Камень-бумага-"Бабочка"

Антон остался в школе. От Полины и Ромы у него разболелась голова. Почему он вообще оказался втянут? Какого чёрта Полина полезла? Какая муха покусала Рому сегодня? Так много вопросов и так мало ответов. Он хотел просто спокойно посидеть за задней партой, поспать, потому что нормально не выспался, а после школы встретить Олю и пойти вместе с ней домой, немного потусовавшись с Ромой. А всё пошло по пизде. «Что, снова побежишь за ним, как собачка?» Антон не побежал. Не во второй раз, спасибо. Если Рома бесится, то пусть бесится. Сейчас разгребать его головные проблемы у Антона не было сил. Он был готов обеспечить ему физическую безопасность. Думал о том, чтобы пойти встретить его у дома, проверить, в порядке ли он, не случилось ли что по пути. Но Антон как только поймал себя на этой мысли, сразу же отмёл её в сторону. Нет, это уже жутко. Антон не знал такого слова, как «сталкинг», но и так здраво рассудил, что такое навязчивое преследование выглядит странно. Ничего с Ромой при свете дня не случится. Антон забрал Олю хмурый и мрачный. Иногда уроки у младших классов заканчивались раньше, чем у него и сестре приходилось ждать его либо в столовой, либо в холле школы, у главного входа. Ей не было скучно, потому что девочка любила учиться и просто делала домашние задания, но уже искренне бунтовала, что она взрослая и может ходить домой одна. И ей уже пообещали, что со следующего сентября ей не придётся ждать Антона. Скорее потому что на носу у него маячило ЕГЭ и выпускной, а не потому что Олю признали самостоятельной, но подвоха она не заметила. — Антош, а ты чего такой… как сосиска варёная? Оля топала рядом наоборот в приподнятом положении духа. Она уже успела рассказать ему, как одноклассник принёс в школу фальшивого огромного паука и какой фурор это произвело. И на одноклассниц, и на бедную учительницу. Правда старший брат без энтузиазма ответил на это только «угу». — Да так… нормально всё. — Тош, ну я же не мама. Зачем ты разговариваешь со мной так же, как с ней? — Это не для детей история. Не думаю, что ты поймёшь. — А вот теперь ты говоришь точно так же, как она! Оля остановилась, специально, демонстративно резко. Всё, я не пойду. Антон повернулся, тяжело и грустно смотря на надувшуюся сестру. На миг появилось желание окрикнуть, встряхнуть и потащить домой насильно. Потому что сил препираться не было. Но и на другое сил тоже. — С Ромой поссорился. — Ка-а-ак?! Ты зачем его обидел?! — С чего это я сразу обидел?! Может, это он меня. — Да конечно, будто я тебя не знаю! Ты мой старший брат, а он мой кореш, он сам так сказал. — Всё, пошли домой. — Никуда я не пойду! — Оля! — Рассказывай, что случилось, а то я прямо тут сяду, себе всё отморожу и заболею. Девочка скрестила руки на груди. — Это что за шантаж? — Это вынужденные меры. Как мама говорит. Антон закатил глаза. Это что, переходный возраст так рано начался? Бунтарский период? — Оль, понимаешь, вы оба для меня дороги. Ты моя сестра, а он мой лучший друг. Только Ты ребёнок и с тобой всё просто. Обнял, поцеловал в лоб перед сном и сказал, что любишь… — О да, я знаю, что ты меня любишь, — с довольной лыбой. — Вот. А Рома — взрослый парень. Тоже мой «кореш». И я его тоже… Ну… Люблю! Я пытаюсь заботиться о нём, только получается… Что не получается. И я не понимаю, как ему это объяснить, что он мне дорог, что я переживаю и поэтому веду себя так по-дурацки. Мы поэтому и поссорились. Что я себя как дебил веду, а как иначе — не знаю. Не знаю, как сказать, что… ну… ты поняла, в общем. — Так поцелуй в лобик и скажи, что любишь, — Оля взглянула на Антона, мол, ну ты совсем дурачок, это же элементарно. — Ага, конечно. Что бы он меня ножом пырнул, — Антон хмыкнул, краснея. Это от мороза, правда. — А в чём проблема то?! Мне же ты так говоришь. — Я же говорю, ты ребёнок, Оль, а он взрослый. И я тоже взрослый. И мы друзья. Мы парни. Корешам такое не говорят! Не по-пацански это. И я даже понятия не имею, как говорят. В фильмах не показывают «мужскую любовь». Обнялись один раз после того, как двадцать лет не виделись, похлопали по спине и всё. Вот она — забота. Я… Не хочу, что бы ему было плохо. А по итогу я — причина. Все последние разы мы на самом-то деле из-за меня ссорились. — Тош… Оля подошла к брату и взяла его за руку. Её ярко-синие варежки были колючими. — Не переживай так. Я уверена, что он тебя тоже любит. По-настоящему. По-пацански. Просто тоже не знает, как об этом сказать. Вам просто надо поговорить. — Да конечно, скажешь тоже… — Антон тяжело вздохнул. — Не могу я об этом с ним поговорить. Не потому что боюсь, а потому что не знаю, что сказать, как объяснить… — Поня-я-ятно всё с вами. Вроде взрослые, а ведёте себя, как Миша со своим пауком. Но он-то понятно, летом в колодец упал, а вы!.. Пошли домой! Оля не отпустила руку брата и с крайне деловым видом пошагала по снегу. Будто это она забирала Антона со школы, а не он её. Это заставило старшего Петрова искренне и широко улыбнуться, впервые за день. — А мультики мне включишь? — Нет, ты наказан. Уверенно шагая к дому, Оля поняла, что надо срочно брать дело в свои руки. Так что вечером вместо заданий по математике она крайне усердно выводила буквы в своём анкетном девочковом дневнике, который по-настоящему заполнило несколько её одноклассников. Не даром же милая девочка-отличница умела копировать почерк матери для записок. А у Антона почерк был очень похож на её. . . . — Молодые люди, а не подскажите, как пройти в библиотЭку? Звонкий девичий голос, сразу же смешавшийся с задорным хихиканьем. Очевидно, девушка использовала эту знаменитую фразу из фильма Леонида Гайдая специально, не кокетливо, а скорее как ребёнок. Который спрятался за шторой, что бы всех разыграть, но его выдало хихиканье от предвкушения забавы, как только в комнату зашли. — Че? Они уже прошли примерно полпути от центра к двум ветхим двухэтажкам, которые несмотря на свой «городской» вид, особой популярностью или привилегированностью среди населения не пользовались. Когда-то давно, посёлок, видимо, хотели застроить, превратив его в какой-нибудь вшивый городишко, но планы по урбанизации обломали то ли морозы, то ли то самое нечто, которое заставляло людей отсюда массово съезжать. Липкий необъяснимый ужас, кромешная тоска и чувство полной безнадеги, идущие из леса. Ромка ощутил их сейчас во всей красе, несмотря на то, что лес был где-то очень далеко, вне поля его зрения. В нос ударило ощущение давно забытого праздника, того самого, из детства. Которого у него никогда не было, но о котором он почему-то знал. Ему не было страшно… Он скорее просто заебался от чувства непонимания происходящего. Библиотека… Это из операции Ы что ли? Если шутка, то не смешная. А если серьезно, то ясности в ситуацию это не вносило. У неё был хороший стойкий парфюм: что-то еловое, древесное, пахнущее, как в хорошо растопленной и ещё новой бане, когда от свежих досок отделялась смола и стекала вниз, как янтарь, испарялась и висла в воздухе вместе с паром, согревающим тело изнутри, в лёгких. Приятно и душно. Долго такое не выдержишь. Но на январском холоде это казалось блаженством. Как раз, как выскочить из этой же бани в сугроб. Только был вопрос, откуда такие духи. Скорее уж эфирное масло. Он только очень отдалённо напоминал своей тяжестью ребристый железный флакончик Cosa Nostra, который стоял у Бяшиного отца на трилляже в прихожей. Аромат, окутавший их, как снежная буря, так же резко пошёл на спад и потерял насыщенность, щекоча носы, утягивая за собой и заставляя повернуться и голову по инерции. — Так вот кто украл сердечко нашего Антошки. Ромка не хотел сейчас разбираться с заплутавшей девицей, и думал просто свалить от нее молча, но что-то не пускало его. Словно невидимая преграда, не позволяющая сделать шаг туда — как можно дальше отсюда. Это, и еще, конечно, Бяша. Пятифан медленно повернулся, с четким знанием того, что сейчас пошлет незнакомку куда подальше. Но так и замер, ошарашенно глядя в прорези маски. Перед ними стояла высокая девушка в пуховике с шикарным воротником. Лисий хвост? Нет, вряд ли. Потому что от лисы у неё уже была длинная карнавальная маска. А из-под неё кокетливо сверкали светло-ореховые глаза, которые казались почти золотыми при дневном свете. В голове тут же возник образ Петрова. Еще совсем светлый, наивный и робкий Тошик, метр с кепкой от пола. «Ребят, а вы не знаете девочку, которая в карнавальной маске ходит?» «В такой же стрёмной как и твоя?» — С каких пор это у нас жабы колядуют? — он нахмурился и скрестил руки на груди. Сделал вид, что последнего не услышал. Хотя он то услышал, но понять смысл сказанного так и не смог. — Че сразу жаба? Нормальная девченка, на. — Бяша в свою очередь преисполнился доброжелательностью. Скинул капюшон, приосанился, и, что скорее всего, было зря, улыбнулся во всей свой беззубый рот. — Хлеборезку прикрой, не видишь, что ли, что она поехавшая? Рома нисколько не стеснялся говорить такое в присутствии самой поехавшей. — Ой-ёй, ты такой злой, потому что Дед Мороз на Новый год ничего не принёс? — Алиса упёрла руки в бока. — Сам ты жаба! И сам поехавший! Я лисичка-сестричка. Казалось, из прорезей в носу маски вышел злобный горячий пар. — У нас в семье ещё волчок-серый бочок и птичка-невеличка, и в отличии от меня, доброй, хорошей и красивой, они хотят тебя сожрать! — зубы маски громко щёлкнули. — Так что на твоём месте я бы не вела себя так с твоим потенциальным спасителем. Или тебе только мальчики в масках симпатичны, а девочки так, мишура всякая, которую и обзывать можно?! Казалось, она и не обиделась на слова Ромы, но на самом деле обиделась. Жаба! Сам жаба! Урод! Неужели у Антошика настолько плохой вкус? Ну как так то? Не я, так пусть лучше та девочка Полина, но не вот этот вот. Хотелось пустить скупую лисиную слезу. Рома старался всем своим видом демонстрировать незаинтересованность в разговоре и ледяное безразличие. Ну подошла припизднутая, ну ссыт в уши… ну и хрен и с ней. Волчок, птичка-невеличка, не хватает только мишки косолапого для полной команды лохов-переростков. Шизанутая девка в ублюдской маске. Прям как у Антохи, только у того в самом деле жуткая, под стать маньяку, а у этой… Слишком сказочная, девчачья. Густой мех, поблескивающий на солнце, ряд острых коротких зубов, не пластиковых, посаженных на клей, а самых… настоящих. Которыми в самый раз перегрызать мелкой живности глотки, а не конфеты трескать. И голос такой… неприятный, слишком слащавый, тоненький. Проникающий в самую глубь сознания и путающий мысли. Лисы же не ходят на двух ногах и в шубы не кутаются. Но это и не лиса, просто девчонка. Да чего уж там, вполне себе девушка, в моднявых начищенных сапожках и с тошнотворными приторно-сладкими духами. Вернулась, наверняка, из своего ПТУ на праздники, к бабке погостить, и давай чудить вовсю, баланду тянуть, колядки эти стремные устраивать. Не было в ней ничего жуткого. И ничего хорошего тоже. Просто… поехавшая. Еще и обиделась, значит точно двинутая. Но к чему тогда те ее слова про Тоху? — Вот скажи, я похожа на поехавшую жабу? — лисица взмахнула пышными и тяжёлыми полами пуховика и развернулась корпусом к Бяше, который стоял весь в восхищении от таинственной незнакомки. Алиса прекрасно видела, что тот выпятил грудь вперёд, пытаясь выглядеть мачо и специально сделал голос грубее. Смех да и только. На новом языке — кринж. Лиса бы стопроцентно посмеялась над этим, даже зло, если бы её не задел Рома. Отличное первое знакомство, ничего не скажешь. Хамло и быдло, ещё и шапку не по-человечески носит. Какой вообще смысл в шапке, если она уши не закрывает? Люди иногда такие странные. Так что вместо подколов относительно «мужественности» товарища Игоря-Бяши, Алиса немного наклонилась вперёд, упирая ладони в бёдра и несколько раз быстро моргнула, строя глазки. — Не похожа же, правда? Антон ведь тоже на это однажды повёлся. Он был зелёным мальчишкой, когда они виделись в последний раз. Когда страшная сказка исчезла вместе с реальным кошмаром, когда Алиса исчезла из жизни Антона так же внезапно, как и появилась — на тёмной утренней улице с запахом мандаринов и конфетами, сыплющимися из рукавов. Антон скучал по ней, но предпочитал думать, что всё, связанное со зверями было просто странной галлюцинацией. Хотя прекрасно понимал, что галлюцинацией это не было, а было настоящей реальностью. Потому что вкладыш никуда не исчезал. Но всё это было так сложно для восприятия человеческим мозгом, что как только Антон пытался это осмысливать у него начинала раскалываться голова. Да и жилось так проще — не зная и не понимая. Как у Лавкрафта — высшее благо в неведении. Так что Антон просто жил свою жизнь, только иногда во снах возвращаясь к их беготне в лесу, игре в снежки и заливистому звонкому смеху подруги-плутовки. Он скучал по ней, но на самом деле не хотел, что бы она возвращалась. И вот она вернулась. И, как чувствовал Антон, привела за собой то, чего он боялся. — Не, не похожа! — пока Ромка пребывал в ступоре, Бяша пребывал в полном восторге. У него не было никаких сомнений касательно того, что лисичка таким образом пыталась к ним подкатить. Даже не к ним, а конкретно к нему. Стелила так нежно и ласково, крутилась, ресницами хлопала… Точно не просто так. Заигрывала. А если крутая девчонка заигрывает, грех не подыграть. Один только Ромка портил идиллию своим кислым ебальником. Из-за него то, Бяша как раз таки и решил, что высокие отношения и глубокие чувства — не для него. Слишком много от них головной боли. Куда лучше просто быть ахуенным и ждать того самого момента, когда на непревзойденное обаяние кто-нибудь да клюнет. Вот, наконец, клюнули, а товарищ распугивал рыбу. — Ромыч, прояви уважение! Центровая девчонка, на! — он несильно двинул Пятифана в плечо. Во взгляде так и читалось «ну будь другом, не топчи малину». И Рома, как бы сильно ему не хотелось сгрести Бяшу в охапку и утащить его, наконец, домой, в тепло и какой-никакой уют, закатил глаза, тяжело вздыхая. Ладно, мол, развлекайся. Непонятно, кто из них был хуже. Тоха с шестого класса бегал за каждой юбкой и не упускал возможности зависнуть в обществе «милых» дам. А Бяша в последний год начал активно ухлестывать за всеми подряд, и так сильно отдавался этому делу, что его нисколько не смутила скрытая угроза девчонки. «Они хотят тебя сожрать». Дружили ведь с первого класса, а как на горизонте замаячила очередная «центровая» так грош цена всей этой дружбе. Алиса победоносно взглянула на Рому. Мол, видишь, дружище то тебя променял. Всего одним взмахом ресниц. Так что не надо со мной связываться. Но в отличии от Антона, который в маске и так, и так выглядел жутковато, от Алисы шло какое-то тепло и комфорт. Будто они стояли не на улице у дома Ромы, а в актовом зале на утреннике у огромной светящейся ёлки, у Алисы был самый классный костюм лисы, а Рома и Бяша так, два придурка, которые зачем-то пришли на праздник к малышне. Несмотря на всю нелепость внешнего вида она не ощущалась чуждой и «неправильной». Если отрезать голову — обычная девчонка их лет, может, чуть старше. В пуховике с красивым воротником и заливистым смехом. Закрываешь глаза и всё, всё в порядке, никакой дичи и странностей. Но, к сожалению, у неё была голова и лисья маска. Которую, несмотря на всю комфортную атмосферу и идущее от неё дружелюбие, нельзя было игнорировать. — Можете звать меня Алисой. Она вальяжно и нарочно театрально приподняла полы куртки и сделала реверанс. — И че те надобно, Алиса? — смотреть в прорези маски не получалось. Рома оправдывал это тем, что ему просто не нравится вся эта ситуация, вот он и выпаливал вдали потенциальных жертв гоп-стопа. И он бы вырулил из этой мути, если б она сказала что угодно. Что угодно, но не то, что дошло до его ушей. — А это тебе от Антошки нашего. За Скелетоны. Попросил передать. Она вытащила из кармана и протянула Роме. Шоколадное яйцо «Киндер Сюрприз» в помятой разноцветной фольге. Да-да, то самое, которое в их глуши днём с огнём не сыскать, так, есть только какие-то дешёвые аналоги, и то какая-то розовая мишура для девочек. А тут! У Оли была несобранная коллекция из «Динозавриков-строителей» и парочка игрушек «Акул», привезённая из их счастливого семейного прошлого. — Чего застыл то? Бери. «От Антошки». И не абы какого, а «нашего». Тоха тогда в пол секунды преодолел расстояние в несколько десятков метров. С ходу попал демонической сове в глаз, хотя иногда и ногой по мячу промахивался. Настаивал на том, что ему все это почудилось. А сам зачем-то с тех незапамятных времен таскал эту заячью личину. И расспрашивал про лисо-девочек, за что был справедливо осмеян. Тоха, Тошик… С солнечной улыбкой и кристально чистыми, честными глазами… Был как-то связан с этой чудилой? Рома знал, что Сова хотела его сожрать. И Антон это знал. И Алиса, выходит тоже. Алиса, которую он никогда раньше не видел. Вопросов было слишком много, они попросту не умещались в голове, угрожая взорвать черепную коробку. Как во сне Рома протянул руку и взял у лисицы шоколадное яйцо. А потом мысленно зарядил себе смачного леща. Что за цирк? — Это все, или ты еще какой фокус выкинешь? Алиса снова рассмеялась, с её классическим «и-хи-хи-хи». Она явно была довольна тем, что Рома не стал ломаться и сразу принял подарок. Её цель была выполнена, рыбка захватила наживку. Пока не скушала, но это ничего, лиса была уверена, что как минимум фигурку Рома никуда не выкинет. Поставит на полку в комнате. Главное, что бы никому не отдал. — А ты ещё представление какое хочешь? Что б медведь на колесе покатался? Или что б я зайца из шляпы достала? Волчок серый-бочок в цирке не выступает у нас, к сожалению. — Да мне твои чудачества уже остохренели, шурши-ка ты… Она уже собиралась уходить. Взмахнуть снова полами куртки, которые на вид казались тяжёлыми, набитыми пухом, но почему-то двигались легко, как неспрессованный сугроб, и раствориться в белоснежном. Но она остановилась. — Ой, а знаешь что. Я тут хотела к нашему Антошке сама заскочить, да кажется не успеваю. Занятая женщина, знаешь ли. Мне ещё куриц воровать, с собаками драться. Дел не впроворот! Передай ему, пожалуйста, за меня. Она расстегнула куртку и достала из тепла заячью маску. Ту самую. Её невозможно было спутать ни с какой иной. Лисице очевидно было глубоко наплевать на его слова. Она будто даже не слушала, вертелась все себе на уме, сверкала частоколом острых зубов и хлопала ресницами из-под прорезей маски. Хотя Рома и в этом не был до конца уверен, звериная морда меньше всего походила на газетное изваяние с приклеенными комками шерсти. Он легко поверил бы в то, что эта двинутая собственноручно обезглавила в лесу хилое лисье тело и как в самых стрёмных ужастиках, которые крутили по телику в ночном эфире, напялила мертвую башку себе на голову. Окровавленный Тоха, тогда на опушке, выглядел точно так же. Жутко, как настоящий зверь, только не хищный, а скорее раненный. Вот Рома и снял с него картонную морду, выбросил в снег… А теперь снова держал ее в руках, потому что невозможно было не взять то, что протягивала Алиса. Это произошло машинально, будто девка реально из цирка откинулась и навела на него какую-то порчу, лишающую воли. Воображение само дорисовало алые пятна, просачивающиеся из-под пустого заячьего «глаза». Там в глубине зияющей дыры что-то поблескивало, сияло, прорываясь через пустоту, золотистым. — Вот. А то потерял в лесу. Из-за тебя, — без угрозы и ядовитого прищура. Просто тихонько, нежно, будто подкрадываясь на лапах, что бы затаиться за деревом, а потом прыгнуть и перекусить глотку у мышки. Или вообще сожрать её целиком. Она снова хихикнула, дёрнув плечами и застегнулась. Всем корпусом повернулась к Бяше. — А ты — перекрась волосы. За фанатов тархуна девушки замуж не выходят. Это был полный аут. Удар в нежное мужское сердце. И дальше либо ненависть, либо любовь. Так что воспользовавшись замешательством парня Алиса взяла его за руку, открыла ладонь и вложила туда вафельную конфету «Зелёный леший». И, вильнув, с гордо поднятой головой и вальяжно-уверенным шагом, исчезла за углом дома. Если бы парни кинулись за ней, они бы там уже никого не увидели. Остался только приятно-терпкий запах растаявшей жевательной смолы. Тяжелый, полный печали вздох Бяши вывел Пятифана из оцепенения. Он снова выбросил маску, только теперь кинул ее так далеко, как только мог, что б она скрылась из виду, врезавшись в одинокое дерево, возвышающееся над дорогой. — Не слушай ты ее, — он повернулся, ожидая увидеть в шаге от себя ехидно скалящуюся девчонку, но ее и след простыл. Будто развеялась ворохом снежинок и улетела, подхваченная порывами ветра. Рядом был только Бяша. Потерянный и поникший, с поджатыми губами. Нет, друг конечно тот еще овощ, так ему и надо, но… это было жестко. По-настоящему жестоко. — Пусть катится нахер, жаба цирковая, нормальные волосы, сама вон выглядит как чепушилла… Игорек прервал его пламенную речь плавным покачиванием головы. Снова издал какой-то леденящий душу вздох, пропитанный тоской, потом вернул на голову капюшон, натягивая его чуть ли не на глаза. Видя такое искреннее горе, Пятифан хотел только одного — догнать лисицу и вломить ей хорошенько, а потом заявиться к Тошику и выбить из него объяснения. Такой вот разбитый Бяша заставлял его сердце обливаться кровью. Это же не так все должно быть, нет, он должен отуплено лыбиться и подкалывать его за лесные прогулки с Петровым. — Брат, ну ты чего…? — он сжал плечо товарища, готовый простить ему любые истерики, вызванные таким точным оскорблением. Но никаких истерик не было. — Ромыч, я походу это… Втюрился, на. . . . На следующий день поймать Рому одного получилось только к четвёртому уроку. Оля с довольной улыбкой подкралась сзади и тыкнула сложенными в «пистолет» пальцами в спину. — Руки вверх, мордой в пол! — это звучало даже мило от маленькой девочки со звонким голосом и большущими глазами. — Сдаюсь! — Пятифан послушно поднял руки, готовый умереть от рук принцессы Вольтрона. Слышать ее, пусть и в таком тоне, сейчас было приятнее всего. Потому что голова гудела, забитая душевными терзаниями Бяши, внутреклассными сплетнями и собственными переживаниями. Сова, Алиса, кошмары… Сны с Антоном в главной роли. И вот, наконец, что-то нормальное. Доброе, светлое и искреннее. Рома все боялся, что Оля на него злится или обижается за испорченный Новый год. Наверняка ведь родители наплели ей про то, какой он маньяк-головорез, набросился на бедного и беззащитного Тоху с ножом… Но лучше так, чем знать правду. Он и сам толком не понимал, в чем именно заключается правда, но она была явно страшнее родительских россказней. — Ром, у меня к тебе очень важный вопрос. Жизни и смерти. Она, несмотря на всю свою недавнюю напускную дерзость, потупила взгляд и смущенно зашоркала ножкой. — Если жизни и смерти, то валяй, — он опустил руки и повернулся, криво улыбаясь. Малая явно не держала на него зла, и не радоваться этому было невозможно. В конце концов, последний адекватный человек в окружении. — Ты Антошу любишь? — она подняла невинно-олений взгляд и поджала губки. Адекватный человек. С ножом в руках. Который был воткнут в спину. Вряд ли конечно Оля имела в виду именно то, о чем подумал Рома. То, о чем говорил Бяша и о чем упоминала Алиса. То, что ему снилось. Но Пятифан все равно скрестил руки на груди, недовольно хмурясь. — Нет, — твердо, четко и ясно. Пожалуй, даже слишком, для разговора с ребенком. Рома понял, что у него горят уши. А еще то, что крошечная Оля не заслужила никакого холода в свой адрес. Он виновато опустил взгляд, потирая шею, и продолжил, уже мягче. — В смысле… Мы с ним братаны. Кореша типа как с тобой. И все. Тем более Тоха эту любит, Морозову. Оля не знала о том, что произошло в Новый год, да и Антон не собирался ей рассказывать, она уже пережила этот детский кошмар, но сова всё равно ей иногда снилась. С её стороны это выглядело так, что Рома и Антон вдруг ни с того, ни с сего побросали всё и побежали друг за другом из дома, очень злые и нервные, оставив её одну. Она не видела кровь Антона, не видела конец кассеты, она испугалась и плакала из-за того, что не понимала, что происходит и почему мальчики убежали, оставив её дома одну. Конечно же, для вернувшихся родителей такая сцена была убийственной. Конечно же, в то, что Рома напал на Антона с ножом Оля сразу не поверила. Но попросила рассказать брата о том, что случилось. Антон придерживался той версии, которую поведал Тихонову и родителям. Оля посмотрела на него с подозрением, но сказала, что верит. И попросила больше не бросать её одну. Главное, что Антон жив, а Рома здоров. В конце-концов, она уже школьница! А не какая-то мелкая пигалица, которая боится пустого дома или темноты. — А меня ты любишь? — Тебя? Рома растерялся. Вопрос был неожиданный, выбивающий из легких весь воздух. Как прямой удар в солнечное сплетение. Конечно он любил Олю. Она была совсем как Антон, как две капли. Такая же непутевая на вид, но способная при этом сломать мизинец мелкому пакостнику, который в прошлом году у нее рюкзак подрезал. Такая же светлая и искренняя. Как маленькое солнце. Которое в отличие от Антона еще не заволокло тучами. Такой простой, наивный вопрос, совсем детский. А срабатывает как оплеуха. Сразу мозги на место ставит. В глазах Оли пробежал озорной огонёк. Девочка достала из рюкзака с феями яркий журнал «Анкета для моих друзей» Не самодельный, не из общей тетрадки, а красивый, глянцевый, из магазина. В нулевых капиталисты уже просекли, что можно заработать на маленьких девочках. — Заполнишь? — Я за тебя горой, малая. — Рома улыбнулся ей, — Гони сюда свою ерунду, заполню. Это наверное у девчонок всегда примерно в этом возрасте крыша едет по анкетам. Пятифан считал это занятие глупым, максимально беспонтовым и девчачьим. Вопросы там обычно тупые, и все сводится к тому, в кого же ты влюблен. Ответы на все эти вопросы можно ведь получить, просто спросив напрямую. А если тебе не отвечают, значит тебя это ебать не должно. Все просто. Когда-то Рома очень хотел ответить на все эти вопросы Полине. Только она его ни о чем не спрашивала, вот он сам тогда и стащил у нее заветную тетрадку. А что б кто-то сам предлагал ему заполнить… Такого никогда раньше не было. Вот он и согласился порадовать мелкую. Потому что самому было приятно знать, что ей не все равно. Да и… читать ответы малолеток было всяко интереснее, чем ломать голову над логарифмами. Так что вместо математики, Пятифан засел на третьем этаже с олиным журналом. Влез на подоконник, устроился поудобнее — подошвами в свежевыкрашенную стену. И начал листать анкеты. Ясен хуй что у Оленьки друзей было выше крыши. Несколько страниц были исписаны прилежным детским почерком так подробно, что пропадало всякое желание это читать. А потом взгляд зацепился за знакомые аккуратные буквы с завитушками. Весна, Новый год, котлеты… Стать героем фильма… Горшенев… Рома перечитал писанину Тошика. Несколько раз. И все ради того, что б убедиться, что «я очень люблю Рому» ему не показалось. Он ожидал увидеть в этой строчке что-то вроде «Полиночку Морозову». Ну или просто «свою сестру». А тут… Сразу вспомнился последний кошмар. И легкое чувство разочарования, с которым Пятифан проснулся сегодня. Потому что… во сне не было ничего такого, даже близко не стояло с той мутью, где Антон хотел его то ли убить, то ли изнасиловать. Просто… Они как раньше рубились в пиратский картридж на денди. А за окном вовсю цвело лето. Пели птицы, бился в оконное стекло тёмно-оранжевый закат, Тоха сидел прямо под боком, смеялся чето… А реальность, как обычно, встретила его сквозняком из оконной щели и черным утренним небом. Он толком не понял, когда успел нацарапать напротив строчки с «Я очень люблю…» имя Тохи. Потом перечеркнул парой кривых линий и написал уже нормально «никого». . . . Антон лежал и думал о Роме. О том, как тот ярко оказался в его жизни, ни к месту, олицетворяя собой проблему. Не такой, как надо. Полина вот наоборот — как раз то, что доктор прописал. Она даже его матери вроде как нравилась. Красивая девочка-скрипачка. У Антона всё ещё ныло где-то глубоко внутри, когда он думал о ней. Это уже была не безответная любовь, а так…тоска по тому, что не случилось. Пошла бы история иначе, была бы возможность сохраниться и переиграть…может, они были бы счастливы вместе друг с другом. Но получилось так, как получилось. Ностальгия по прошлому, которого не существовало. Именно это заставляло Антона тяжело вздыхать, лёжа на застеленной кровати. Он оказался там, где оказался и возможности исправить это не было. Да и нужно ли было исправлять? И как? Заставить Полину полюбить его? Или полюбить Рому, когда он за ней ухаживал в 13? Можно ли вообще заставить кого-то полюбить? Или наоборот, разлюбить? Приказать сердцу, своей душе, своему настоящему Я, взять его под контроль разумом, сказать «Ты больше не любишь этого человека». И всё. Нет, нельзя. Каким бы неправильным не казалось это чувство, как бы ни хотелось избавиться от него, содрать кожу, выцарапать какую-то ту самую ноющую часть души…нет. Нельзя. И обезбола тоже пока не придумали. Можно только пытаться отвлечься, в работу уйти, в учёбу, хобби, утонуть в другом человеке, пытаясь переключиться и по итогу проткнуть захлопнувшимся капканом себе ногу. Капканом, который сам же себе и поставил. Можно искренне верить, что ты можешь приказать своей душе. Быть светлее, добрее, красивее, стать самым идеальным человеком на этом свете. И самому верить в этот обман, холить, лелеять его. Только рано или поздно реальность врежется в тебя трех миллиметровым стеклом и разобьётся вместе с твоим носом. И единственное, что останется — огромные осколки. Тебя. Разочарование и дикий крик, попытки снова склеить, слюной, кровью, слезами, соплями… А оно никак не клеится. Самый страшный обман — самого себя. Самый сложный бой — с самим собой. Потому что ты веришь обманщику. Потому что силы равны. Антон боролся и обманывал. Внутри него бурлило что-то чёрное, ведьмовское зелье, поднимающееся огромными лавовыми пузырями. И оно никак не хотело успокаиваться. Оно вроде и не мешало, но не давало обрести покой, такой, какой бывает, когда после мороза ты пьёшь горячий чай, а потом падаешь в одеяло и тебе ничего не снится, потому что ты так устал, но на утро просыпаешься будто заново родившимся. Антон устал, но не мог «заснуть». Что такое вообще любовь? Антон встал и подошёл к полке с книгами. В его руке оказался словарь Ожегова «Любовь — это Глубокое эмоциональное влечение, сильное сердечное чувство.» А ещё «Чувство глубокого расположения, самоотверженной и искренней привязанности.» Можно ли вообще это объяснить? Уместить в буквы? В слова? Не только для канцелярии, а для того, что бы объясниться. Признаться. Или не придумали ещё люди таких слов, и всё будет так нелепо, не как подделка, а как вершина айсберга, когда под водой ещё целые километры. Если следовать словам Сергея Ивановича, то… Антон Рому любил. «Глубокое эмоциональное влечение» Да. Ему нравилось проводить с ним время. И не всегда это были какие-то невероятные приключения, когда они просто сидели на кухне с Олей и играли в её любимую настолку с кубиками, когда они шли летними вечерами по ещё полусветлым улицам, наслаждаясь холодным ветерком и говоря ни о чём, когда Рома просто находился рядом, на периферии его зрения в школе… Антон мог с чистой совестью и уверенностью сказать, что он привязался к Роме. Что он скучает по нему, когда его нет рядом. Но и про Бяшу Антон мог сказать примерно то же самое, они вроде втроём дружили. «Сильное сердечное чувство» Да, у Антона всегда были бурные эмоции. За его строгими очками скрывался импульсивный, где-то даже инфантильный подросток. «Огненная душа, а не влажная» — это было в учебнике по истории, когда они проходили древнегреческих философов. Антон был огненной душой. Живой, молодой, способной на чувства и на подвиги. Чего уж говорить, словарь он держал одной рукой, потому что вторая была сломана. Как раз из-за подвига. Даже без кавычек. Из-за подвига, который он совершил ради Ромы. Спас ему жизнь. Разве можно это назвать НЕ сильным сердечным чувством? Если он способен на такое благодаря Роме. «Чувство глубокого расположения» Да, и это тоже было. Он чувствовал с Пятифановым особую связь. Рома знал, что Тошик с ним несмотря ни на что, на все его проёбы и приводы к директору, за все его некрасивые нечеловеческие поступки, за все кражи денег, за всех пнутых больных собак, за все насмешки над стариками… Рома не был рыцарем. Даже героем в мастерке с тремя полосками. Не было в нём душевной красоты и прочего, мол, на самом деле он хороший и сердце у него доброе, это мальчику не повезло просто. Мальчик вырос. И уже в том возрасте, когда отвечает за своим поступки и отдаёт отчёт своим действиям. Но несмотря на это, Антон оставался с ним. И знал, что если весь мир откажется от него, Рома останется на его стороне. За окном падал мягкий тёплый снег, пока Антон стоял у окна, всё так же держа книгу в руке. В этом мире его сейчас не существовало. «Самоотверженной…» Рома был в опасности тогда. Они пришли к нему. Они пришли за ним. Но даже если убрать последние события, Антон всегда был готов помочь Роме. Встать на его сторону, зная, что никто больше это не сделает. Отдать ему свою домашку, потому что для Антона «два» — это просто один вечер выноса мозга, а для Ромы новая «два» — это «В ПТУ пойдёшь Пятифанов, да и то, если повезёт, со справкой из школы выйдешь, только семечками плеваться умеешь». Рома ведь в самом деле ничего не умел. Бездарь, хулиган, тунеядец, из никакущей семьи, без будущего и прошлого. Отброс. Которому одна только дорога в тюрьму. Без красивой души и благородного сердца. И разве это значило, что его нельзя любить? «Искренней привязанности…» Антон, знаешь… Есть одна волшебная зелёная конфета. Съешь её и завтра ты окажешься в совсем ином мире. Там где, Полина будет с тобой. Волшебная девочка-скрипка. «Вот, Антон, это вальс из «Мой ласковый нежный зверь», послушай. Мне кажется, так звучит влюблённое сердце. Прекрасно и грустно» Небыляндия, только уже для совсем взрослых детей. Вы уедете вместе в Москву летом, проедите на поезде несколько тысяч километров, умчитесь далеко, в новую солнечную жизнь. Где будет Она. Где будешь Ты. Где будете Вы. Но Ромы в этом мире не будет. И никогда не было. Не существовало в твоей жизни такого человека — Ромы Пятифанова. И всех проблем, которые он принёс за собой. Антон очень живо и ярко представил этот мир. Сахарный и розовый, такой, где всё было бы идеально, где он был бы счастлив. Где мама любила бы его. Где он поступил в МГУ. А у Оли наконец появилась собака. Он ему не нужен. Не нужен такой мир. И любой другой. Каким бы идеальным он ни был. Сколько бы гор золотых шоколадных монет ему не пообещали. Зачем ему мир, в котором нет Ромы? Рома нужен ему. Здесь, рядом. Неидеальный и с такими красивыми глазами. Чернота внутри него откликнулась, перевернулась на бок и оказалась белоснежным огромным медведем, в чьей шерсти Антон утонул. Ласковый и нежный зверь. Стало почему-то вдруг так легко и хорошо, будто он открыл форточку и вдохнул воздух с улицы, находясь в душном жарком помещении. Он закрыл глаза и действительно вдохнул полной грудью, прикрывая словарь и чувствуя как улыбается. Он видел перед собой Рому. В летней дурацкой батиной майке, на которой «Сколько у десантника полос? Две! Синяя и белая» и шортах, в которых он сел на покрашенную скамейку. Именно в таком наряде он провёл всё последнее лето, когда они почти каждый день бегали купаться на речку. Повзрослевшие мальчишки. Он видел его улыбку в искрящемся солнце, отражающимся от воды. Как он смеётся, бросая в него комок тины. И слышал как Рома падает в реку, споткнувшись о подводный камень. Чувствовал, как после они оба брызгаются и как запоздавший Игорь разбивает их идиллию профессиональной бомбочкой с толстой ветки. Тогда всё было хорошо. И они оба были счастливы. Рома жмурился, от солнца и брызг, прикрывая ресницы, которые пышными концами загибались, образуя острую стрелку в уголке глаза. Антону казалось, что он летит. Как тогда, над елями, отталкиваясь не то что от верхушек, а от самого воздуха, потому что за его спиной выросли крылья. И никакая маска зайчика, никакое звериное обличие ему было не нужно. Потому что он был влюблён. И это были те самые прекрасные первые мгновения, когда тебя ещё не тянет к земле, когда ты не увязаешь в этих мыслях. «Лучше бы этого не было», «Мы не сможем быть вместе», «Мы оба парни, я так не могу», «А что подумает он», «Это всё неправильно», «Как я могу ему признаться?» Нет, всё это было дальше, далеко, и ещё не пришло в голову Антона. А сейчас он летел. И огромный зверь внутри него довольно мурчал, свернувшись в клубок, обнимая светлое и тёплое, то, что он смог защитить. Влюблённость не свалилась на Антона, как рояль, стоявший в кабинете музыки. Она зрела в нём, питаясь дружеской любовью, а затем её полили…тем, что проснулось в Антоне. В тот миг, когда он выскочил за ним на улицу и схватил на руки в воздухе. И всё же огненному цвету понадобилось ещё немного времени. Он подождал, когда солнце выйдет из-за туч. Когда на его стебель обратят внимание. И распустился. Я люблю его. Я. Люблю. Я люблю. Я люблю Рому Пятифанова. Я люблю Рому. Я. Его. Люблю. И каждый раз это был словно взмах крыльев. Антон открыл глаза, когда Оля вошла в комнату. Книга от неожиданности громко упала на пол, Антон чертыхнулся, просыпаясь и нагнулся за ней. Крылья за спиной испугались и исчезли. «О чём я вообще только что думал?» Антон смущенно поправил очки, возвращаясь в серый мир. Где не было никакой влюблённости, где он всё себе придумал и они с Ромой просто друзья. Не надо этого. Не стоит. И сердцу всё же приказать можно. Потому что не надо. Это лишнее. И принесёт только кучу боли, непонимания и разрушенную дружбу. Рома был слишком дорог для него, что бы он мог пойти на такое. Слишком ценна была их связь. Слишком сильно он его любил. И не мог потерять вот так. По собственной дурости. Потому что напридумывал себе хуй пойми что. Дурак. — Что, Оль? — Да тут вот… Девочка прошмыгнула в комнату и с важным видом положила на стол сложенную вдвое записку. — Мама попросила позвать тебя за стол. И вышла, оставляя дверь открытой, очевидно, приглашая Антона за собой. «Тош, прости меня, пожалуйста. Я знаю, что иногда веду себя как полный мудак и говорю вообще не то, что думаю на самом деле. Оно само так получается. Я боюсь, что ты от меня рано или поздно отвернёшься из-за такой хуйни. Ты мне дорог, Тош. Прости, что не могу сказать тебе это глядя в глаза. Наверное, я трус» Антон зажмурил глаза. Так, что заплясали звёздочки. Хотелось шептать «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Поверить, что всё это правда. Что ему не приснилось. Что Рома… Буквально написал ему признание в любви. На своём языке, конечно же. Поверить и снова расправить крылья, открыть окно, спрыгнуть в снег и помчаться к нему. Но Рома складывал записки всегда вчетверо, а не вдвое.