Камень-бумага-"Бабочка"

Съел. Я его съел. Просто сожрал. Антон судорожно дышал, схватившись за одеяло, отходя ото сна. Ему казалось, что его сейчас вырвет из-за фантомного привкуса крови во рту. Желудок, казалось, так же был полон, хотя ужинал он часов 10 назад. И это была приятная сытость, не отягощающая, но которую отчётливо чувствуешь. После неё не клонит в сон, а наоборот, чувствуешь энергию для больших дел. Готов к труду и обороне. Хотелось выблевать эту сытость наружу. Но Антон понимал, что это всё просто кошмар. А может просто боялся увидеть в рвоте реальные человеческие останки. И при всём при этом какая-то часть его личности ликовала, потому что хотя бы в этом сне Рома был… его. Действительно принадлежал ему и это было пиздец как жутко. Что в подобном кошмаре Антон мог найти для Себя что-то хорошее. Но куда большая часть его личности искренне боялась за Рому. И за себя. Те слова… его же собственные мысли. Звучащие каким-то непонятным неземным голосом, ненормальным, как из параллельного мира, неприродным. Чужим. Антон не мог вспомнить всё дословно, он уловил лишь единый посыл. И теперь игнорировать вернувшуюся в его жизнь тьму уже не было смысла. Нет, как иначе всё не будет. Отрицать бесполезно. Первая стадия принятия завершилась. Но он ещё всё может исправить. И если эта звериная часть его личности думает, что всё пойдёт по её плану и она сможет взять вверх — это ошибка. Антон так до утра не заснул. И кроме ужасного людоедского кошмара ему ничего в ту ночь не снилось. На удивление, привычная домашняя рутина его успокоила. Встать, заправить постель, почистить зубы, одеться при помощи матери, потому что с рубашками Антон справиться не мог. Хотя бы ремень заменил на подтяжки. Ещё бы семнадцатилетнему лбу мама штаны застёгивала, ага. И позавтракал он с аппетитом — блевотная сытость исчезла и желудок из-за долгого бодрствования требовал еды. Оле сегодня тоже надо было к первому уроку и это было здорово. Они вместе шли через лес с фонариком. Антон не чувствовал себя энергичным и способным свернуть горы, но в целом он был готов к новому дню. Будто ночью он просто мирно спал 8 часов без сновидений. Но стоило ему только пересечься с Ромой, буквально столкнувшись у железных ворот, всё изменилось. Потому что он вспомнил о мыслях, посетивших его вечером, со словарём в руке. Рома больше не спал. Судя по всему, в этом году ему был отведен ровно один спокойный сон в компании младших Петровых, который он благополучно использовал, и теперь был обречен страдать от кошмаров и недосыпа. Не сказать что это было прям плохо, потому что сама перспектива ложиться спать перестала его радовать, и он сам максимально сильно отсрачивал момент засыпания. Но каждый раз все равно проваливался в сон, где его ждала то сова, то Антон, то другие чудища. Антон… Антон уже достал, уже в печенках сидел. Но выкинуть его из головы просто не получалось, тем более что не было никакого желания выкидывать его из своей жизни. Хотелось просто… что б все как раньше. А не вот эта муть с заячьей маской, лисами-Алисами и… поцелуями. Пролежав в постели до восьми утра, Рома наконец встал. Лениво собрался, покидав в рюкзак все, что валялось на столе (пару ручек и одну тетрадь). Умылся, пригладил взъерошенные от нервного сна волосы, даже позавтракать смог, без особого энтузиазма протолкнув в себя бутеры с паштетом. Отчитался матушке, мол, смотри, я иду в школу, можешь гордиться. И пошел. По черной-черной улице, съедаемый тёмными-тёмными думами. Пока не вышел на крошечный островок безопасности — к первому тусклому фонарю, освещавшему дорогу. Там же вышло наконец сосредоточиться. Например на том, что это не нормально — хотеть поцеловать Антона. Тот факт, что он этого все-таки хотел, отрицать уже не получалось, не после получасовой истерики, которая отражалась теперь на лице припухшими глазами. Это же все равно что хотеть ограбить банк. Желание вполне объяснимое, но нихуя не значит, что ты реально будешь это делать. Вот и Антон. Допустим, реально красивый, что б его, реально обеспечивал какое-никакое душевное спокойствие, реально было бы круто свалить с ним после выпуска куда подальше из этого проклятого села. Но делать это, или еще хуже, любить его — полная хуйня. Потому что стрёмно и не по-пацански. Потому что существует какая-нибудь Морозова, с которой целоваться наверняка покруче, чем с пацаном. И пусть уж лучше Тоха обжимается с ней, чем… Да нет же. Нихуя не лучше. Проще всего было на все это забить. Притвориться, что ничего не происходит. Поддакивать Бяше на его любовные авантюры, пустить Тошика по миру с бабами и сосредоточиться на чем-то действительно важном. На ПТУ или работе на железке. Что б все как у людей и хотелось ждать каникул. Что б… что б его. Пятифан не заметил за своими размышлениями, как дошел до школы, и как слева от него возникла знакомая рожа, уже без пластыря на щеке, зато с тоненьким шрамом. Походу, реально зашивали старательно. Можно было бы сделать вид, что не заметил, но обстоятельство в виде Оли мешало так поступить. «Все как у людей». И никакие у Петрова волосы не мягкие и не пушистые, так, солома из-под шапки торчит. — Здарова, малая, — Рома протянул Оле кулачек, ну, что б отбила. — Оль, ты иди, нам с Ромой всё равно в другое крыло. — Давайте вместе! Чего это у вас, секреты от меня появились? — В столовой после второго увидимся. Сосиску куплю, мама не узнает. — До свидания, мой любимый старший брат и его лучший друг. Девочка элегантно им кивнула и поспешила в тепло, не оглянувшись. Долго притворяться, что все как у людей, у Ромы не вышло, потому что Антон сходу решил его ошарашить. — Пойдём, покурим, — Антон не курил. — Так ты ж не куришь. Спортсмен хуев, — претензию, конечно, высказал, но сигареты из кармана куртки достал. Зажал одну в зубах и зашагал к дальнему концу забора, что б не получить пизды за развращение отличника. — Ну и о чем ты хотел перетянуть? Спортсмен из Антона был никакущий и физру он с Ромой часто прогуливал не потому что «да нахуй оно надо», а потому что не мог подтянуться даже два раза. Один еле-еле получалось, а потом всё, сосиска на перекладине. Про командные игры и говорить нечего. Парни входили в азарт и волейбол превращался в кровавое ебашилово, в котором Антон успевал держаться только за свои очки. Антон прекрасно знал о своих физических способностях, так что после утра первого января он специально разделся и оглядел своё тело. А вдруг у него как в Человеке-Пауке выросли мышцы и зрение улучшилось? Потому что та двухметровая костлявая доска ну никак не могла бежать с такой скоростью и легко удержать Рому на руках, пусть и падая. Но нет, там всё было как прежде. «У тебя глаза опухшие» В свете недавно обновлённого фонаря кривая фигурка повешенного человечка казалась бледнее, чем была на самом деле. Благодаря нему Антон и увидел уставшие и заплывшие глаза Ромы с ярко выступившими капиллярами. Либо слёзы, либо травка. Но вряд ли Рома стал скрывать от лучшего друга, что теперь он стал наркоманом и кайфует от жизни. Может, не предложил бы попробовать, но скрывать — точно нет, рассказал бы. Значит, скорее всего, плакал. Сердце неприятно сжалось на пару секунд. В голове всплыли воспоминания, как Рома всхлипывал, стоя на коленях в снегу и утыкаясь в воротник его куртки. Потому что испугался, сломался и не вывез. И с того дня всё пошло по пизде, он стал отправной точкой и теперь уже точно ничего не будет, как прежде. Они оба завершили свои стадии отрицания. И теперь пытались как-то подстроиться к новой реальности, или наоборот, подстроить её под себя, торгуясь, говоря «да не, так не будет», «я могу сделать так». Антон ничего ему не сказал. Только со вздохом полез в карман штанов, достал олину записку и протянул ему. Только после открыл рот. — Это ты написал? Антон прекрасно знал, что это написала Оля. Зачем? Ну, наверняка, что бы помирить их. Она ведь ими дорожила и чувствовала, что между ними какое-то напряжение. Что она тогда написала Роме? Антон знал, что это написал не Рома. Но знать мозгами и верить сердцем — это абсолютно разные вещи. — Очень… искренне получилось. Я от тебя никогда не отвернусь, ты же знаешь. Если во что-то очень-очень сильно поверить, оно ведь так и будет? Если сильно захотеть, можно в космос полететь. И сделать так, что эту записку правда написал Рома. Соврать самому себе и поверить в это. Чиркнув спичками, Рома подпалил сигарету и затянулся. Хотелось верить, что одной сигареты на этот внезапный душевный разговор будет слишком много и ему потом придется вылавливать на тропинке Бяшу, что б не переусердствовать с разжижжением мозга. И так в голове сплошная каша. А то что разговор предстоит как минимум серьезный и дурак бы понял. Олю спровадили в школу, отошли подальше от посторонних ушей… На душевность навивали уже собственные мысли. Вот что Тоха не мог сказать ему при всех? Для чего надо было все это устраивать? Вариантов было не так много и ни один из них уже не казался нормальным. «Ром, я тут подумал, к черту это поступление, останусь здесь». За такое Тошику только прямым ударом в хлеборезку и на первую электричку. «Я там с Полиной…». Дальше эта мысль не заходила, потому что дальше Рома не стал бы слушать, активно переключая свое внимание на что угодно, что б в конце молча кивнуть и вернуться к нормальной жизни, в которой надо было списать у кого-нибудь алгебру. «Читал олин журнал. Зачем ты зачеркнул мое имя?». Но это было что-то из области фантастики. То самое, что надо было оставить там, в своей комнате вместе со слезами отчаяния. Выкинуть из головы, как и выведенное ровным аккуратным почерком Антона «я очень люблю Рому». Правда, за несколько лет общения, Тоха так и не стал настолько предсказуемым дурачком. Не без легкого замешательства Пятифан следил за его действиями, потом взял клочок бумаги и пробежался по нему взглядом. Пепел неприятно обжог пальцы. Почерк практически один в один как его собственный. Слова… Будто кто-то влез в самые тёмные уголки подсознания и вытащил что-то, что он сам не мог сформулировать, и уж тем более воспроизвести. Да и эта присказка Антона… «Я от тебя никогда не отвернусь». Спасибо блять, утешил. Он уже собирался отшутиться, сказать мол, че это за тупая шутка такая, странные у тебя, Тох, фантазии. А потом вдруг понял. Понял вообще все и почувствовал, как последние крупицы чего-то хорошего, которые еще теплились в душе, шипят пеплом, скинутым на снег. Верить нельзя не то что никому, а даже своим, блять, собственным глазам. Неужели вообще все это было просто цирком, частью спланированной ребенком операции по их примирению, которая слишком затянулась и отстала и от реальности? Хотелось верить, что все-таки нет. Но Рома все равно смял листок в кулаке, а потом бросил туда же — в снег. — Тох, я такой хуйни в жизни бы не написал. Если это намек, на то что я где-то проебался, то ты бы лучше прямым текстом сказал, а не это вот фуфло. Антон проследил взглядом за бумажкой. И за сигаретой, которая моргнула красным у фильтра и погасла. На удивление, его сердце не разбилось. Мир не треснул и не развалился на части разбитым зеркалом. Земля продолжила вращаться. В том самом в космосе, до которого можно долететь. Нет, всё-таки правда была за реальностью, в которую Антон верить не хотел. А теперь придётся. Он с грустью вздохнул и слабо улыбнулся иллюзиям, растаявшим как сахарная вата в луже. Поднял смятый и сразу промокнувший от тепла руки листочек. — Да, проебался, — Антон кивнул головой, смотря на Рому. Спокойно, тихо, без обвинений и давления. Просто как факт. Сам ведь попросил сказать — значит поговорим. — Че? — Что с тобой происходит? Та сцена в классе? Ты рядом с Полиной как с цепи… Лязгнула широкая собачья цепь, заканчивающаяся с одной стороны старым истёртым ошейником, а с другой неподъёмной тридцатикилограммовой гирей. Она лежала в луже крови с остатками изжёванного мяса и невкусных сухожилий. — …сорвался. Вообще-то, это была не прелюдия для продолжения разговора, а попытка с него слиться. Рома был уверен, что Тоха поймет, в чем конкретно он дурак, признает это, и они спокойно пойдут в школу, где сохранять безразличие ко всему происходящему будет значительно проще, за счет того, что происходящего будет больше, чем один единственный проницательный Петров на весь заснеженный пятачок. Антон всегда был таким, или раньше Рома просто не замечал, потому что ему было все равно? Сколько раз он вообще предъявлял ему за переменчивое настроение? А сколько раз Рома реально «срывался с цепи»? В том кошмаре этого сделать так и не удалось. От воспоминаний неприятно передернуло, остатки ночного ужаса ледяными пальцами схватились за горло. И растаяли, стоило только перевести взгляд с чернеющего неподалеку забора, на светлые глаза Тошика. И что ему отвечать? Что Полина заебала своей вездесущестью? Что шифер уже не просто течет, а льется по мозгам расплавленной жижей? Или может, что девка в лисьей маске передает ему сладости, ссылаясь на Антоново украденное сердце? — То есть по-твоему, это я с цепи сорвался? — Рома нахмурился, пряча руки в карманах куртки, — А то что твоя лучшая подружка спелась с Катькой, с этой… Перед глазами встала яркая, по-настоящему живая картинка. Большие бледно зеленые глаза, полные слез, совсем не такие как у Тохи, похожие скорее на болотную муть, чем на сочную лесную зелень. Ссадина на лбу, грязная тряпка, закрывающая рот. Веревки, стягивающие руки и ноги. Ноги… Которые резкими рваными движениями исчезают в пасти огромной гудящей машины. А кровь брызжет тёмно-красным фонтаном, попадая на стены и пол, на холодное безжизненное тело мясорубки, горячая, едва ли не кипящая, прожигает кожу. Рому будто переклинило. Слово «гадюка» так и осталось на языке, будто не было никакого разговора и едва начатой, потухшей сигареты. Взгляд забегал, ища в этом месиве что-то реальное, настоящее… Но самым ярким пятном продолжали оставаться выпученные Катькины глаза, готовые вот вот выскочить из орбит, светя лопнувшими от напряжения капиллярами. Антон сразу всё понял. Как бы то ни было грустно произносить — он почти привык к такому поведению Ромы и осознавал, что это из-за того, что его накрывают травмирующие воспоминания. Хотя скорее галлюцинации. Это было отчётливо видно по тому, как менялся его язык тела. Он застывал, мгновенно замирал, срабатывал инстинкт самозащиты. И взгляд… Его взгляд становился таким, что, казалось, было видно, как в зрачке бьётся подскочивший пульс. — Всё-всё-всё, тихо, закончили. Пойдём в тепло? Антон взял его за руку холодной и мокрой из-за снега ладонью. Но это неприятное прикосновение возвращало в реальность. Даже хорошо, что оно было противным. Антон схватил его крепко, почти изо всех сил, сжимая пальцы между своих. И потянул за собой, обратно ко входу в школу. Нет, никто из роминых корефанов не оценил бы, что он и Петров ходят за ручку, так что стоило им только вынырнуть из-за угла, Антон отпустил. Но на самом деле ему очень хотелось и правда пройти по всей школе, держа его за руку. Что бы чувствовать его рядом и знать, что Рома в порядке. Здесь, под боком, и пускай все видят, завидуют. Но это осталось только в фантазиях Тошика. Неожиданно холодные пальцы схватили его запястье, и Рома едва сдержал испуганный резкий вдох. Инстинктивно полез в карман куртки за спасительной бабочкой, но замер, стоило только встретиться взглядом с Антоном. Это были его глаза. Увеличенные окулярами, ярко-зеленые, сочные, а вовсе не тусклые, цвета школьной тетради с кровавыми подтеками. Он шумно выдохнул и кивнул, облизывая губы. Крепче сжал влажную ладонь Антона, словно боясь, что она исчезнет, растворится так же, как образ измученной Катьки, оставляя его наедине с жуткой «реальностью», которая липким сиропом залила сознание. И только после того, как Петров сам отпустил его руку, Рома понял, что они шли только что, как какая-то парочка. Хорошо, что в утреннем сумраке никто не мог этого увидеть. Хорошо, что Антон не мог видеть, как Рома смущенно отводит взгляд, пряча руки в карманы. . . . К тому разговору они больше не возвращались. Пятифан смутно помнил, на какой ноте закончился их перекур, но спрашивать не хотел, продолжая активно концентрироваться на «нормальной жизни». По той же самой причине, он не стал спрашивать Тошика и про девочку-лису, когда раздеваясь, обнаружил провалившееся в подкладку куртки шоколадное яйцо. Пятифан смотрел на него в раздевалке секунд пять точно, взвешивая все «за» и «против», а потом спешно сунул его в карман, как только в рядах вешалок возникли растрепанные головы одноклассников. И вот теперь он сидел на нижней ступеньке лестницы и старательно думал о том, как жить дальше: подавать документы в слесарку напару с Бяшей или идти грузить вагоны на железку. И как бы он не старался, мысли все равно закручивались петлей и приходили к скорой смерти от лап чудовищ, либо к невозможной сказочной жизни с Тохой в коммуналке. И непонятно, что из этого было хуже. Антон, как и пообещал, купил сестре сосиску в тесте. Их мама была против школьной выпечки, потому что во-первых, она была неоправданно дорогой, а во-вторых, потому что дома вкуснее и нечего эту химию в себя пихать. Младшие Петровы делали вид, что разделают её мнение. Оля же съела только половину. Оставшееся она отнесла Роме. — Возьми. А то ты грустный какой-то сегодня… Вы не помирились с Тошей? — С Тохой? Рома поднял взгляд и увидел надкусанную сосиску в тесте, а потом и Олю. Кивнул ей на ступеньки, мол, садись, и взял угощение. — Не, мы с ним вообще разругались. Знаешь, он докопался до меня за какую-то вшивую записульку. Сказал что я придурок и мямля такое писать, а потом сказал, что ни за что он меня не простит. — ЧЕГООООО?! Крик упал по лестничному пролёту вниз, до первого этажа, отскочил от пола и улетел обратно вверх, уже до самой крыши. Так, что бы вся школа услышала. Только присевшая Оля сразу же вскочила и выпученными глазами и сжатыми кулачками. Рома поморщился от олиного возгласа, прикрывая свободной рукой ухо. Голова болела нещадно, то ли от недосыпа, то ли от нервов, то ли от того, что Бяша реально успел уже выжрать ему часть мозга своим трепом. И это вот «чего» звучало церковным колоколом, по которому хорошенько так ебнули, прямо внутри его черепа. Но, оно того стоило. Хотя бы потому, что Оленька совершила чистосердечное признание. — Не мог он такого сказать! Там же «я боюсь, что ты от меня отвернёшься», а ты его лучший друг, он бы ни за что так не сказал! Оля не поняла, что только что сдала себя с потрохами. Она не могла знать, что там было в этой записке, а уж тем более цитировать. Она вообще сейчас должна была впервые об этом услышать, но из-за детской непосредственности план, который был надёжным, как швейцарские часы, провалился. Всё же хорошо, что она отдала Роме вторую половину сосиски, потому что иначе точно бы подавилась от праведного негодования, от которого даже лицо покраснело. На бледной коже это было очень заметно. Пятифан криво усмехнулся, откусывая сосиску, а потом повернулся к девочке с очень серьезным видом. Понятное дело, что она хотела как лучше и никакое она не чудовище, но факт оставался фактом. Сделала хуйню и получила ебаные последствия, которые обрушились не на нее, а на других. Может, было бы даже здорово, если б жизнь работала именно так, как о том думала Оля. По сути, так оно когда-то и было, только времена те давно прошли. И простой запиской от всей жути не отмоешься. — Оль, твоя идея написать записку — фуфло полное. Не, образец почерка ты конечно четко выудила, ничего не скажешь, но все это было в крысу и вообще не по-пацански, сечешь? Считай… настоящее предательство, — он понизил голос, что б точно донести до малой, насколько все это плохо, — Знаешь че с такими на зоне делают? Рома многозначительно промолчал, позволяя детскому воображению самостоятельно придумать самое страшное из всех возможных наказаний. — Так что давай с тобой забьемся, что ты никогда так больше делать не будешь, лады? Оля стояла насупившись и поджав губы. Было слышно, как она то ли зло, то ли обиженно сопит. Да, было бы здорово обидеться на Рому, сказать, что он нахал, кретин, развернуться и гордо уйти. Но это же Рома. Да и говорил он правду, всё по фактам, всё так, как было. Конечно же она прекрасно знала, что с такими на зоне делают. Общение с Романом Пятифановым способствовало просвещению в этой области. Она так и стояла со сжатыми кулаками, сопя, поджав губы и краснея. То ли от стыда, то ли от досады и злости, что её затея не сработала. Ладно, раз крыть больше нечем, надо доставать козырную карту из рукава — детская искренность. — Антон просто не знает, как тебе сказать, что любит тебя. Ты же мальчик. Он не может, как со мной, обнять и поцеловать в щёчку. У вас же всё сло-о-ожно, — протянула она, разводя руками. — Вот я и хотела сделать так, что бы было всё просто. Тебе Анкету Тоши, а ему записку. Казалось, в уголках её глаз появились слёзки. Она ведь правда хотела как лучше! А они просто два идиота, ничего не поняли и дальше продолжили… — Я же видела, ты тоже написал, что любишь Тошу. Почему ты не мог сказать, что записку правда ты написал? Как бы сильно Роме не хотелось думать, что Оля имеет в виду совсем не то, что ебет ему голову вот уже не один вечер (и справедливости ради, не одну ночь), Оля все равно говорила именно то, что говорила. И Рома, слушая это, стремительно терял всю свою уверенность, хладнокровность и непоколебимость. Он нервно сунул остатки сосиски в рот, пытаясь тем самым себя отвлечь, а заодно отвлечь и внимание Оли от его стремительно краснеющих ушей. «Обнять и поцеловать в щечку». Вроде противно о таком даже думать, а вроде… А вроде ночью ему не хотелось ограничиваться щечкой. — Оль! — это уже была какая-то защитная реакция. Рома сам не заметил, как повысил голос, едва только услышав ее слова. Потом тут же отвел взгляд, окончательно теряясь. Не хватало еще с Олей разругаться и стать для нее врагом номер один за то, что довел ее до слез. Оля действительно почти заплакала — она накуксилась и подмяла губы, надулась и вся покраснела. Розовой стала даже внешняя сторона ладони и сжатые кулаки. Это всё было обидно и нечестно. И обидно даже не за себя, а за Антона. Потому что, как бы Оля не любила Рому, Антон был её старшим братом и куда ближе. Они как минимум жили вместе и с ним она проводила куда больше времени. Антон всегда был максимально искренним с ней и сейчас Оля уже достаточно выросла, что бы понимать и ценить их крепкую связь. Она видела и чувствовала, что Антону плохо. Он ей сам об этом рассказал! На самом деле Антон был просто напуган. Он боялся, что потеряет Рому из-за своих порывов. Боялся этого даже больше, чем того, что Роме угрожает реальная опасность. Ей было досадно и обидно за старшего брата, что всё могло уже стать хорошо и он мог быть счастлив, если бы не «затуп» Ромы. Сказал бы, что записка его, и дело с концом! И все были бы счастливы уже! Так нет же! Рома приподнялся и вытащил из кармана порядком помятый киндер. Протянул его Оле, чувствуя себя последним козлом этого мира. — Оль… Ну я же ее внатуре не писал. Так вышло бы, что я начал троить, да и к тому же, ни в чем я перед Тохой не виноват. И вообще… — он опустил голову, тяжело вздыхая. Может, в самом деле стоило признаться автором той чертовой записки? — Все это реально сложно. Не нормально это пацанам в любви признаваться. На вон лучше яйцо захавай. Ты мне сосиску, я тебе сладость. Справедливо? — Кто вообще решил, что нормально, а что не нормально! — она всхлипнула и даже как-то зло посмотрела на Рому. Но киндер всё равно взяла. Сразу же распечатала обёртку и умело расколола яйцо на две части, так, что бы они остались в порванной разноцветной фольге. Переложила в одну руку, достала «желток» и открыла зубами. — И машинку свою забирай! Она всунула обратно в руку Ромы мальчишескую игрушку, развернулась, и ушла, топая. Было видно, как она протёрла глаза и лицо всё так же сжатым кулаком с таявшими в нём шоколадками. — Нормально, не нормально… — Рома опустил голову и начал вертеть в руках машинку. Пластиковый закос под волгу, без окон и дверей. Зато с двумя нечеловеческими огромными глазищами цвета сгоревшего масла. Даже колеса не крутятся — так, фигурка для красоты, предназначенная людям с самым ущербным чувством прекрасного. Про чувство прекрасного Рома узнал от Полины года два назад. И про то что оно может быть ущербным узнал от нее же. Вот это четырехколесное нечто — ненормально. И каждый это скажет, ну разве что кроме Бяши. Тот всю цветастую хрень складировал у себя на полке. И пацанам друг с другом мутить… Тоже ненормально. Только вот что тот же Бяша, что Оля, твердили, что ничего такого в этом нет. Да и собственные мысли ночами приходили к тому, что это нормально. «Так классно, что просто не может быть чем-то плохим». В столицах прогрессивное общество, а по телику стремные пидоры, которых хочется рожей в асфальт, а не становится таким же. А с другой стороны… От того, что Тоха ему снится он же не стал вести себя как телка? Или это типа как болезнь, постепенно захватывает организм? Только с постепенным захватом тоже выходила хуйня. Вообще со всеми этими мыслями выходила какая-то хуйня. И чем про все это думать, куда проще было не ебать себе мозги и заняться чем-то более важным и… осуществимым. Например решить, как вернуть расположение принцессы Вольтрона. . . . Антон шёл в магазин возвращать гнилую картошку. Ну потому что это совсем уже произвол. Он не любил разборки и скандалы, потому что дома уже наслушался, но почему-то в последнее время они только его и окружали. Вся эта натянутость с Ромой так и висела в воздухе. Это до жути его нервировало. Он не думал особо о своих чувствах, вдруг ставших глубже. Отгонял от себя мысли о том, что в нём проснулся жуткий страшный зверь, который рвётся выбраться наружу. Старался не думать: «А вдруг так правда будет лучше, если я поддамся? Тогда ведь правда смогу всех защитить. Если бы не маска, я бы не смог спасти Рому. Если бы не Он…» Он врезался. — Ой, извините пожалу… Заячья губа. Антона ошпарило кипятком. Он замер, до хруста костяшек зажав пакет с картофелем. Слюна встала во рту куском льда. Не сглотнуть, не выплюнуть. И язык к этому льду приклеился. Не пошевелить. Вообще не пошевелиться. Мужчина ответил только «угум» и пошёл дальше, потерев плечо от столкновение с парнем. А Антон так и стоял, вмёрзнув в снег. Он даже не повернулся, что бы удостовериться, что обознался. Потому что этого не может быть. Просто не может. Что бы так, на улице, на глазах у людей, средь бела дня… Да на какой улице блять, на окраине леса, на дороге, где они одни. Антон пытался заставить себя повернуть голову, но не мог. Тело стало чужим, не подвластным ему. Он почувствовал ветер сверху головы, будто у него выросли длинные антенны. Уши. «Всё ещё уверен, что сможешь их защитить, будучи просто человеком?» Захотелось мгновенно оказаться рядом с Ромой, схватить его и прижать к стене, приковать, закрыть собой, связать, спрятать, что бы никто никогда не нашёл. Захотелось схватить Олю на руки и долго-долго бежать, в лес, в посёлок, в город, неважно куда. Что бы и до неё он не смог добраться. Захотелось схватить Полину и утащить её сначала на автобусную остановку, а потом на вокзал, насильно всучить ей билет, под крики и оры закинуть в поезд, пусть даже через окно, что бы она поскорее уехала в Москву и никогда не возвращалась. Нет, он сможет, он сможет их всех защитить! Приложит к этому все усилия. Обязательно. Обещаю. Даже если ради этого придётся пойти на крайние меры. Картошку ему менять в тот день отказались.