули по слюне до самого основания. Антон видел, слышал и чувствовал, как Рома начал давиться, но уже иначе. Как увеличилось выделение слюны — её стало много, покрыла пальцы полностью. Он видел, как в глазах Ромы выступили слёзы из-за рефлекса, как судорожно он хватался за его руки, пытаясь убрать. Он кусался изо всех сил, но в ответ на это Антон сильнее сдавливал его шею. Антон не хотел, что бы он их убрал. И реальность сна беспрекословно подчинялась его проснувшимся инстинктивным желаниям, идущим прямо из глубины. Он медленно, даже осторожно, но специально натирая язык, несколько раз двинул пальцами. Антон чувствовал, как и у него рот наполнился слюной. Вкусно. То, что он видел… Вкусно. Рома вкусный. Укусить. Съесть. Подавить. Его добыча. Его мясо. — А теперь сможешь послать меня нахуй? — снова проталкивая пальцы дальше, только на этот раз уже три, растягивая уголки рта, полностью заполняя пространство внутри. Хочу попробовать его на вкус. Наконец-то. Скорее. Откусить кусочек. От этих мягких сочных губ. Облизнуть, как мороженое. В предвкушении. Что бы растянуть удовольствие. Какой у него самый лакомый кусочек? Может, шея? Укусить туда? Вырвать этот твёрдый кадык… Антон специально надавил на него большим пальцем и начал делать круговые движения, надавливая как можно сильнее и так же двигая пальцами во рту. Слушая уже отчётливые хлюпы, видя, как слюна течёт по подбородку, как Рома давится и судорожно сопит носом, пытаясь дышать. Напиться вдоволь его крови. Съесть. Спрятать в себе. Что бы он никому никогда не достался. Только ему. Только его. В какой-то момент Рома перестал сопротивляться. Когда пальцы легко заскользили в глотке, смазанные слюной. Он слышал мерзкое, отвратительно хлюпанье, с которым они двигались внутри и ловил себя на том, что хочет еще. Что бы во рту были не пальцы, что бы было еще жестче, что б он сползал по стене вниз и задыхался от чужого напора. Что б Антон крепко держал его за шею, хватал за волосы, что б просил послать его, зная, что у него это не получится. Антон наконец вытащил пальцы из изнасилованного рта. Широко и красиво облизнул их всей поверхностью языка по очереди, а потом с аппетитным чмоком засунул в свой рот. С интересом посмотрел на растянувшуюся между ними широкую ниточку слюны, а потом на судорожно дышащего и кашляющего Рому. Потрясающе. Ещё. Я хочу ещё. Дай мне его. Антон облизнулся. Не по-человечески, не просто нижнюю губу, а всю поверхность рта, начиная от уголка и заканчивая верхними зубами, которые он оскалил, отшлифовав кончиком перед сладеньким. Он нагнулся к Роме и провёл языком по его губам. Мягкие. Десерт. Филе. Хотелось терзать их и тиранить, кусать, щипать, оттягивать, что бы они стали ещё больше, опухнув. Он протолкнул язык в рот, что бы наконец насладиться им полностью, наживую, безо всяких посредников в виде пальцев. Рома хотел, что бы Антон не останавливался. Что б закончив елозить своим языком по его рту, он целовал его дальше. Что б укусил за шею, а потом облизнул поврежденную кожу. Что б Тошик над ним издевался, пока дверь в кабинет не выломают снаружи. А потом Рома проснулся. Как обычно, в холодном поту. Только со стояком и дрожащими пальцами на шее. И это было хуже всех его кошмаров, вместе взятых. . . . Бяша, не желая больше ждать от друга адекватных действий, выхватил из его рук трефового туза и воткнул в левый ряд карт. — Десять минут, рекорд, на! — он светился искренним счастьем. И искренне не понимал, почему Рома не разделяет его восторга. Помахав ладонью у Пятифана перед глазами, Бяша вытащил его из оцепенения, в которое Рома впал, когда в кабинет вошел Антон. — Ромыч, чё ты бля мутный такой? О-па, Антошка! — Привет, Бяша, — Антон точно так же, как ночью, прошёл по проходу к ним, немного касаясь столешниц рукой. — Че, голубки, знатно год спровадили? — Да завали ты! Задрал уже сука, с самого утра… — Да, всё было просто прекрасно, — саркастично хмыкнув и поставив портфель на парту, на своём месте. После ночи он был немного разбитый, так и не выспавшийся после дурного сна. Антон и подумать не мог, что у них с Ромой были связаны сновидения. Так что он старался вести себя естественно, насколько это было возможно, что бы не выдать себя Роме: привет, мне сегодня снилось, что я хотел тебя сожрать. Да, именно это беспокоило его в первую очередь. Не то, что он изнасиловал его пальцами и не жаркий засос в конце, перед тем, как всё скатилось в непонятную нечёткую муть, а то дикое животное желание попробовать его на вкус. Он действительно хотел его укусить. Выпить его кровь. Это было что-то чуждое и нечеловеческое и оно пугало самого Антона куда больше, чем Рому. В нём что-то менялось. В нём что-то поселилось. И Антону с одной стороны это не нравилось, а с другой… он никогда не чувствовал себя настолько самоуверенным и способным сделать всё, что он захочет. Эта жажда подкупала. Вообще-то они с Ромой сидели вместе. Потому что Антон очень хорошо делал вид, что он милый послушный мальчик-отличник. С его внешностью и очками, а так же тихим поведением при учителях это работало. Так что их двоих садили вместе, что бы «один хорошо влиял на другого». Получалось наоборот. Образ тихони нисколько не мешал Антону дружить с главным хулиганом школы и рисовать ему хуи на полях. Тем более, Антона тоже боялись. Не так, как Рому, не явно. Никто не дрожал перед ним в страхе, не благоволил, не прыгал на задних лапках, лишь бы он не тронул, и наоборот, никто не слал открыто нахер. (Это можно было только Ромке) Просто люди чувствовали, что Антон другой. Так и тянулось, с той давней истории с маньяком. Конечно же, все знали, что это они спасли Катю. Вернее, почему-то про Рому быстро забыли и народным героем стал Антон. А потом как-то пошли беседы о том, что как-то больно складно всё получилось… что он с Семёном подрался и тот сразу пропал, что Катю он спас вот в самый последний момент и знал где она, в этом огромном лесу… никто его напрямую не обвинял и не называл маньяком, это уже совсем перебор. Но вот как-то… Видел на себе Антон эти взгляды. Не злые, не напуганные, но и не дружелюбные. Никто не пытался над ним издеваться. Тем более, зная, что за это можно получить в нос от Ромы. Но если Пятифана не было в школе, он всегда сидел один. А сейчас Рома сидел за одной партой с Бяшей. Перекинутый через стул рюкзак явно говорил о том, что это не временно. Он так и будет сидеть с ним на уроке. И Антону ничего не оставалось, кроме как сесть за свою парту одному. Белоснежный гипс намагнитил к нему ещё больше взглядов, чем обычно. Незаживший ещё шов на лице Антон специально заклеил пластырем, так что он в глаза не бросался. Маньяки же всегда страшные, со шрамами, изуродованные… не хватало ещё. Рома старался не смотреть на Антона. Причин на это было несколько, и каждая из них рвалась вперед, будто в попытке доказать, что именно она — самая самая важная. Они толкались, кусались и наползали друг на друга, рисуя в голове самый неоднозначный и по-настоящему жуткий образ. Антон-маньяк, который застал его врасплох и получил за это ножом по лицу. Антон-герой, который спас его из лап кошмарного чудовища, поплатившись за это рукой. Антон-извращенец, который зажал его в углу кабинета… Впизду. Надо было срочно переключить свое внимание на что-то будничное и нормальное. Проблема была в том, что нормального в его жизни почти не осталось. Даже Бяша косвенно отсылал Пятифана в тот самый вечер, когда Катенька была спасена от страшной смерти. Его выкрашенные какой-то травяной жижей седины приобрели явный болотный оттенок. Кто-то из тогдашних девятиклассниц вызвался помочь ему с окрашиванием. Цель была простой — сделать так, что б выглядело как минимум не по-ублюдски, и как максимум круто. В итоге то, что накашеварили девчонки превратило Бяшу из молодого деда в молодого лешего. Рома тогда, как увидел, все никак не мог перестать ржать, но теперь, после Нового года, ему было вообще не до смеха. Пятифан посмотрел на него устало и отрешенно, чувствуя легкую вину за то, что друг снова остался максимально в стороне. Конечно, это было только к лучшему, потому что этот-то крышей давно уже поехал, но все равно как-то не по-людски. — Братан, да там просто кое-кто перепил шампанского и полез с деревьями махаться, — он натянуто, но все-таки искренне улыбнулся, стараясь лишить Бяшу всякого интереса к теме Нового года. В ответ на это он получил долгий и подозрительный взгляд, но кажется, обошлось. Бяша снова глянул на Антона, перегнувшись через парту, чему-то ехидно усмехнулся и начал собирать карты. — Если у Тохи аж рука сломалась, боюсь представить, сколько сосен он переломал, на! — Ага, тот еще зверь… — Рома, — Антон громко позвал его, но естественно, не пытаясь привлечь внимание. — А я надеялся, что ты друга в беде не бросишь, а ты вон какой… я вообще-то ручку держать не могу. Мамин манипулятор. — Антон, а давай я с тобой сяду? — Полина появилась, будто чёрт из табакерки. Ещё секунду назад её не было в классе, а сейчас она стояла между партами парней, миленько держа портфель-сумку у груди, как грызун какой-нибудь большой орех. — Я тебя потом и покормить могу. Ложку же тоже держать не сможешь, — очаровательная улыбка озарила класс. Полина сразу достала из сумки учебники и пенал, кладя их на парту. — Из-за кого это случилось? Она ведь специально сказала «кого», а не «чего»? — Да нет… я… правша вообще-то, — Антон смущённо потёр гипс на левой руке и перевёл взгляд на Рому. Игнорировать этого «зверя» было сложно. Рома едва успел повернуться в его сторону, как Морозова оказалась тут как тут, и после такого Тоха пытался еще чето заливать про то, что они просто лучшие друзья… И каким бы сильным не было желание послать Тоху нахер, заставить мучаться со своей сломанной рукой и сидеть тише воды ниже травы… Желание отвадить от него Полину было сильнее. В мозгу будто дернули какой-то рубильник. — Катя на тебя плохо влияет, — Пятифан поднялся, цепляя со стула свой рюкзак, и обойдя Полину, встал у своего законного места. Возле Тошика, — Если тебе чего-то не рассказывают, значит тебя это не касается. А кормить с ложки своих спиногрызов будешь, тут занято. — Пятифан, господи, ты ведёшь себя, как ревнивая девка! — Полина вся вспыхнула и насупилась, хватая только положенную канцелярию. Она явно была оскорблена репликой Ромы. И, не будь они в классе, вполне могла залепить ему пощёчину. Общение с Катей и правда «плохо на неё влияло». Полина стала ещё более эмоциональной, чем раньше, а вкупе с подростковыми проблемами и гормонами, это часто выходило за рамки. А Морозова это никак не пыталась контролировать, зачем, если она и так всегда права. Полина считала себя красивой, умной и талантливой. А потому имеющей право так себя вести. Но при этом всё ещё пыталась выглядеть скромно и мило. И эта двойственность и даже какое-то лицемерие были видны всем, кроме неё самой и Антона. — А ты ведешь себя как…! — «шлюха». Произносить это вслух Рома не стал. Не только потому что они были тут не одни, он вообще никогда не стал бы такого говорить ни про кого из одноклассниц. Во-первых, объективно, никто из них не подходил под категорию шлюх, а во-вторых, гнать на девушек — последнее дело. Они же, как ни крути, слабые хрупкие и невинные создания. Их надо защищать, а не гнобить. Но хоть Рома этого и не сказал, он очень громко об этом подумал. — …Дура. Сбоку тут же раздался на удивление довольный голос Бяши. — Падай со мной, Полин! Я тебя в дурака научу, на! — Ну и друзья у тебя, Антон, — она фыркнула, смерив его и Бяшу злобно-обиженным взглядом. Антон виновато улыбнулся ей вслед, смотря, как она садится на своё привычное место. — И что я опять сделал не так? — задал он вопрос то ли Роме, то ли Бяше, то ли вселенной. А оскорбление повисло в воздухе, никем незамеченное и не услышанное. Пятифан смотрел скрипачке вслед, искренне не понимая, как мог в нее когда-то втюриться. Там же ни рожи, ни кожи. Так просто… красивая умная девочка. Наверное, она нравилась ему по той простой причине, что нравилась всем. Даже Бяше, который никогда раньше за юбками не бегал. Что-то вроде трофея, все на него глазеют, восхищаются, а он не просто глазеет, а по-настоящему им владеет. Только с каждым годом ценность этой безделушки падала в глазах Ромы. Он злобно отодвинул стул ногой, кинул рюкзак между стеной и партой, и наконец, сел, делая вид, будто Антона рядом нет. Внутри снова закопошилась моль. Вроде и получил, что хотел, а чувство такое, будто шагнул в капкан. В класс заехала Катя. За её партой не было стула, потому что он был ей не нужен. Крашенная в розово-клубничный коляска и жёсткие сапоги выше колена, держащие форму. Но все и так знали, что ниже сустава там… ничего нет. Только неровные некрасивые обрубки конечностей. Ногами это назвать было нельзя. Она носила эти сделанные на заказ сапоги до самой поздней весны. И Антон был ей в этом даже благодарен, потому что пару раз он видел её летом и его начинало тошнить. Не от вида увечий, а от воспоминаний. Лак на её отрощенных ногтях отлично сочетался с цветом дуги колёс. Все говорили, что Катя после того случая изменилась. Поняла свои ошибки. Перестала быть сукой. Главной мразотой. Стала милой и кроткой девочкой, которая была ко всем дружелюбна. Но это было не так. Дело в том, что Катя была милашкой только с теми, кто был ей полезен. Вспомнить хотя бы случай с Антоном, когда Тихонов приходил к ним в школу и он нарисовал фоторобот. Как изменилась Катя, как ящерица, буквально пять минут назад презирающая Петрова. А «инвалиду в глухом селе», как правильно сказала Полина, были полезны буквально все. Катя была беспомощной в их провинции. Но, казалось, её это не тяготило. Она пыталась выжать из своего нового положения максимум выгоды. Настолько, насколько это было возможно. Как минимум, в любом ВУЗе для неё уже есть льготное место. — Всем доброе утро! — позитив и летящие от неё звёздочки, от которых только и уворачивайся. В отличии от Полины, Катя вгоняла Антона в тоску. То ли своим всегда шикарным макияжем, то ли своей двуличностью, которую Петров успел испытать на себе. Это было всего раз, до тех пор он, как все верил, что Катя осознала свои ошибки и исправилась. Но он увидел в ней всю ту же змею, ещё пуще прежнего. Он кинул взгляд на Полину. Та приглаживала волосы, что бы они не торчали и поправила воротник блузки. Прихорашивается. — Да не парься, она просто ломается, на, — перед кем именно по мнению Бяши ломалась Морозова было непонятно. Он вроде и Тоху подбодрил, а вроде и собственный конфуз оправдал. Со стороны казалось, будто у Бяши запоздало начался пубертат. Неудача его нисколько не расстроила, а появление Кати наоборот воодушевило на новые подвиги. Если б Рома остался с ним, он был бы обречен слушать о том, как похорошела Катя за каникулы. — Здарова, Катька! Рома на этот счет думал только одно — как хорошо, что за каникулы она не потеряла еще какие-нибудь конечности. Его неприятно передернуло. Он опустил взгляд и начал вертеть на пальце подаренное Олей колечко. Это занятие отвлекло его от неприятных мыслей ровно на две секунды, а потом в голову полезли воспоминания о страшном январском утре. Как же хорошо и спокойно жилось раньше, когда события пятилетней давности были скомканными и тусклыми. Не было никаких тревог и ужасов, только горький осадок, который легко можно было сплюнуть и забыть. Антон хмыкнул и перевёл взгляд на хмурого молчаливого Рому. — Ты чего такой, Ром? Живот болит? — Не выспался. — коротко и информативно. Антону этого должно было хватить с головой, что б он наконец отъебался. Антон повернулся к Бяше, безмолвно спрашивая, мол, что случилось, ты же с ним разговаривал, пока я не пришёл. — Не с той ноги встал походу, — Бяша пожал плечами и поджал губы. Ему так-то тоже досталось пару минут назад. Ромка хоть и был хладнокровным спокойным лидером, но если вдруг что-то у него было «не так», то его плохое настроение распространялось на всех. Последний раз такое было как раз тогда, когда он окончательно уступил Полину Тохе. — Не его вот и бесится, на. Антон со вздохом снова вернул внимание к нахохлившемуся Пятифану, который демонстративно скрестил руки на груди, качаясь на стуле и даже не смотрел в его сторону. Иногда Рома вёл себя как ребёнок. Подростковый период, всё такое, было простительно, тем более, понятно, что в душе у него потёмки, в которых он сам не может разобраться. Но это нисколько не оправдывало его мудаческое поведение. Антону даже нравилось, когда они просто срались и дело доходило до драки, после которой Рома на следующее утро подходил и говорил: «Ты это… не серчай, брат». И всё было как раньше. Даже синяки быстрее заживали. А бывало такое, как сейчас, что Рома на чём-то накручивался и кидал Тошика в игнор. Вроде ничего не случилось, они всё так же общались, но Рома всем своим видом и интонацией говорил «Отъебись от меня». Такое могло продолжаться неделями, пока не доходило до точки кипения. Потому что Рома был упёртым и проигрывать не любил, а потом даже в этой дурацкой в игре в молчанку всегда стоял на своём. И первым мириться не приходил. А зачем? Ничего ж не случилось. Это Антон вообще сам виноват. Вот Антон первым и делал шаг для примирения, извинялся, как-то находил слова, говорил, мол, да это я изначально был не прав, извини, надо было делать так, как ты сказал. И Рома с довольным «Ну наконец-то ты признал, что дебил» понемногу оттаивал. Сейчас мягко мириться и идти на контакт не было никакого желания. Потому что разосрались они не из-за какой-то ерунды, а из-за Полины. В последнее время Пятифан вообще бесился со всего, что хоть как-то затрагивало девушку. Раньше Антон это объяснял не до конца отжившими чувствами, просто ушедшими куда-то глубоко. Рома в конце концов сдался и «уступил» Полину Антону, потерял интерес, переключился на другое. Правда у Антона тоже ничего не вышло, известно почему. Но они с Полиной остались хорошими друзьями и их близкая связь была видна всем, а вот с Ромой Морозова контактировала только косвенно: в школе или благодаря Антону. И ничего их дружественного не связывало. Наоборот, чем больше проходило времени, тем сильнее между ними сквозила неприязнь. На горизонте нарастала буря и Антон, очевидно, окажется в её эпицентре. Антон объяснял агрессию Ромы в сторону Полины неосознаваемой ревностью, которую он сам боялся признать. Или друг просто не понимал до конца, что чувствует и бесился, потому что злость была для него знакома и ясна. Петров был близок и бесконечно далёк от правды. Что во сне, что наяву Рома банально боялся. Только не Антона и даже не того, что он с ним делал. В данный момент, Пятифан очень сильно боялся себя самого. Потому что не мог сам себе доверять, не мог с уверенностью отличить реальность от снов и галлюцинаций, не мог даже быть уверенным в том, сможет ли держать себя в руках. Он тупо не был уверен в самом себе, потому что… Как это вообще блять возможно, что б ему снились поцелуи с Тохой? И ладно б, только поцелуи… С одной стороны маньяк, с другой Сова, а сверху нависал Антон. И всех надо бы поставить на место, всем прописать бы четко в челюсть, только не получается. И вот он стоит, совсем один, окруженный этими ужасами, и вместо того, что б получить хоть какую-то помощь, получает ебаный разбор огромного скучного стихотворения, в котором надо не только выделить главную мысль, но еще и понять, почему именно автор написал вот так, а не как-нибудь по-другому. Тошик, конечно, помог бы ему, если б Рома попросил, обычно и просить не надо было, Петров просто осторожненько выделял карандашом все необходимое. Только Рома не просил и даже не смотрел в его сторону. Так что, неудивительно, что вместо того, что б сдать тетрадь, он просто сунул ее быстренько обратно в рюкзак, пока никто не видел, и как только прозвенел звонок, первым выскочил из кабинета. Подальше ото всех, от Бяши с его вопросами, от Полины с ее наглым и навязчивым поведением, от Катеньки и ее обрубков, от Антона… На уроке Антон с ним никак не контактировал. Но когда Рома спустя секунду после звонка стартанул от него на третьей космической скорости, вскочив так, что чуть не опрокинул стул, у Антона внутри что-то перемкнуло. Пятифан в прямом смысле сбежал от него. От разговора. Антон и так не собирался с ним общаться, но теперь был просто обязан поговорить. Так что Рома сделал себе медвежью услугу и ещё больше «подёргал тигра за хвост». — Рома! Пятифан! Стой ты блять! — Антон так же спешно вышел за ним в коридор, в котором пахло свежей краской, которой покрыли поржавевшие из-за декабрьской протечки трубы. — Да че тебе от меня надо, а?! — Да подожди ты! — он схватил его за плечо, заставив остановиться. — Что происходит? Ты можешь нормально сказать, с чего ты бесишься? Или так и будешь ходить и делать вид, что всё нормально, но при этом игнорировать меня? Ты на мои звонки не отвечал, а теперь это… Рома резко повернулся к нему, с вызовом, готовый нападать, потому что это лучшая защита, а в случае с Петровым, ему вообще не помешал бы какой-нибудь бронепоезд. Потому что смотрит так, будто насквозь видит, говорит так, будто все уже знает и только ждет признания, стоит, сука, так близко, что шея затекает на него смотреть. И уже сложно не начать рассказывать ему, как все это заебало. Он дернул плечом, скидывая с себя чужую ладонь и сложил руки на груди. Уходить сейчас — все равно что признать свое поражение. Надо говорить, только как с ним говорить после всего произошедшего… непонятно. — Тох, я не караулю круглыми сутками у телефона, в надежде, что ты мне позвонишь. Если не отвечал, значит не слышал, хуль ты как баба теперь из-за этого ноешь? Нет, Рома конечно слышал телефонный звонок. И его дорогая матушка тоже слышала, пару раз даже брала трубку, что б сказать «Ромы нет», потому что Рома не хотел разговаривать. Антон не то что вздохнул, он задержал дыхание, что бы сразу же не выпалить всё, что он о Роме думает. Сдержался. Рома всегда был вспыльчивым, бешеным псом, отлично управляющимся с бабочкой. Антон верил, что он действительно может кого-то зарезать. Рома был опасным, его правда боялись, кидали косые взгляды, но сразу же отворачивались, стоило ему только приподнять бровь. Он был крутым и жалким одновременно. Кто угодно бы отступил, испугался, поднял руки, что бы избежать проблем, сказал «Да, я понял» или «Извини пожалуйста» и ушёл, не нарываясь. Антон поправил отклеивающийся пластырь на лице и снял очки. Его глаза были светло-зелёными, такими же, как и прежде, они не потемнели вместе с волосами. Не золотые, не горящие, не хищные, не жадные, а зелёные. Наполненные любовью и пониманием. — Ром, я же переживаю за тебя. После того, что случилось. Ты рыдал, у тебя точно был срыв. Не веди себя так, будто ничего не произошло. Это больше невозможно. Прости, я знаю, что… это моя вина. Если бы я не ушёл, ничего бы не случилось. Я не смог тебя защитить, хотя очень пытался. А теперь оно вернулось и я не могу нормально смотреть на Катю. Я боюсь за тебя, Ром. Боюсь, что… что-то случится, а меня не будет рядом. Он не смог выдавить «случится тоже самое, что с ней». Антон ощутил внутреннее желание снова обнять его, как там, у полицейского участка. Прижать к себе, насколько это возможно одной рукой, погладить по колючим волосам, по гладкой ткани спортивного костюма. Что бы он без слов понял — «я рядом с тобой». Но Антон только надел очки обратно. Рома проследил взглядом за действиями Антона. Что-то внутри снова неприятно кольнуло, когда он поправил пластырь. Непроизвольно Пятифан глянул на загипсованную руку. Он так и не понял, что именно произошло перед тем, как Тихонов забрал его в участок. Он же видел сову. И Антон ее видел. Более того, он ее прогнал. А потом каким-то хуем не позволил ему расшибиться об землю, перед этим оставив пару конечностей на обледенелых ветках, торчащих из промерзшей земли как остро наточенные пики. Это все было по-настоящему, и демоническая сова была такой же реальной, как и синяки, которые остались на его теле после падения. Только Антон продолжал почему-то говорить, что ему, наверное, просто показалось. Синяки от веток, потому что споткнулся, а видение из-за стресса. А перелом и порез на щеке у Петрова все из-за того же — из-за того, что у него просто едет крыша. И как из-за такого не злиться? Как не беситься, когда тебя называют поехавшим? Из-за всего этого Пятифан чувствовал себя уязвимым рядом с Антоном. И не помогло даже то, что Петров решил говорить с ним, будучи полностью беззащитным. Какая вообще разница, если его слова забирают землю из-под ног? Антон практически прямым текстом говорил сейчас, что не даст его в обиду. Называл слабым и неспособным за себя постоять. Говорил чистейшую правду, и надо было бы его только поблагодарить, обнять и сказать «спасибо». Потому что он действительно был все равно что напуганный ребенок рядом с эти чудищем. И он хотел, что б его защитили. Как тогда, когда ему первый раз явилась сова. Только проблема в том, что принять помощь иногда гораздо сложнее, чем в одиночку противостоять древнему ужасу. Уметь признать свою беспомощность — вот она настоящая сила. И этой силы, в отличие от Антона, у Ромы не было. — Тох, мне в хер не уперлись твои извинения. И твоя защита тоже. — Каждое слово как новый кирпичик. Друг за другом они складывались в новую стену. Поменьше и потоньше, но все же способную спрятать от мира все его переживания, — Ты правда думаешь, что если я немного поплыл, мне теперь нянька нужна? Ты за кого меня вообще принимаешь? Иди вон лучше за скрипкой своей следи, если так охота погеройствовать, вдруг у нее опять что-то случилось, с ложки кормить блять некого… Получалось как-то криво. Будто защита была не от мира, а от одного только Антона. Но отгораживаться от него… Рома не хотел. Он хотел, что б все было как раньше. Что б они погрызлись и помирились. Что б Тоха признал, что долбаеб и все встало на свои места. Тоха вроде признал, но… все равно что-то было не так. Как всегда все портил страх. И прячась от него, Рома был вынужден прятаться от Антона. Его нужно было хотя бы попробовать принять и отпустить. Что б не оказаться снова в кромешной тьме, из которой невозможно выбраться. «Всё будет хорошо». Рома вздохнул, опуская взгляд. Трудно было не верить чужим словам. Пусть и звучали они как бред. Он заговорил так же резко, как минуту назад. Так же с вызовом, будто в нападении, но только затем, что б Антон не успел его перебить. Что б потом не пришлось извиняться. — Мне до лампочки, зачем ты вообще к ней тогда ходил. Но если б не пошел, этого всего реально б не случилось. Так что давай ты все свои любовные вопросы будешь решать в более подходящее время, лады? Мы же команда, Тох. А без тебя я… Оле проиграл всухую. Убила с одного удара. Да, вот так вот. Прожевал свою обиду и проглотил. — Нахуй ты вообще у нее кассету подрезал? Я ж не мудак какой просто так по твоим нычкам шариться. Антон удивлённо вскинул брови, не до конца осознавая происходящее, что Рома действительно первым пошёл на контакт. Не стоило ждать от него «Извини, я был не прав», до такого он никогда не опустится. У Ромы вообще были проблемы с принятием своих ошибок и тем, что бы просить прощение. Так что после его дружеского «переключения» Антон слабо, но искренне улыбнулся. — Там долгая история на самом деле. В конце записан важный репортаж не для детских глаз, ткнул первое, что попалось под руку, а это Олина любимая. Отец ей правда купил уже новую с Питером Пэном, а она всё равно по той, старой скучала. Дети, — Антон беспомощно развёл рукой, мол, да я и не знаю почему. И за мудака он Рому не считал, мало ли, с кем не бывает. Ромка-Ромка… ну какой же ты! Эх… Неисправимый. С ним было тяжело и трудно. Но другого точно не будет. Так что приходилось принимать таким, какой есть. Очевидно, Рома сделал правильный выбор в пользу Тошика. Хоть воспоминания о сомнительном и явно слишком пидорском сне продолжали терзать мозг и заставлять чувствовать себя не совсем комфортно в компании Петрова, глобально ему стало немного полегче. Антон точно что-то знал, даже репортаж какой-то вон записал на олину кассету, и пусть не было причин думать, что он хоть как-то связан со всем тем пиздецом, в котором они принимали участие, это его успокаивало. Предупрежден — вооружен и все вот в том же духе. Антон был похож на человека, который искренне верит во всю эту мистическую поеботу, которой его самого пугали в детстве, и по которой угарал дед Полины, и эта его вера почему-то заставляла думать, что Антон знает, как не сойти с ума и не стать жертвой собственных кошмаров. Да даже без кошмаров… Тоха знал, какими на самом деле веселыми и бурными стали для него новогодние каникулы. Вытащил его из-за решетки, видел его истерику… Лучше бы, конечно, не видел, но это исправить уже нельзя, а значит, надо использовать его осведомленность по максимуму. Что б не пырнуть кого-нибудь случайно прям в школе и не сесть на пожизненное. Тоха ведь ему доверял, даже после всей этой беготни по лесу. Доверял и активно это демонстрировал. Значит и у Ромы не было причин сомневаться в нем. Если закрыть глаза на то, что в его сне Тоха вытворял лютейшую пидорскую дичь. Когда они после выяснения отношений с «почему ты не отвечал на звонки» вернулись в класс, первое, что они услышали, звонкий Катин смех. Десяток глаз сразу уставились на них. — Вон, слышали, они ру-га-лись! Я ж говорю, не просто так Антошик со сломанной рукой ходит, а Рома в обезьяннике трое суток сидел. Да-да-да. Наверняка это он и сломал, спасибо, что не зарезал. Жалко, что так быстр… — Тебе кто такое рассказал? Антон резко хлопнул ладонью по парте, за которой она сидела. Он остро ощутил, как взгляды из просто любопытных сменились подозрительно-озлобленными и все они были устремлены на Рому. Зная его репутацию, в это можно было легко поверить. Да и людям, которые тебя недолюбливают, только дай повод посплетничать. Любую дичь примут за чистую монету. Сложно было не вспоминать тем более когда Тошик так же… темпераментно, как и во сне, метнулся к Кате, прерывая поток ее ядовитых сплетен. Внутри что-то шевельнулось от вида Антона, который требовательно нависал над Катькой, требуя ответы. Как настоящий герой, он кинулся защищать его честь. Только Роме было по большей части начхать на общественное мнение, тем более, он считал, что каждый нормальный пацан должен побывать в ментовке. Что б столкнуться с беспределом лицом к лицу и знать, как выглядят реальные упыри. — Как кто? Полиночка. Ты же сам ей говорил. А вот то, что Смирнова трепалась о чем не знала… Вот это бесило. — Ну да, Катюш, пиздеть это ж не бегать, — Пятифан сложил руки на груди и внимательно посмотрел в ее подведенные черным глаза. Пустые и безжизненные, две стекляшки. А над ними пульсирует под кожей напряженная вена. Такая красивая и такая сука. С кляпом во рту ей было куда лучше. Воображение само дорисовало картину — ссадина на лбу, слезы и серая тряпка, скрывающая губы. В ушах зазвенело. Рома понял, что теряется. Что кабинет перед глазами плывет и стремительно темнеет, а разговоры, проносящие по классу полушепотом, доходят до него в виде снега, бьющего по металлической крыше. Он зажмурился, всего на секунду, стараясь выкинуть жуткий образ из головы и отвлечься. Метель. Гараж. Катя. Кровь. Полина. Нет, все-таки страх — далеко не самое сильное чувство. С ним наравне шли разочарование, ненависть и злость. Именно в таком порядке. Рома глянул на Полину так, будто видел ее впервые в жизни. Ну да, это была уже не та Полина, которую хотелось защитить от ряженного маньяка, что б потом вести ее уверенно за ручку до самого дома. В ней прибавилось яда и двуличия. Правильно говорят: с кем поведешься от того и наберешься. У Кати она набралась самого мерзкого, что в ней было. Еще и краситься начала так же… некрасиво. Ему не нравилось. — Слышь, Полин, ты б трепалась поменьше. А то мало ли как окажется… что вовсе и не пургу ты несешь. И что тогда? Опять переобуешься? Людей-то за просто так по трое суток не маринуют, — он сам не понял, в какой момент его слова превратились в скрытую угрозу. Худшее оправдание — когда тебя кличат уголовником, намекать на то, что это правда. Но Роме было все равно, кто и что там про него подумает. Хотелось просто прикрыть этот цирк и донести до Морозовой, что ее образ милой кроткой девочки давно растаял, оголяя суть. — Ты что, ей угрожаешь?! — Катя взметнулась вверх грудью, «закрывая» Полину. — Совсем охамел, уголовник? Две крысы-ларисы и лучшие подружки. Конечно, у Кати и так была целая свита, вьющаяся вокруг неё. Казалось бы, всё должно стать наоборот, она теперь инвалид, как бы обидно это ни было признавать — неполноценный человек. Но Кате регулярно кто-нибудь из парней помогал донести сумку с учебниками до дома, из девчонок кто-то покупал ей булочку в столовой и не всегда на её деньги. А Полина просто всегда была рядом, где-то на фоне, на границе, они не сидели вместе, не шушукались на переменах, для этого у Кати были другие люди. Но если дело доходило до чего-то серьёзного, как сейчас, они резко приклеивались друг к другу. Как магниты, которые оказались на достаточно близком расстоянии. Тем более, Катя не любила Рому даже больше, чем все остальные. Она знала, что он был вместе с Антоном и это они вместе спасли её. Но, видимо, играло уже сложившееся отношение и общий коллективный настрой к Пятифанову. А Екатерина так и осталась лидером мнений. Либо Катя знала что-то ещё. Быть может, она и Антона недолюбливала, но к Антону как минимум старались относиться нейтрально-дружелюбно. А Рому не любили. И вот хуй пойми за что. Антон не заметил, когда Полина стала… вот такой. Он искренне считал, что это всё дурное влияние Кати и на самом деле она не такая, тем более, с ним она была той самой девочкой, слышащей музыку в людях, милой и искренней. Это всё была любовь. Для влюблённого его «тот самый» лучший человек на свете, даже несмотря на все недостатки. Полина молчала. Она ничего не говорила, только волком смотрела на Рому, прожигая его взглядом. Увела его в окно, притупив, когда Катя полезла на её защиту. А потом так же молча встала, обогнула парту, ряд и влепила Роману пощёчину за все его слова. И за себя, и за Катю. Антон понял, что это пиздец. Неприятно. Да нет, даже больно. Не от того, конечно, что крошечная Полина своей легкой рукой вмазала ему по щеке, это так, считай и не было даже, просто обожгло. Больно было внутри, где-то глубоко в желудке, в легких, везде сразу и при этом нигде. Что-то там щелкнуло, заклинило, и Рома стоял молча пару секунд, прикрывая ладонью левую сторону лица. Хуже всего, когда бьют в слабое место. У Пятифана этим слабым местом было сердце, вот он и защищал его как мог — прятал за грубостью, отстраненностью, холодным взглядом и полным безразличием ко всему, что происходило вокруг. У Полины с самого первого дня их общения был какой-то особый дар обходить всю эту защиту. «Какой же ты придурок», «Клоун», «Ром, ты мне не нравишься». Всегда била четко в цель. И сейчас вроде попала, только вместо привычной обиды и беспомощности, Рома чувствовал только злость. — Да пошла ты, — он выпрямился и бросил короткий взгляд на Антона. Вот мол, твоя лучшая подруга. Выбирай друзей получше, Тошик. А потом прошел к своей парте, зацепил рюкзак и планировал уйти отсюда нахуй, потому что все самое интересное, что могло произойти, уже произошло. — Девочка с картинки, ага, как же… Сука обыкновенная, вот ты кто, Морозова. В дверях кабинета он столкнулся с Бяшей. Тот всю перемену провел в столовой, превратив один из столов в самое настоящее казино. Логика простая — крапленая колода и наивные пятиклассники. — Ромыч, ты че такой…? — счастливая морда исказилась секундным непониманием, но вряд ли кто-то кроме Ромы мог это заметить. Он достаточно грубо толкнул товарища в плечо, не давая ему войти в кабинет. Нет, они не будут просиживать лучшие годы своей жизни на математике, не сегодня. — Погнали. Изнутри его душила злость. На Полину и на то, кем она стала. Впереди всех его эмоций шло острое чувство несправедливости касательно ее отношений с Антоном. Рома искренне не понимал, как они могут быть вместе. Как они вообще могут так близко общаться. Раньше, он не понимал, потому что не видел в приезжем Тошике соперника. Ну это просто смешно — что б какой-то городской лошок с ним тягался… Он, как настоящий друг, и не тягался. Даже выбил для него свидание с Полиной. Но было очевидно, что разгуливающий когда-то по Москве Петров интересовал мечтательную скрипачку куда больше, чем его подкаты и рассказы про захватывающий поединок Рокки Бальбоа и Ивана Драго. После пары таких свиданий, Полина, спасибо, что хоть не публично, его отшила. И Рома тогда, кажется, сломал Антону нос. Не со зла конечно, а так… В надежде на то, что Морозова поймет свою ошибку и выберет все-таки его. Но она выбрала Антона. И не меняла своего решения по сей день. Конечно, что она, что Тошик, отнекивались, не признавая своих отношений, но Ромка то знал, что когда Тоха бегает к ней в гости, они там не на печатной машинке строчат. Потому что сам бы он такой ерундой не занимался. А сейчас он не понимал, потому что Полина, закорешившись с Катькой, стала двуличной сукой. И хотя история с этим любовным треугольником давно прошла, вся эта ситуация продолжала его понемногу взъебывать. Цирк достиг своего пика как раз после Нового года, когда Тоха, заявившись к нему домой со своей жалостью, начал рассказывать, что к Полине он ушел по «очень срочному делу». «Знаю я твои дела, Тох, за каждой юбкой бегаешь. Задрал уже. Иди вон лучше Полиночку пожалей, звонит тебе наверняка, трубку обрывает, а ты тут трешься. Если уж расставил приоритеты, то гни до конца, нехуй тут из себя лучшего друга строить». На самом деле, Рома не ждал, что Тоха его за это простит. Чего греха таить, когда Антон ушел, Пятифан поймал себя на том, что ему малость стыдно за сказанное. Но не сказать этого он тогда не мог, слишком сильно разъебались нервы… А потом стало стрёмно, что Антон действительно последует его совету и окончательно покинет команду Вольтрона ради шур-мур с Морозовой. Вот он его тогда и послал. Что б самому не оказаться посланным. А потом, ему приснился тот ублюдский сон. И даже в нем его не покидала вспыхнувшая ненависть к Полине. А потом, Тоха снова проявил себя как отличного друга, и несмотря на всю хуйню, сам перед ним извинился. А потом кинулся защищать его перед Катькой. А потом Полина повела себя как сука, выставив его перед Антоном мудаком. И в итоге, Рома вышагивал по заснеженной дорожке, ведущей к какому-никакому центру их села, стараясь выкурить из головы мысли о том, что задело его именно то, что все произошло у Тохи на глазах. Только эти мысли продолжали лезть вперед, обходя никотиновые волны и таща за собой те другие, из-за которых утром Пятифан старался избегать зрительного контакта с Антоном. «А теперь сможешь послать меня нахуй?» — Да че ты так из-за нее психуешь? Ну зависает она с Тошиком, и че, на? Подумаешь, тоже мне, Ромео… Телочек что ли мало? — Бяша ловко выхватил у него сигарету и затянулся. В никотиновом дыму его серо-зеленые патлы выглядели особенно по-дурацки. Рома не упускал возможности оповестить об этом товарища, но Игорёк, в отличие от него, на комментарии вроде «причесон у тебя ублюдский» реагировал совершенно безразлично. Кулаками не размахивал и не бежал бриться. — Из-за твоих психов матан опять пропустили, че нам, экзамены опять Антошка писать будет? Ща даже ловить нечего, все по домам сидят, на. Одни мы на морозе шароебимся. — Чхать мне на нее, ясно? — Рома спрятал руки в карманы и пнул собранную дворником кучку снега. — Ясно-ясно. — на лице Бяши расцвела мечтательная улыбка. — Может, я тогда к ней подвалю, если тебе чхать. — Да ты то куда? — улыбка Игоря растаяла, стоило только ладони Ромы встретиться с его бритым затылком. Вообще, Пятифан не был бы против, если б Бяша замутил с Полиной. Это избавило бы его от ряда негативных эмоций. Но Рома был уверен, что щербатый друг в состоянии найти кого-то себе по масти. Он вообще немного ему завидовал. Тому, с какой легкостью Бяша жил эту жизнь. Всё у него было легко, просто и решалось партией в дурака. Он не парился о маньяках, которые могут откинуться с зоны, не стремался наступления новогодних праздников, не терялся в общении с Катькой. Рубился в свой честно выигранный тетрис, выжигал паяльником разную лабуду и искал счастья в общении с девачьей половиной школы. Одна у него была проблема — из-за последней встречи с гаражом шифер окончательно потек и в лесу он старался больше не ошиваться. И ему было плевать, что черный склеп перемещался по посёлку, будто у него были ноги. Если Катьку нашли в лесу — значит и постоянное место жительства у гаража в лесу. Поэтому у Тохи Бяша появлялся крайне редко, только летом, когда хочешь-не хочешь, а будешь прятаться в тени деревьев от палящего солнца и гнать на отжатом в незапамятные времена Аисте по лесной тропинке к речке. — Да ладно тебе, Ромыч, че, только вам с Антошкой можно за Морозову драться? — Я же сказал: мне чхать на нее. — А че ты бесишься так тогда? Или… — Бяша скривил одно из самых мерзких своих выражений лица. Брови в кучку, губы трубочкой, а подбородок «понимающе» покачивается, — …Дело не в Полинке. То-то я смотрю вы, голубки, уже и празднуете вместе, на. — Слышь, ты че, вообще офонарел?! — Рома сам не понял, когда успел толкнуть Бяшу в проходящего мимо мужика. Тот не позволил бурятенку упасть, придержав его за плечи, и не желая нарываться на неприятности, поспешил дальше. — Я те че, педик какой-то? — А че ты трясешься так? Я вон в газете читал, на, там в столице эти… продуктивные взгляды, во. — Бяша, несмотря на свои активные перемещения, продолжал ехидно посмеиваться. — Прогрессивные, придурок. В какой нахрен газете? — Ромка нахмурился и волком смотрел на распиздевшегося Бяшу, — Может ты сам из этих? — Из каких? — Из пришибленных, — он сплюнул под ноги. Потом осмотрелся, будто ища, за что бы зацепиться или к кому бы прикопаться, что б сбежать подальше от этой темы. Но Бяша был прав — в понедельник утром ловить нечего. Все сидели по школам и работам, поискать наживы можно было только у того мутного типа, который давно уже ушел своей дорогой. Ловить нечего. — Погнали ко мне, из-за тебя, мудака, прошляпили все. — Че сразу мудак-то? Может я у этой чепухи кошель подрезал, на. — А ты подрезал? — Нет. — Ну вот и не пизди, пошли пока не отморозили все нахрен.