Камень-бумага-"Бабочка"

— А че, может покрасить? — Бяш, ты дебил? — Не, ну а если это судьба, на?! — с того конца провода донесся какой-то шорох, больно похожий на то, как матушка Игоря давала ему смачный подзатыльник за поздний шум. Давно они так не созванивались. Не было повода. А сегодня вот весь день прошел не пойми как, так что повод повисеть на телефоне был. Прогуляв математику, Рома не пошел и на остальные уроки. Посидел, повтыкал с олиным журналом, потом заскочил к малой в кабинет, что б вернуть заветные анкеты, и пошел себе спокойно через снегопад домой. Он догадывался, что матушка не оценит его прогулов, ставших в последнюю неделю регулярными, поэтому, пол дня убил на то, что б вымыть посуду и полы. А в том, что Катькина мать нажалуется ей на непутевого виновника истерик дочери, сомнений не было. Настроения собирать команду Вольтрона и вершить подвиги тоже не было. Как и желания трепаться с Бяшей, но он сам позвонил, как только пришел домой и покончил со всеми своими обязанностями. И теперь вот уже минут десять рассказывал, как девочка-лисичка не дает ему покоя. А Рома стоял, уперевшись лбом в стену и все думал: это он такой придурок или все окружающие его люди? Бяша вон втюрился в поехавшую. Тоха темнил и мутнел, как небо перед грозой, время от времени отвлекаясь на свою «лучшую подругу». Все остальные думали об экзаменах, о поступлениях, да о чем блять угодно. И все у всех было нормально. Один только он ходил как лох. Неприкаянный. Будто из-под конструкции его жизни кто-то выбил опору, и все скрежетало, скрипело и съезжало куда-то в ебеня. Абсолютно все казалось неправильным, не таким, как должно быть. Словно один бесконечно долгий кошмар, в котором чудовищами стали знакомые лица. И если стянуть с девочки-лисички маску, под ней окажется кто угодно. Даже милая добрая Оля, в которой Рома был уверен, могла таить в себе какой-то ужас. Так что выходит… Не так уж и уверен. В Тохе тоже будто бы был уверен, а он начал вести себя как педик, ни с того ни с сего. Да, во снах, конечно, но… Вот и как тут быть уверенным хотя бы в самом себе? Никак. Из олиного журнала Антона вычеркнуть было легко. А из своей головы не получалось, как бы сильно Рома не старался. Хотелось зарядить ему в жбан, за всю хуйню, что успела произойти с начала года. И в то же время… Очень хотелось вернуться в то морозное утро у ментовки. Когда он позволил себе растрескаться, сломаться и растечься по земле. А Антон, вместо того что б насмехаться, нежно и неуклюже, одной рукой, но все-таки собрал его. Обнял так… Совсем не как обычно. И сказал то, во что не получалось не верить. «Всё будет хорошо». Пока Антон рядом — да. А сейчас его рядом не было. И всё было погано до невозможного. Настолько, что он ждал услышать из трубки голос Петрова, и даже немного расстроился, когда понял, что позвонил не он, а Бяша. — Твоя «судьба» на тебя прилюдно нагнала. Может она вообще мурка какая, а ты поплыл как мудак… Лопатник то на месте? — Да на месте блин… — Бяша охал и вздыхал. Судя по треску провода, потирал ушибленное ухо, — Ты вообще на всех телочек теперь косо смотришь? Че они тебе сделали, на? — Ничего хорошего. Одни, блять, проблемы от них… И вами, двумя придурками, крутят, как хотят. — Ну, Ромыч, тебе, походу одна дорога — в прогрессивное общество, на. — Да хорош, не смешно уже. — А кто шутит?! Я че, на клоуна похож? — Если покрасишься, будешь. Говорили еще минут десять, пока душевную беседу не прервала мать, вернувшаяся со смены. Там было без вариантов — «Бывай, брат» и «Мам, я посуду помыл». Потом очередная профилактическая головомойка, совместный перекур и «Иди спать, что б завтра в школе был.» После еще что-то про «устала краснеть за тебя» и другое, в том же духе. А Рома уже не слушал, не пытался даже. Дотащился до постели и все прокручивал в голове недавний разговор с Бяшей. Он точно так же лежал тогда на кровати и втыкал в потолок, а товарищ хлебал чай, тасуя карты.

« — Не понимаю я девчонок…

— Ясен хуй, ты тот еще эксперт.

— Не, я не про то. Типа… Был бы я тёлочкой, мне б пацаны вообще не

нравились, на.

— Поздравляю, ты не педик.

— Да послушай блин! Типа у девчонок же ноги там, руки… Груди, бедра. Пахнут они прикольно. А ты прикинь две девчонки. И они типа…

— Свали нахер с моей кровати с такими мыслями.»

Про Бяшу все было понятно. Ему лишь бы передернуть на очередную фантазию. Но если обычно все его мечтания вписывались в рамки понимания Ромы, то в этом плане… Как-то не складывалось. Если б он был девчонкой, ему, наверное, нравился бы Антон. Ну а хуле… Высокий, рожей вышел, местами даже сильный. Защитит, если что. Ну и как человек ровный. Но он девчонкой не был. И ему нравилась… Ну, когда-то там Полина. И все. А Полине нравился Антон. И Полина от этого начала казаться еще более двинутой, чем раньше. Потому что… Ну с хуев он ей нравится? Она его толком не знала, пользовалась им, вертела как хотела. А Тохе… Тохе другое надо. Что угодно, но не эта услужливая лживая улыбочка. Не лицемерная истеричка. Так если посмотреть… Никто ему в пару не годится. Все какие-то не такие. «Один я нормальный». Так то оно да. Только Тоха девчонкой тоже не был. А Рома не считал себя пидором. . . . Антон дремал всё так же на застеленной кровати после ужина. Хоть за сегодня он ничего такого не сделал, но чувствовал себя уставшим. Нервные переживания высосали из него все силы, так что стоило ему только прилечь почитать книгу, как его тут же утянуло в сон. Только очки успел снять. Но то чёрное, что недавно притворилось полярным медведем, не спало. Оно убрало лапу, прятавшую нос, зевнуло и в развалочку вышло наружу. Как и зимняя Луна, осветившая окно и пробравшаяся серебряным лучиком света сначала до штор, потом до табуретки, до края одеяла и наконец до лица спящего парня. Луна сегодня была ненормально большой, хотя до полнолуния оставалось ещё несколько дней. Январь уже перевалил за середину и начал тянуться к концу. Там всего 28 дней и наконец весна. Хотя настоящая оттепель придёт только в апреле, но человеческие сердца всё равно в первую очередь ждали сначала Март. Сам факт того, что по календарю уже пришла весна. Антон спал, убаюканный и разморённый, но зверь в его подсознании не исчез. Он не притворялся другом или врагом, он просто Был и просто так избавиться от него уже не получится. Антон мог игнорировать его, бороться, пытаться одолеть, заковать, подружиться, но… Факт оставался фактом. В то утро Антон вернулся к своему прошлому, недев маску и отбив Рому у совы. . Потому что на самом деле это была его добыча. . — Ты такой вкусный. Было душно, затхло и темно. В воздухе отчётливо пахло плесенью и ржавым железом. Они сидели на чём-то мягком и противно-сыром, наверняка и служащим домом для грибков и зелени. По круглым пуговицам-заклёпкам и грязному рисунку полос, перемазанному землёй, было понятно, что это старый ватный матрас. В полутьме были видны размокшие деревянные ящики с инструментами, пара из них накрыта брезентом со скопившимися капельками. Оттуда торчали молотки, щипцы, пилы, всё ужасно ржавое, побитое, помятое и непригодное к использованию. У пилы отсутствовало большинство зубьев, а щипцы из-за налёта ржавчины вообще было невозможно разжать. Так и застыли в навсегда полуоткрытом положении. Те инструменты, которые висели на стенах на погнутых гвоздях разглядеть было трудно, так что было непонятно, в таком же они виде или ещё рабочие. Вот рубанок и стамеска на тёмно-сером столе точно были рабочими, хоть и повидали время. Несколько больших древесных стружек на полу это подтверждали. Но выглядело всё так, будто к ним не притрагивались уже несколько недель — на стружках виднелась белая плесень. Бетонный пол неровный, покрытый чёрными трещинами, в которых скапливались маленькие лужицы воды. И тусклая пустая лампочка под потолком, но будто на крыше небоскрёба, настолько далёкой, недоступной, блёклой она казалась. Стоило поднять голову и сразу падаешь во тьму, в бездну, так и не успев ухватить глазами этот маленький огонёк. Который совсем не грел. — Зачем ты туда смотришь? Антон снова облизывает его. Не как человек. Совсем не как человек. По лицу, языком, широко, слизывая выступивший солёный ледяной пот. В этом не чувствуется никакого сексуального намёка, никакого интима. В ином случае он бы облизывал открытую часть шеи, ключицы, губы, что бы потом углубить поцелуй. А Антон облизывал его лицо. Как делают собаки. Хотя нет, неверное сравнение. Они делают это, что бы выразить эмоции, показать, как рады видеть. А Антон наслаждался вкусом кожи, очевидно смакуя. Как кошка, играющаяся с мышкой, со своей добычей, перед тем, как съесть. Надетая на Рому цепь терялась в полумраке. Но, кажется, она заканчивалась на ручке огромной 30-килограммовой гири. А может, уходила в стену гаража. Разглядеть не получалось. Но и то, и другое, наводило ужас. Последнее не оставляло никакой возможности вырваться из лап зверя, довольно урчащего рядом. А первое давало призрачную надежду. И неясно, что было хуже. — Отпусти меня… Пожалуйста, — страшнее, чем говорить это, было об этом молчать. Потому что если молчать, Антон поймет все по глазам. И тогда… Он разозлится. Вернее не он, а… То что пряталось глубоко внутри него и сияло золотистым цветом сквозь летнюю зелень его глаз. Так сильно хотелось их увидеть… Как никогда раньше. Достучаться до того, что так сильно его притягивало. До того, кто сводил его с ума… До того, кто смог заманить его сюда когда-то очень давно. Это всегда начиналось с шагов. Знакомых, почти родных, слыша которые стоило бы радоваться, а не жаться в дальний угол, закрывая голову руками. Рома знал, конечно, что бить его никто не будет. Но это было что-то… инстинктивное. Спрятаться, скрыться, не дать себя найти. Но как тут спрячешься, если во всей огромной комнате ты единственный обитатель? Хотя… как единственный? Кроме него по углам здесь прятались страшные орудия пыток. Ни разу не использованные, но от понимания этого становилось только хуже. Либо инструменты уже ни на что не годились… Либо не было еще повода пустить их в ход. Помещение было настолько пустым и безжизненным, настолько темным и… густым, что казалось, будто из него невозможно выбраться. Даже если очень сильно захотеть. Даже если поднять истощенными руками тяжеленную гирю. Даже если ее не будет вовсе. Потому что выхода просто не было. Он прятался в кромешной темноте, к которой страшно было приближаться. А она текла по стенам маслянистой жижей, превращаясь то в лужи, то в тени. И будто дразнилась, притворяясь сначала едва заметной, а потом набирала цвет и подбиралась вплотную, практически касаясь стоп. Она слушалась Его. Скрывалась в углах, как только Он появлялся. Послушно растворялась в трещинах на бетоне и смешивалась с естественной тенью, падающей от одинокого глаза лампочки. Ее треск был похож на плач. Совсем тихий, скорбный. Так оплакивают покойников. Так, наверное, плакала на кухне мать. Который день подряд? Или вообще месяц… Сколько времени прошло? Казалось, что там, за пределами этой конуры вовсю горит лето. Цветет одуванчиками на полях, сияет яркими бликами на трепещущей глади ручья… И там так тепло и солнечно, что хочется плакать от отчаяния. Какая же это нахрен свобода? Какая безопасность? Когда даже слишком долго смотреть на мерцающий под потолком огонек нельзя. А ведь… Если долго смотреть, можно поверить, что это Солнце. Его Солнце, которое улыбалось так тепло и искренне… Так нежно и невинно, совсем по-детски. Когда он в последний раз видел эту улыбку? Видел ли ее вообще? Или она, как и все остальное, была просто плодом его больного воображения? Настрадавшийся мозг распознавал в треске лампочки не только плачь, но и крики. Если вслушиваться достаточно внимательно, то их становится слышно. Сначала просто глухие завывания, будто кто-то пытается подавить слезы… А потом все громче и резче. Пока в ушах не начнет звенеть от истошного вопля. От его собственного крика, направленного в черноту. Звяканье тяжёлой, массивной, собачьей цепи. Жёсткий кожаный ошейник впивается в кожу. С внутренней стороны он гладкий, но старый, как и всё здесь — края обтёрлись и стали рассыпаться, вылезли жёсткие нитки и именно края врезались в кожу, мгновенно раздражая и натирая при любом движении. От бляшки пахло тем самым кислым железом. Боль казалась такой привычной. Единственным настоящим и понятным, из всего что было. Она вытаскивала из круговорота мыслей, возвращала в реальность. Заставляла смотреть на Него. Капельки крови, которые стекали по шее и пропитывали внутреннюю поверхность ошейника почему-то согревали. Как и слезы, которые непонятно почему текли из уголков глаз. Он знал что плакать нельзя, но… Не получалось. Потому что было страшно. Очень страшно. «Тош, мне было так страшно, как никогда». Мог ли он догадываться тогда, что это было именно то, чего Антон хотел? Мог ли он вообще подумать, что Тошик на самом деле… такой? Антон не был агрессивным, как в прошлый раз, ему не хотелось впиться в грудь Ромы и выжрать оттуда сердце, что бы оно точно никому больше не досталось. Ему хотелось смаковать свой деликатес, максимально растягивать удовольствие. Но Рома всё равно его бесил. Тем, что сопротивлялся. И это заставляло веко под его огненно-золотым глазом дёргаться. — Как бы я хотел оставить тебя здесь навсегда. Что бы больше никто не смог до тебя дотянуться. — Я не хочу оставаться здесь навсегда. — Глупый, ты же сам знаешь, что это самое безопасное место. Сюда они не доберутся. Здесь тебе ничего не угрожает. Я никому… Ни за что… не дам тебе навредить. Поэтому ты должен оставаться здесь. Антон сидел позади Ромы, держа в одной руке цепь, натягивая её, а второй обхватил его поперёк груди. Он ощущал над ним полную власть. Над своим любимым лакомым кусочком, до которого теперь никто не мог дотянуться. Которого он наконец-то смог защитить. А не как тогда. Рома бился, царапался, вырывался, пока у него оставались силы. Глупый котёнок. Не понимает, что это всё ради его же блага. Да, Антон? Я знаю, что ты всё это видишь. Как тебе? Неужели ты не этого хочешь? Рома защищён. И полностью в твоей власти. Он больше не дерзкий, у него нет ножа, он ничего не может сделать. Принадлежит только тебе. Я знаю, что ты этого хочешь. Ты зверь. Не пытайся больше себя обманывать. Они все носят маски, ты что, слабак, им подражать? Посмотри как выглядит твой любимый Ромочка без своей маски бесстрашного бандита. ЖАЛКИЙ. БЕСПОМОЩНЫЙ. НЕСОСТОЯТЕЛЬНЫЙ. И ты, мямля в очках, сможешь его защитить? Не обманывайся. Не сдерживайся. Ты совсем другой. Ты отличаешься от остальных. Нет никакого смысла это отрицать. Ты можешь его защитить. И Оленьку. И Полину. И всех, кого захочешь. Это ведь потрясающий дар. Зачем ты от нас бежишь, Антон? Ты не так нужен нам, как это нужно именно тебе. А ты нужен Роме. ЕМУ НЕ НУЖНА ТРЯПКА ВРОДЕ ТЕБЯ. ЕМУ НУЖЕН КТО-ТО СИЛЬНЫЙ. А сила в тебе есть. Просто ты не хочешь её признавать. Принимать. Прими свою правду, Антон. Свою сущность. И тогда больше никто и никогда не сможет сделать Роме больно. ТОГДА ТЫ БУДЕШЬ СПОСОБЕН НА ВСЕ. И ВЕСЬ МИР БУДЕТ ПРИНАДЛЕЖАТЬ НАМ. «Антон» дёрнул цепь. Ошейник врезался в кожу, оттягивая шею назад. Он схватил Рому за подбородок и до хруста прогнул его голову, что бы заглянуть в глаза. — Я так тебя хочу. «Антон» впился в его губы, сразу кусая до крови и жадно засасывая. Будто он откусил переспелый помидор, из которого потекла мякоть и его скорее приходилось пить, а не есть. — Мясной пирожочек. Антон облизнул окровавленные губы неестественно длинным языком. Не человеческим. И не по-человечески. — Я хочу разрезать тебя на кусочки. По одному маленькому каждый день и съесть. Чтобы ты не достался Ей. Она будет летать и орать от досады. Как думаешь, что в тебе самое вкусное? Сердце? Печень? Мышцы? Или может… Глаза? Знаешь, давай начнём прямо сейчас… Я уже достаточно растянул удовольствие. Приятного мне аппетита Чёрное. Тёмное. Массивное. Неуправляемое. Злое. С пастью и зубами. Жаждущее крови. Жаждущее мясо. Жаждущее Мира. Жаждущее наконец выйти на свет из ночи и Луны. Кошмары днём это не то же самое, что кошмар в ночи. Потому что… Фантазия. Одежда на стуле, померещилось с перепугу, галлюцинации, сон… Не может это быть правдой. А если ты видишь разлагающихся монстров, вышедших из леса, посреди дня под светом солнца… Ненасытных, с дырами вместо желудков. Бессильных перед своим голодом. Способных уничтожить целый посёлок. Но не тронуть Рому и Олю. ДА, АНТОН? Если раньше ему было страшно… Очень страшно, до дрожи в руках, то теперь Рома был в ужасе. Он стальной хваткой сжал его челюсти и обвился вокруг шеи, сдавливая сильнее всякого ошейника. И скованный этим глубинным чувством, он не мог дышать. Не мог даже пальцем шевельнуть. Где-то глубоко внутри Рома чувствовал, как умирает. Как постепенно начинают отказывать органы, один за другим, то ли от кислородного голодания, то ли от парализующего ужаса. А в голове, словно нежный мягкий туман, воцарялась звенящая тишина. И внутри и снаружи, она звучала самым высокочастотным ультразвуком, готовая расколоть череп надвое. Наверное, это была защитная реакция мозга. Чтобы не слышать собственных криков и того мерзкого хлюпанья, с которым чужие зубы вонзались в плоть. Но он продолжал чувствовать, как кровь… густая и теплая сочиться из свежих ран. Как она заполняет рот и стекает в горло, вынуждая хрипеть и кашлять. А перед глазами все неумолимо плыло куда-то очень далеко. И лишь изредка дымка поддергивалась золотистым сияниям, исходящим из черных бесконечно глубоких глаз. Пока не наступило… Черное ничто. Сопровождаемое неприятными липкими прикосновениями, то тут, то там. Рома уже не понимал где именно. И даже не пытался, потому что от этого становилось только страшнее. Он просто… мечтал о том, чтобы все это поскорее прекратилось. И когда он перестал видеть, то снова начал слышать. Все, даже то, чего раньше при всем желании не мог уловить. Будто кто-то выкрутил его слух на полную мощность. Рома слышал, как лопнуло его глазное яблоко. И слышал, как кровь, стекая по лицу, ударяется о бетонный пол. Он давно не дышал, только судорожно трясся, стараясь заглотить побольше воздуха. Который был ему уже совсем не нужен. Теперь ему даже больно не было. Наверное, потому что чудовище добралось до его сердца. Хотя… Было бы это так, вместе с кровью по его лицу не текли бы слезы. Они же были тем самым, что шло напрямую из него… Из сердца. Которое давно не билось. Оно просто… медленно таяло, испуганное. Растворялась в глубине тела, неспособное вынести такой агонии. Не желало доставаться Ему. И так же медленно, как кровь вытекала из разодранных артерий, из его головы вытекало сознание. Те его крупицы, которые еще помнили, что такое страх и что такое боль. Последнее, что он чувствовал в своей жизни. Страх и боль. Пока с того света его не выдернуло осторожное прикосновение к плечу. И вот тогда Рома понял, что рано еще сдаваться. Он резко выпрямился, хватаясь руками за голову. Его всего трясло, било крупной дрожью. Мышцы сковало судорогой, а на лбу выступила испарина. Пропал тошнотворный запах сырости и плесени, затихла мерцающая под потолком лампочка. Только Луна светила в окно. Чистым белым светом. Не для того, что бы разбить стекло и утащить его в ледяные объятия таёжной ночи, а что бы хоть немного рассеять мрак, который обступил и зажал в кольцо. Но Рома этого света не видел. Он ничего толком не видел, боясь открыть глаза и встретится взглядом с пустыми сияющими глазницами. Ему достаточно было понимать, что он не умер в богом забытом гараже на отшибе поселка, в луже собственной крови, пропитавшей насквозь рваный полосатый матрас. В руках чудовища, которое подобралось к нему слишком близко. Втерлось в доверие и… Он свалился с кровати. На старый неровный пол, застеленный ковром. Головой о тумбочку не ударился… Потому что тумбочки здесь не было. Но больно приложился локтем о что-то твердое и тихо взвыл, сквозь прикушенную губу. Не кровь, а обычные слезы стекали по щекам и капали на голые колени. Шею ничего не сдавливало, просто дыхание совсем сбилось… Стало рваным, поверхностным, и от этого кружилась голова. Он понимал, что проснулся, но страх все равно не отпускал его, приковав к полу. Как загнанного зверя, который с большим трудом оторвался от шайки охотников и теперь прятался под самым большим и густым кустом, только что бы перевести дыхание. Но не получалось. — Ой-ёй, Бандит, ты чего?! Рядом, сверху, послышалось мягкое шуршание одеяла, которое откинули. На линолеумный прохладный пол шлёпнулись ноги, минуя две пары резиновых тапочек. Это был Антон. Его голос. Обеспокоенный и немного хриплый после сна, не проснувшийся, помятый, тихий. Он присел на корточки рядом с Ромой, который трясся и обливался потом со слезами. Аккуратно протянул руку, касаясь оголившегося плеча и снова немного потряс. Как уже сделал это до того. Что и вырвало Рому из кошмара. Чужой голос… Ровный, тихий, просто немного обеспокоенный. Нисколько не искаженный нечеловеческим голодом и звучащий откуда-то… совсем близко. Не ото всюду сразу, не внутри головы, не отскакивающий эхом от прогнивших стен. Мягкий, родной, по-настоящему теплый, словно старое одеяло, которое из детства тащишь за собой через всю жизнь. Способный спрятать его своим участливым тоном от всех ужасов, просачивающихся из глубин подсознания. Даже в темноте Рома мог различить его лицо, непривычное без очков, снятых на ночь. Наморщенный в беспокойстве лоб и самые обычные глаза, которые окажутся зелеными, если включить свет. И в них не горит безжалостным золотистым огнем то, что притворялось Антоном. То что прятало в своем мрачном логове детей и пожирало их. Медленно. По кусочку. Со стороны настежь открытого окна донёсся громкий шуршащий звук — городские дороги чистили щётками перед новым днём. Значит, скоро уже рассвет. Но большая часть людей ещё спала — в девятиэтажке напротив горело всего три окна. Мягкий ветер коснулся его щеки. Ни сырости, не затхлости, ни духоты. Ничего такого ужасного. Только шум города, к которому, кажется, никогда не удастся привыкнуть. Это был… просто сон. Кошмар, самый обычный, созданный мозгом случайно, из-за стресса, а вовсе не как предзнаменование скорой и мучительной смерти. Глупый сон, который не имел ничего общего с реальностью, потому что Антон — вот он. Не кровожадный монстр с липким языком и частоколом острых зубов, а взъерошенный, едва проснувшийся человек. — Тош…? — только собственный голос продолжал тянуть в предрассветную комнатушку остатки тягучего ужаса. Дрожащий, срывающийся, тихий. — Давай, иди сюда, а то ещё тараканы на кухню утащат и захавают, — Антон потянул его за руку за собой, что бы Рома встал и лёг обратно на разложенный бабушкинский диван. Чтобы встать, пришлось опереться на Антона. Но лечь обратно так и не получилось. Рома замер, сидя на диване. Обхватив колени руками и опустив голову. Пытаясь совладать с собственным расшатанным разумом, который никак не мог перестроиться. -Кошмар приснился? Антон нащупал снятые очки, поправил торчащие волосы и приобнял Рому за плечи. Ласково и нежно водил рукой, сверху-вниз, что бы пригладить шёрстку. Антон аккуратно потянул его к себе, бережно, будто он был хрустальным. Антон к нему так и относился. Оберегал, будто он сахарный, хотя прекрасно знал, что у него стальные кулаки. Всегда пытался как-то помочь в силу своих студенческих возможностей. Готовил ужин, когда приходил с пар пораньше, зная, что Рома придёт с работы уставший и измотанный. Он поцеловал его в свежевыбритый висок. Традиция убирать волосы летом сохранялась. И Антон обожал проводить рукой по колючему ёжику на затылке, чувствуя, как он щекочет ладонь. Рома хотел сказать «да», но смог только отрывисто кивнуть, понимая, что с каждым новом словом, разгоняющиеся внутри судорогой рыдания, становятся только сильнее. И это несмотря на то, что паника нехотя выпускала его из колючих объятий. Она как обычно испугалась Антона, его уверенного голоса и мягких прикосновений. Сбежала, оставляя за собой лишь горькое послевкусие на языке. — Всё в порядке. Это просто сон, — Антон специально старался сделать голос как можно более «мурлыкающим» и расслабленным, обволакивающим, что бы Рома не разумом, а телом и ушами понял — всё правда в порядке. Он перенес ладонь на судорожно сжатый кулак, до побеления костяшек. И разжал его, применив немного силы. Проскользнул своими пальцами между пальцами Ромы. Взял за руку. — Не бойся, я с тобой. Антон был каким-то ебаным фокусником. Героем-спасателем. Который сначала выхватил его из лап сотканного воображением монстра, а потом вернул в тихую спокойную реальность. Где одна только забота — не загнуться на работе, что б дальше прогрызать зубами путь к своему «долго и счастливо» без остохреневших метелей и пронизанных белым шумом жутких новостей. Здесь все было понятно, все было легко и все было до предельного просто. То самое продуктивное, что б его, общество. С машинами-поливайками, сделанными специально, что б чистить незапыленные улицы. Но огромная черная дыра в груди только росла, будто Антон своим вниманием и заботой делал ее больше. И вместо того, что б окончательно успокоиться, Рома сжал чужую ладонь, словно из последних сил и свалился в объятия Тошика. В самое безопасное и светлое место в мире. — Ну ёлки-палки, Бандит, ты чего? Кто тебя так напугал? Антон притянул его к себе и медленно опустился назад, на диван, который скрипнул под тяжестью их тел. От него пахло кошками, но не в противном, а самом хорошем смысле. Тёплой запылённой шерстью, которую только что тщательно вылизали. Антону очень нравилось вот так валяться вместе с Ромой. Наверное, будь у них даже два спальных места, он всё равно настоял бы на том, что бы они спали вместе. Хотя инициатором скорее был бы Рома. Потому что он при всей своей дерзости и отрицании спал в футболке Антона с ярко-жёлтым логотипом «КиШ». — Хочешь я тебя поцелую? Антон всегда спрашивал разрешение. Потому что Рома всё ещё не привык и шугался, даже бесился. Он совсем недавно «разрешил» себя обнимать и гладить. Потому что Антон оказался до невыносимого любвеобильным, аж до тошноты. Его рука скользнула под футболку, легла на горячий живот и начала массировать мягкими круговыми движениями. Безо всякого намёка на что-то сексуальное. Вот бывает же, когда маленький кисёныш падает на спину и прижимает к себе все четыре лапы, а ты раздвигаешь их пальцами, зарываешься в мягкую детскую шёрстку на животе. Не чешешь, а так, гладишь, а он из-за маленького роста и веса мотается за твоей рукой из стороны в сторону. Или как когда у ребёнка болит живот, и мама точно так же вкруговую гладит его, надавливая, и от этого правда становится немного легче, боль уходит. Вот так Антон гладил Рому. — Ты… Рома сказал это тихо, на выдохе. После очень долгого молчания, прерываемого только короткими всхлипами. Все это время он пытался успокоиться, взять себя в руки и начать нормально дышать. Сначала вдох. А потом выдох. За окном уже светало. Начали нервно шуметь проезжающие по двору машины. Пару раз глухо ударила подъездная дверь. А он все вслушивался в этот белый шум, опасаясь услышать что-то… другое. Что-то не отсюда. Густое и липкое, залепляющее глаза. Резкое, звонкое, как звенья массивной цепи. Или утробно гудящее, взывающее к себе, в черноту. Даже если ты смог вырваться из страшной сказки, понадобится угробить еще уйму сил на то, что б забыть о ней. Рома забыть не мог. То была одноразовая акция. И теперь он пропустил вопрос Антона мимо ушей, потому что кошмар не хотел его отпускать. — Ты блять… Ты сожрал меня, Тох… И других тоже, — Рома высвободил руку и вытер глаза. Будто защищаясь, непонятно только от чего, — Вообще всех… По кусочку. Как какое-то чудовище… — Я бы никогда не сделал этого с тобой, ты же знаешь. Это просто идиотский сон. От Антона пахло дегтярным мылом. Не жёстко, как нашатырь, отправляющий в нокаут, а чуть-чуть. И это было приятно. Древесно-терпкий запах. Запах их дома. Потому что когда они только заехали в эту грязную коммуналку, Антон к хуям всё залил дез.раствором, а потом ещё два дня оттирал дегтярным мылом, что бы никакие насекомые не позарились вернуться. Теперь это было их маленькое уютное гнёздышко с деревянными облезлыми рамами, не закрывающимися до конца. — Да знаю я, — он раздраженно вздохнул, злясь то ли на себя, за то что смог испугаться чего-то настолько невозможного, то ли на Антона, за то что он снова говорил очевидные вещи. — Просто… все было так по-настоящему. Не как во сне. Будто другая жизнь, сечешь? Антон накрыл их тяжёлым одеялом до груди, продолжая ненавязчиво, но ощутимо массировать живот Ромы. — Давай я побуду твоим рыцарем в сияющих доспехах и защищу тебя ото всех монстров, которые сегодня захотят откусить тебе пятки? Он со смешком пробежался пальцами по рёбрам, прекрасно зная, что ниже груди у Ромы начинались самые чувствительные места. А Рома подвинулся еще ближе к Антону, позволяя себя трогать, обнимать и делать другие, немного извращенные вещи. Теперь, после того как Тошик вслух произнес то, что Пятифан и так знал, ему стало спокойнее. И все эти поползновения больше не отсылали к слишком яркому и живому кошмару. Они наоборот, успокаивали, едва ли не убаюкивали. Как и все хорошее. К которому вроде привыкаешь, а вроде каждый раз все равно как первый. И мурашки по спине, и легкая дрожь в пальцах. Рома думал раньше, что такая реакция делает его совсем беззащитным, уязвимым, практически откровенной тряпкой. А потом Антон сказал, что испытывает все тоже самое и… стало как-то полегче. Но привыкнуть окончательно все равно пока не получалось. — Давай ты просто останешься собой, договор? Тоха был теплым. Как первое весеннее солнце. Которого дольше всего ждешь и которому больше всего радуешься. И вокруг него не было ни единой тучки, разве что он сам. Антон поднырнул рукой под бок Ромы, что бы окончательно перевернуть его, обнять и прижать к себе, держа за спину. Вторую ладонь со словами «дай-ка» он просунул ему под шею, что бы Рома лёг ему на руку вместо подушки. Согнул в локте и пробежался пальцами по всегда вздёрнутому вверх ёжику. Всё было хорошо. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Рома рядом. Под боком. Под рёбрышком. Тёплый, горячий, отогретый и успокоенный. В этом мире всё было хорошо. Это была другая, жёлтая таблетка. Та же Небыляндия, но для совсем взрослых детей. — Я никому не позволю тебя тронуть. Хорошо все-таки, что Тошик однажды вымахал за лето. Это, конечно, бесило, и продолжало бесить по сей день, но сейчас… После такого адского сна, когда в висках продолжает пульсировать и любая тень похожа на златоглазого монстра, приятно было почувствовать себя защищенным. Понятное дело, что в случае реальной угрозы, Тоха сможет, разве что попытаться проявить героизм и получить по ебалу, а потом истекать кровью с разбитого носа. Но когда дело касалось душевного спокойствия и холодного рассудка, он был вне конкуренции. И тот факт, что кроме теплых слов и ласковых жестов, Антон мог вот так спрятать его в своих объятиях от всех ужасов, лезущих из глубин сознания просто не мог не радовать. И пускай Рома никогда в этом не признается, ему нравилось иногда сворачиваться клубочком под чужим боком. Это дарило какой-то… Неописуемый покой. Будто после очень долгого путешествия вернулся, наконец, домой. Туда, где тебя любят и ждут. Любым. Избитым или вялым, холодным, голодным как собака… Даже если руки по локоть в крови, а в глазах стоят слезы. Антон потёрся кончиком своего носа о нос Ромы. Так эскимосы, кажется, делают. А потом, не удержавшись, чмокнул его в губы. Невинно, быстро и по-детски. — А ты перестанешь шипеть, как котище, когда я пытаюсь тебя понежить. Сколько ещё месяцев должно пройти, что бы ты привык ко мне? — Не знаю. Дай-ка подумать… — он вытащил одну руку из-под одеяла и осторожно провел пальцами по светлым волосам. Они всегда были такими мягкими… Словно из ваты сделанные. — К тебе вообще сложно привыкнуть, ты ж такой черт ебаный. Рома улыбнулся, понимая, по-настоящему понимая, что все хорошо. Провел ладонью вниз, к чужой теплой шее, чувствуя, как под пальцами пульсирует артерия. Живой, теплый, настоящий… Человек, никакой не монстр. И глаза у него красивые, даже в темноте. Это было… неловко как-то, даром, что сбежали ото всех вдвоем как жених и невеста и строили какую-то недоебанную семейную жизнь… Но Рома нашел в себе смелость приподняться на локте и потянуться к его губам. Правда глаза все равно прикрыл, но в остальном… Это ведь на самом деле совсем не страшно. Любить Тошика. И хотеть его поцеловать. Совершенно нормально, потому что не может это быть чем-то плохим, когда на душе так спокойно и тихо. Только от чего-то очень жарко, мокро и… противно. Будто из ведра окатили. А потом выставили на мороз, для профилактики. Потому что одновременно с тем, как было жарко, было очень холодно. Настолько, что все тело било мелкой дрожью. А отросшие за полгода волосы взмокли и прилипли ко лбу. Рома приоткрыл глаза и разглядел в полутьме собственную руку, одиноко лежавшую на смятой простыни. Пошевелил пальцами, потом сжал ладонь, будто пытался за что-то ухватиться. Подумал… Почему-то, что Антон опять наверное свалил куда-то с утра пораньше, без доброго утра и объяснений. Он снова закрыл глаза, думая провалиться в сон, пока на то есть легальная возможность. Только вместо сизой дымки сновидений к нему пришло запоздалое осознание. Тоха не мог никуда свалить. Потому что спал спокойно… у себя дома. И если он в самом деле мог вытащить его из когтистых лап кошмара… То только во сне. Потому что в реальности он даже не знает о том, что эти кошмары мучают его каждую ночь. Не знает и не узнает никогда, потому что последнее дело — ебать ему этим мозги. Для мозгоебства у него есть Морозова. А у Ромы… Пустая комната с прохудившейся форточкой, в которую снова всю ночь задувал морозный ветер. Но почему он… Почему он не проснулся секундой позже? Почему вообще блять проснулся, если реальность больше похожа на кошмарный сон, чем на нормальную жизнь? Глаза защипало. Почему он даже во сне не смог его поцеловать? Это же его, сука, сон. Его. И хотя бы там все должно быть хорошо. Хотя бы в ебучем сне! Рома плакал тихо, практически бесшумно. Сжав в руке край простыни и спрятав голову под подушкой. Нисколько не стесняясь собственных слез. Потому что если никто не видел — считай и не было. Он плакал, кусая губы в кровь, лишь бы с них не слетели проклятия, направленные на весь этот ублюдский мир. Трясся, обхватив колени руками, царапая ногтями кожу, что бы наконец перестрадать весь этот ебаный пиздец. Сломаться, перегореть, обновиться… И смотреть с равнодушным видом на то, как Полина обхаживает Антона. Смотреть на Катьку и слушать ее ехидные тихие замечания. Смотреть в зеленые глаза Тохи, холодно, безучастно, и кивать на весь его лживый бред, что он втирает с таким видом, будто его окружают одни идиоты. Просто что бы были силы пережить очередной день в обледеневшей глухомани, где смертельная угроза могла подобраться к тебе, прикинувшись ночным кошмаром.