Камень-бумага-"Бабочка"

— Ну ты чего так долго? Я уже окоченела вся! — Полина, не скрывая улыбки, буквально влетела в протопленный дом, на ходу стягивая шапку. Она могла с закрытыми глазами ориентироваться в чужом доме. Знала, как запереть дверь, знала, что в верхнем замке ключ иногда проскакивает, а еще знала, что исчезнуть ей надо ровно в половину пятого, потому что именно в это время Лилия Павловна выходит из школы. Бывало конечно, что Полина вполне официально приходила к Кате в гости, взяв с собой связку бубликов или конфет, что б вместе делать уроки… Но гораздо чаще она прибегала в этот дом после занятий скрипкой, предварительно наврав дедушке, что ей надо готовиться к школьному выступлению. Раздевшись, Полина тут же пригладила волосы, глядя в запыленное зеркало над тумбой. Смущенно заулыбалась, заметив в отражении чужой внимательный взгляд. Она все никак не могла привыкнуть к тому, что Катя была не против. С трудом верила, что она действительно ждет ее и скучает. И каждый раз, захлебываясь волнением, наклонялась к ней, что бы мягко поцеловать в щеку. Она не переживала только тогда, в новый год, когда выпила бокал шампанского, а потом, дождавшись когда уснет дедушка, выпила еще, и не страшась никого и ничего, прибежала к Кате, пряча пьяный блеск в глазах под опущенными ресницами. А теперь ей нужно было прятать смущение и страх, чтобы Катенька не подумала, будто дело в ней. Катя молчаливо улыбнулась в ответ. Дома она так же носила косу, но совсем расслабленную, растрёпанную, неаккуратную. В школу она привыкла делать её тугой, почти до боли натягивая волосы. Что бы было гладко и идеально. Как её заплетала мама. Дома она, конечно же, никаких сапог не носила. Только специальные медицинские чулки и колготки для борьбы с варикозом. И что бы пролежней на ягодицах и бедрах не было. Всё же большую часть дня она сидела. Пустые ступни колготок болтались у «подножки» коляски. — Привет. Почему-то это звучало очень устало. Нет, она была рада видеть Полину. Но очевидно, что Катя куда сильнее хотела побыть одна. Её что-то беспокоило и эти переживания вытягивали из неё энергию. Она была в одной домашней старой футболке — серой с мишкой. С катышками и уже совсем короткими рукавами. Такой ее не видел никто кроме мамы и Полины. И ещё один раз Антон, когда приезжал её навестить в областную больницу. Да, если бы такой её увидели одноклассники… это был бы позор. И потеря последнего оставшегося авторитета. — Чай будешь? Это народная русская традиция — когда не знаешь как поговорить, предлагать выпить чаю. Полина поджала губы и нахмурилась. Нет, Катя довольно часто была такой… Будто немного не здесь. Выглядела уставшей, поникшей и будто бы слишком погрязшей в своих мыслях. Она имела на это полное право, но все-таки… Прошло уже столько времени. Полина всеми силами старалась вытащить подругу из ее ужасного состояния. Как только Катя вернулась в школу, они сразу как-то… сблизились. Все бывшие подружки не то что бы отвернулись от Смирновой, просто с непривычки не понимали, как себя с ней вести. И какое-то время вокруг первой красавицы класса густела звенящая тишина. Может, в этом и было дело? Полина успела заметить, как Кате одиноко и тоскливо без привычного окружения. И конечно же ей сразу бросились в глаза все изменения в чужом поведении. Было безумно приятно видеть ее светлую искреннюю улыбку, когда Полина впервые предложила ей составить компанию по пути домой. Тогда учитель музыки приболел и дополнительных занятий несколько недель не было. Так Полина и провожала Катю до дома, а потом Смирнова пригласила ее на чай… После Полина осмелилась рассказать девушке о своих мечтах, о Москве и большой сцене. Шло время и простые разговоры за чашкой чая начали превращаться в неосуществимые, но все-таки планы. И теперь… «Катя на тебя плохо влияет». «Сука обыкновенная, вот ты кто, Морозова» И Антон, который делал вид, что поведение его дружка абсолютно нормальное. Все это сильно омрачало их тайную идиллию. Не получалось думать о том, что если бы не Катя, всего этого негатива не было бы. Но разве Катя виновата в том, что мальчишки — козлы? Да и то не все, а только Пятифан. А Антон он просто… Не умеет выбирать друзей. Все старые дверные косяки на полу были выдраны с корнями. Полина действительно нравилась Кате. Она была… мягкой и тёплой. И в физическом смысле, и в моральном. Как минимум, от неё не шло никакой угрозы. Как максимум — она не видела в Кате пожизненного инвалида и хотела ей помочь в первую очередь как Человеку. А не как колясочнику, который сам не может спуститься с лестницы. Быть может, это была и не любовь. А просто чувство комфорта рядом с сочувствующим и понимающим тебя человеком. Рядом с девушкой. Потому что после случившегося Катя боялась мужчин. Не мальчишек, не одноклассников, не молодых парней и не близких родственников. А взрослых водителей, грузчиков, и даже немного их нового учителя физкультуры. Потому что, в отличии от Ромы, Катя всё помнила. Как забыть, если каждое утро ты видишь напоминание, только открыв глаза? В этом была её сила и её главная слабость. Она всё помнила и научилась с этим жить, адаптировалась. Она помнила грубые и сухие мужские руки, которые таскали её за идеально заплетенную косу, запах сигарет, низкий кашель. Она не боялась своих ровесников, но… Она чувствовала какую-то зыбкую почти не ощущаемую стену между ними и собой. И больше не могла никому из них открыться и довериться. Даже к Антону и Роме, к своим спасителям, она испытывала отторжение. Наверное, даже большее, чем к остальным. Потому что они были неразрывно связаны с её сильнейшей фобией. Она почти ненавидела Рому и Антона, потому что они продолжали жить так, будто для них ничего не случилось. И если к Антону у неё было более мягкое отношение, то вот рядом с Ромой она вообще не сдерживалась. Особенно после сближения с Полиной. Это было гадко, мерзко. Её закованный страх превращался в агрессию и выливался на тех, кто совсем не заслужил такого отношения. Но от этого ей становилось легче. И она не могла с собой ничего поделать. А ещё легче ей становилось, когда она обнимала Полину и утыкалась ей лицом в живот, чувствуя щекой грубую школьную форму. Вот, как сейчас. — Мне кажется, мама что-то подозревает. Полина вздохнула, будто прогоняя пропитанные желчью мысли и мягко провела ладонью по светлым спутанным волосам, прижимая Катю к себе. Она, в отличие от остальных, даже будучи инвалидом в глухом селе, пыталась ее защитить, нисколько не боясь пустых угроз Ромки. Не это ли настоящая любовь? Светлая, сильная… как в кино. А потом, после выпуска, они обязательно сбегут в большой сияющий город, где Кате не придется трястись по ухабам и застревать в вечно гнилых лужах на песчаной дороге. Если, конечно, как в любом хорошем фильме, их любви никто не помешает. — Почему ты так думаешь? Она что-то говорила? Или… Спрашивала? — И говорила, и спрашивала. Что, мол, мы дружим, как маленькие девочки. Косички друг другу заплетаем, за ручки держимся, что я у тебя на ночёвку оставалась. А мы уже взрослые и так вести себя не должны. Иначе люди начнут всякое думать… Мало мне что ли лишнего внимания… Несмотря на это, Лилия Павловна хорошо относилась к Полине. Девочка не ввязывалась ни в какие плохие истории, играла на скрипке, училась правда на четвёрки, но ведь не двоечница, а это главное. Возможно, свою роль играло то, что дедушка у Полины тоже был колясочником. Так что мать Кати доверяла ей, потому что у неё большой опыт взаимодействия с инвалидами. Но сравнивать Катю и Харитона казалось диким и неправильным. Старый, немного сумасшедший дед и молодая, красивая девушка. Одному считай по образу шло быть сидячим инвалидом, будто если бы он ходил, это наносило куда больше вреда окружающим. А с Катей это казалось неправильным и подлым. Она покрепче обняла Полину. Тёплую, мягкую, округлую, с длинными гладкими волосами, от которых всегда приятно пахло. С утончёнными, почти аристократичными манерами и высоким крикливым голосом, который многих раздражал. Катя уткнулась лицом в её грудь, закрыв глаза. Стало темно и мягко. Спокойно. Для Кати в этом не было никакого сексуального подтекста, а скорее что-то…родительское. Как напуганный маленький ребёнок тянется к матери, потому что рядом с ней вновь чувствует себя уютно. Ощущая её запах и чувствуя теплоту кожи, пусть и через ткань. — Она сказала, что ты хорошая, но какая-то странная девочка. И что мне лучше не оставаться с тобой наедине, — бурча в жилетку. Нахальной и дерзкой Кате здесь следовало бы встрепенуться и сказать, что никто не смеет указывать, что делать. Но рядом с Полиной она показывала свою другую сторону. Открывалась, как ракушка. Потому что за сучьей личностью скрывалась обычная девочка, пережившая пиздец. Который её сломал и перемолол. Как через мясорубку. Удивительно, но Полине говорили то же самое про Катю. Не дедушка, конечно, ему наоборот, Катя очень даже нравилась. И Катя и тот факт, что она спасала его единственную внучку от одиночества и невыносимой тоски, окружавшей со всех сторон непроходимым лесом. Он рад был видеть ее в гостях, разрешал оставаться ночевать, и никогда не лез к ним, позволяя в тишине и спокойствии… заниматься уроками. А еще он не уставал говорить, что за такими красотками, женихи наверняка штабелями укладываются. И сильнее чем Катю, был рад видеть, разве что Антона. Полина глубоко задумалась, плавно проводя ладонью по взъерошенным волосам Смирновой. Будто пыталась отогнать все зло и негатив, которые могли проникнуть в ее голову. А ведь ей в самый раз бы охнуть, ахнуть, возмутиться, и уйти хлопнув дверью, потому что «как это так, Катя, тебе не плевать на мнение окружающих?!». Тем более, что самой Полине по большей части было плевать. На оскорбления Ромки уж точно, хотя они и засели глубоко в памяти, не желая оттуда вылезать. Но на самом деле, рядом с Катей Полина перестала находиться в удобном, пусть и не самом приятном положении «девушки в беде». Ей никогда это по-настоящему не нравилось, но только так получалось добиться… какого-никакого внимания. Кто стал бы провожать ее домой, если б не страшный мрачный путь, на котором дикие собаки догрызают твои пятки? На это все велись. И Антон, и Ромка, и даже полудурок Бяша. А сама Полина привыкла к этой позиции и по-другому уже просто не могла. Пока однажды сама не вызвалась провести Катю до дома. А Катя в свою очередь заинтересовалась ей без всяких внешних угроз. Полюбила, зная, что не сможет исполнить ни одну из ее заветных мечт, или хотя бы защитить в случае чего. Это почему-то подкупало. И позволяло Морозовой так или иначе проявлять себя. — Ну ты чего? Это же еще ничего не значит. Может… она просто переживает, что пока мы с тобой косы плетем, все женихи в поселке разбегутся, — Полина чуть отстранилась и мягко улыбнулась, заглядывая в уставшие Катины глаза. — Может… если она увидит, что это не так, то перестанет тебя мучить? — А у тебя есть идея? — Катя проморгалась, будто ото сна и задрала голову. В её глазах было удивление и надежда. Из комнаты донеслось шуршание, а потом звук упавшего цветочного горшка. Он стукнулся о стол, потащив за собой тюль — кольца гардины звонко щёлкнулись друг о друга, на пол тяжело посыпались комья земли. Катя чертыхнулась, резко разворачиваясь, держась за колёса. — Аська, ну твою ж за ногу! Из комнаты, задрав хвост, выскочила кошка, но упала на пол. Полосатая, дворовая, осознав, что натворила и что хозяйка злится. Катя нашла её вместе с Полиной в начале октября. Тогда шёл дождь со снегом и облезлая кошка забралась на крышу заброшенного дома на окраине посёлка, что бы спрятаться от непогоды. Из-за шквального ветра неровно лежавшие сверху хлипкие доски сдвинулись, поехали вниз и придавили кошку. Катя услышала её мяуканье не первой. И это было не её дело. Мало ей своих проблем что ли? Ещё кошку драную какую-то спасать. Не помрёт же, точно кто-нибудь вытащит, а ей не по статусу таким заниматься. Но несмотря на все эти мысли она вернулась на следующий день к дому. Там было тихо. Но эта тишина её ничуть не успокоила. Это вообще не моё дело. — Алло, Полин? Какого чёрта я в это лезу? — Мне твоя… это… ну… помощь… нужна. Думаю, срочно. И что я потом с этой кошкой буду делать? — Я сама не смогу. Дура. Просто дура. Но почему-то она не могла просто забыть об этом и спокойно жить дальше, зная, что могла помочь и не спасла. Спустя несколько часов они уже вдвоём стояли перед жутким развалившимся домом, с покосившимся и упавшим забором, сорванной с петель калиткой и зияющими провалами окон. Одно из них вело на чердак с крыши веранды. Выбитые стёкла угрожающе смотрели на девушек острыми краями. — Не думала, что я это скажу. И ты пообещай держать это в секрете. Но может позовём кого-нибудь из парней на помощь? Выглядит опасно. Но Полина почему-то гордо всучила ей футляр от скрипки, развернулась и пошла к ближайшему обжитому участку, что бы попросить лестницу. Она ободрала коленки, порвала школьные колготки, измазала ботинки в грязи и чуть не оторвала себе клок волос. Надо было завязать их хотя бы тряпкой. И вот теперь Асиана жила у Кати уже четвёртый месяц. Хромала на одну ногу и падала на острых поворотах. А ещё любила Полину больше, чем Катю. И последнюю это злило. Зря она что ли доказывала свою человечность?! Но кошку она всё равно любила. И поэтому сейчас проехала мимо неё, не ударив за проступок, не замахнувшись и даже не накричав ещё больше. По мнению Кати это было высшей формой любви. Так что она просто поехала за тряпкой, что бы убрать землю с пола и реанимировать пострадавший цветок. — Так что за план у тебя? . . . — Антон! — Полина заулыбалась и чуть прибавила шаг. Она специально сегодня немного задержалась. Даже когда в расписании официально стояла отмена первого урока, и все с чистой совестью спали на полчаса дольше, Морозова приходила в школу к первому звонку, и если была такая возможность — убивала время в кабинете музыки, либо готовилась к теме будущего урока, засев на первом этаже возле раздевалки. Ей было так проще. Выходить из дома в одно и то же время, идти по тёмным улочкам, встречая одних и тех же соседей, идущих на работу либо в сторону ЖД станции. Это была ее зона комфорта — где просто, понятно, и даже тусклые фонари мигают лампочками по расписанию. Но сегодня она принесла в жертву не только свои слова о том, что с Антоном они всего лишь друзья. Ради Катиного спокойствия и безопасности их отношений… Это было не так уж и сложно. За пару минут до звонка весь 10В собрался на втором этаже у запертой двери класса. Так было всегда, когда в расписании отсутствовал первый урок — Лилия Павловна спешила с ключами с другого конца школы. Полина, вслушиваясь в стук ее каблуков по только вымытому полу, стояла за углом. И когда послышалась знакомая возня от оживившихся одноклассников, она буквально выбежала из своего укрытия и поспешила к Петрову. Специально практически у всех на глазах. — Тоша! Ну чего ты меня не подождал, а? — Полина остановилась в шаге от него. Кокетливо улыбнулась, убирая пряд волос за ухо. В глазах ее сияли предрассветные звезды, а в каждом движении чувствовалась небывалая легкость, словно подобное начало дня было для нее рутиной. Она обняла Антона одной рукой за шею, вынуждая хоть немного наклониться и тут же прижалась своими губами к его щеке. Потом посмотрела на него внимательно, и будто бы заметив на его коже след от несуществующей помады, вытерла его тыльной стороной ладони. Потому что в кино делали именно так и это выглядело просто бесподобно. — Чего ты такой серьезный? Ой, доброе утро, Лилия Павловна! — Чего.? Подожди… Что.? Это единственное, что смог вымолвить Антон. День как-то сразу не задался, он почти проспал, а за завтраком его снова тошнило. Из-за этого он перестал есть по утрам и мог запихнуть в себя что-нибудь только в школе, голод просыпался по дороге и на учёбу он приходил раздражительный и помятый. Почему-то чувство голода за последнее время стало сильнее. Он наедался всего на два-три часа, а потом его снова тянуло. И при этом часто тошнило. Антон списывал это на пубертатный период. На пубертатный период он списывал свои личные сны с горячим и влажным телом Ромы. И кошмары, где это тело растекалось болотной чёрной жижей прямо у него в объятиях. Та встреча с мужчиной с заячьей губой на удивление на него не повлияла — он просто сразу решил, придя домой, что обознался. Потому что такого правда не может быть. И зажил дальше, почти спокойно. А на счёт влюблённости в Рому… Антон так и не решил, что с ней делать. Не рассказывать же. Не поймёт. Сломает челюсть. И больше никогда не будет общаться. Нет, нам такое не надо. Но и игнорировать это становилось невозможно. Антону уже казалось, что Пятифан на самом деле всё понял, прочухал и именно поэтому с ним морозится. А сейчас он стоял в коридоре, где его поцеловала Морозова. На глазах у учительницы, одноклассников и его. Ромы. Антон не понял, что произошло, но почувствовал себя в эпицентре кораблекрушения. Он изогнул брови и открыл рот, что бы еще раз спросить, какого чёрта Полина делает? Нет, у этого точно должно быть объяснение. Они, конечно, почти поцеловались в былые времена, когда Антон за ней «ухаживал», до их откровенного разговора, когда Полина наконец поняла, приняла себя и вышла из шкафа перед Антоном. Он знал, что девочки между собой так делают — целуют друг друга в щёку, но это же… это тут вообще никак не приплеталось. Если бы Полина хотела, она бы смогла выразить свою дружескую привязанность иначе. Не на глазах у Лилии Павловны уж точно! Антон заметил, как Катя незаметно и быстро показала Полине большой палец, мол, ничего себе, вот это ты молодец! И с явной улыбкой. Его что, втянули в какой-то заговор, в котором он точно против участвовать?.. От потока мыслей его отвлёк грубый толчок в плечо. Рома. С момента, когда Сова явилась Роме первый раз, прошло чуть меньше месяца. И он думал, что уже никогда больше не сможет спать нормально. Что каждый его ебаный сон будет оборачиваться кошмаром, а если вдруг повезет, и заснуть удастся спокойно — его все равно будут мучать фантазии о Петрове. Красивые, несбыточные… До жути мерзкие и неправильные, если задуматься чуть глубже, но по правде говоря, думать глубже у него уже не было никаких сил. По сути, ему ведь было плевать, кто и что скажет, заметив эту его влюбленность. На общественное мнение Пятифану всегда было до фени, так и так после пропажи Бабурина виновником любого происшествия было принято в первую очередь считать его. Не то что бы безосновательно… Но проблемой было не это, а то, что свое собственное мнение так просто послать нахер не получалось. Роме было… стыдно влюбляться в Тошика. Стыдно и страшно, потому что Петров был одним из тех людей, на чье мнение ему было не начхать. И надеяться, что принятие или озвучивание чувств пойдет на пользу их дружбе, которая и так в последнее время больше походила на девчачью холодную войну… Было глупо. Вот Рома и мучался, находя спасение в коротких прогулках от школы до дома. Когда Морозова не мозолила глаза, Бяша был озадачен кучей домашки, а сам он находился в безопасности под светом тусклого солнца. Так что, когда сегодня утром Рома проснулся без скованных судорогой пальцев, без дрожи в руках и с сухой головой, он… Искренне поверил в то, что весь месяц январь был затянувшимся ночным кошмаром. Долгим, глупым и очень странным. Единственное, что давало понять реальность всех прошедших событий — глазастая пластиковая Волга. Без окон и дверей. Стоявшая на столе, четко под давним рисунком Тошика. Он смотрел на нее, не скрывая легкого сожаления. Но глубоко задумываться не стал. Спасибо, что хоть вообще проснулся. И ночь не стала для его настрадавшегося мозга новой ловушкой. Заряда бодрости от здорового сна хватило даже на то, что б не морозиться от Тохи с утра пораньше. Привычных высокопарных бесед он с ним конечно не заводил, но найдя на этаже подошел с конкретной целью — попросить готовую домашку. Что это, если не шаг навстречу тихому и спокойному «как у людей»? Спросить домашку, полюбопытствовать, как дома дела, потом, может, предложить сгонять вечером на железку — как в старые добрые, и в итоге… Смотреть на то, как Тоху облизывает Морозова. Рома сначала даже не осознал, что это блять только что было. Ведь «она моя лучшая подруга, не больше». Ведь, пусть и на лживую записку, Тошик сказал, что никогда его не бросит. Ведь не мог же Петров блять врать все это время. И не могло быть так, что все его мысли по поводу провальности этих ебаных чувств — правда. Он так и стоял, сжав тетрадку в руках, тупо пялясь на эту парочку, секунд пять точно. А потом, застывшие от удивления органы чувств и мыслительные процессы возобновили работу с новыми силами. — Странно, что ты себе на трассе девушку не ищешь, — он грубо пихнул Антона плечом, проходя между ним и Полиной. Потом дождался, пока Лилия Павловна откроет кабинет, и первым вошел в него, скидывая вещи на своем историческом законном месте. Внутри закипала злость вперемешку с обидой. Вопросов «чем же она лучше меня?» ясен хуй не возникало, но все равно обидно. До того, что лучше уж до конца дня сидеть одному, пока Игорек на больничном, чем становиться третьим лишним в чудесной новообразованной ячейке общества. Антон напрягся. Рома же тоже это увидел? Увидел, как Полина целует его в щёку. Вот же чёрт! Хотя… Ладно, Антон, чего ты так переживаешь на этот счёт? Ну увидел и увидел. Будто это как-то повлияет на взаимоотношения. Рома и так Полину недолюбливает. И считает, что между ними какие-то шуры-муры. А это просто подтвердит его догадки и его ещё сложнее будет переубедить в обратном. Но глобально же ничего не поменяется. Но что-то внутри толкало его срочно объясниться перед Ромой, сказать, что он не так всё понял и что между ними точно-точно ничего нет! Словно это было правильным и если он сейчас этого не сделает, то случится что-то плохое. — Так. Я знаю, что ты сделала это специально, Полина. Он смахнул со щеки призрачный след поцелуя, вытер костяшками, будто желая откреститься от происходящего. — Объяснишь зачем после уроков. Он сразу, прямо, чётко прошёл к Роме и остановился возле него, привычно смотря сверху-вниз, пропустив мимо ушей грубое «чё тебе?». — Ром, что с тобой происходит? Я переживаю. Ты не заболел? Звучало как-то неловко, совершенно по-идиотски, как блеянье козы. Лучше бы ничего не говорил. Просто прошёл и сел на другой конец класса, тем более, из-за парочки заболевших были свободные места. Потому что Рома очевидно был не в настроении с ним разговаривать. А уж тем более откровенничать и «Да, Антон, что-то мне нехорошо, температура… А, нет, это просто аллергия на Полину». «Или аллергия на Меня», — закончил Антон за выдуманного Рому в своей голове. А Рома даже подниматься со стула не стал. Он не смотрел на Антона, и как это уже часто было, не хотел с ним разговаривать. Даже не из-за злости или обиды на него, а просто потому что это давалось ему с большим трудом — разговаривать с Петровым так, будто все в порядке. Будто ему не снится тихая счастливая жизнь с ним где-нибудь подальше отсюда, будто не хочется назвать его лжецом из-за того, на что ему по правде должно быть глубоко наплевать. Будто не хочется как тогда, когда он заболел, просто ткнуться Тохе лбом в плечо и, наконец, выдохнуть, оставляя все проблемы и переживания там — за его спиной. Но так было нельзя. С ним надо было разговаривать, делать вид, что все нормально, из раза в раз выслушивать это участливое «с тобой все нормально?» и страдать от других проявлений его человечности. Пятифана вся эта ситуация начинала откровенно злить. Тем, что он был в ней бессилен и безоружен. От Тохи ведь даже откреститься было нельзя. И объяснить ему нормально, что происходит, было нельзя. Ничего блять нельзя со всем этим сделать. — Тох, прошвырнись где-нибудь подальше отсюда, а? — Рома коротко взглянул на него, не пытаясь скрыть смеси разочарования и обиды во взгляде. В конце концов, он ведь имел право злиться… Хотя бы потому, что Полина когда-то там ему нравилась. Ничего такого ведь в этом нет. — Тебе явно есть о ком беспокоиться, так что шурши давай, пока твою аллюру не смело еще к кому. Минута молчания. — Ладно, я тебя понял. Антон ещё не познал ту великую мудрость, что когда тебе говорят «уйди и оставь меня в покое» ни в коем случае нельзя уходить, надо наоборот, вцепиться в человека и вытащить из него то, что его беспокоит, поговорить, может даже снова разораться, но поговорить. Наконец выяснить. Но не уходить. Ни за что и никогда. Но Антон был просто подростком, которому впервые понравился мальчик. И он абсолютно не знал, как себя вести. Да он даже с Полиной не знал! Тык-мыкался там что-то, «а хочешь стать героиней моего комикса?». Смешно. Что уж говорить о Роме. Вот Антон и ушёл, правда на другой конец класса, на первую парту, оправдал это учительнице тем, что забыл дома свои постоянные очки, а эти на замену и в них он видит куда хуже. Оставил Рому одного, что бы тот успокоился, выдохнул и перебросился. А по итогу оставил его одного вариться в токсичном котле. Его же души. Так и хотелось сказать «да пошел ты», но Рома смолчал, сжимая в руке шариковую ручку. Он понимал, что находится в том состоянии, когда стоит совсем немного надавить и он расколется, просто потому что сил больше не осталось и не было никакого плана действий. Где-то в глубине души, Рома даже хотел, чтобы Тошик сел рядом, как в ни в чем не бывало, достал бы учебник, а потом посреди урока чирканул бы ему на огрызке тетрадного листа что-то вроде «поговорим после уроков?». И блять, тогда бы Рома молча кивнул ему, и сейчас не было бы так паршиво. Ведь выходило, что все в самом деле именно так, как он и думал. Морозова мутит с Тохой, а Тоха не друг, а лживый ублюдок. Лживый и бессердечный, потому что с легкостью меняет его на сиськи. И ладно бы это происходило впервые, но нет же! И с огромным сожалением, Рома понял, что остался совсем один. Не глобально конечно, а просто в рамках сегодняшнего дня. Бяша отлеживался с температурой дома, после неудачной попытки выследить лису-Алису, а Тоха… Тоха прошвыривался где-то далеко от него. И это было худшим продолжением дня, если вспомнить, как же классно он начинался. Проснулся живой и здоровый. А теперь вот снова стоял в мужском туалете, ошалело глядя на собственное отражение. Оно казалось каким-то не таким. Не тем, каким хотелось бы его видеть. И даже умывание холодной водой не помогало. В глазах все равно читалось вся та липкая муть, которая уже по самое горло скопилась внутри. Не отмыться, не отплеваться от нее. Рома тяжело вздохнул, вытер воду с лица краем футболки и лениво поковылял к запасному выходу чтобы перекурить. Один хер по физре у него железобетонная пятерка, позволить себе опоздание он мог. Конечно Антон был освобождён от физкультуры. Какой-то наглый и очевидно вредный хуй поставил два урока между математикой и обязательным русским, который пропускать за несколько месяцев до ЕГЭ было преступлением. Откосить теперь было почти невозможно. Антон и не пытался, но сидеть два урока на скамейке вечно запасных было скучно и грустно. На общество Ромы он и не рассчитывал. Тем более, ни в раздевалке, ни в зале его видно не было. Антон тяжело вздохнул, рассматривая повязку. Основной тяжёлый гипс уже сняли, но рука всё равно была жёстко зафиксирована. Надо поговорить с ним. Вязкий черный шепот, который внезапно стек по ушам, будто ворвавшись извне, из зала. Но Антон знал, что он только в его голове. Здравствуй раздвоение личности. Ну действительно, с кем ещё поговорить в этой глуши, только с умным человеком, а умный ты тут один. Благо Антон пока не до конца сошёл с ума и не отвечал своей второй звериной личности, которая почему-то очень точила зубы на Ромку. По крайней мере, вслух. Твоих советов ещё не хватало А разве совет плохой? Да нет, не плохой. Очень даже отличный. Только Антон уже наступал на эти грабли. И ни к чему хорошему эти разговоры не привели, они только по новой срались и всё шло по спирали. И вот до чего это довело. Поговорю я. Антон нашёл Рому под лестницей, рядом со входом подвал и к запасному выходу. — Че надо? — понятное дело, что Петров мог его из-под земли достать. Но учитывая, что солнечный Петров даже с официальным освобождением никуда не сваливал из спортивного зала, обнаружить его вот здесь — в месте, куда отличники ходить боятся, было странно. Тем более, там же вся такая распиздатая Морозова бегает… — Упускаешь фееричное зрелище. — Какое зрелище? Нет, Антон всё же был неисправим. Вот секунду назад вроде уверено подошёл, встал в стойку, широко поставил ноги, что бы выглядеть более уверенно, задрал подбородок, а теперь снова превратился в обычного школьника. И вся его альфа-самцовость исчезла, которой вроде только-только повеяло, раз он решил окончательно и безповоротно поговорить с Ромой. Уж лучше раз и навсегда разосраться, чем находиться вот в таком ебаном подвешенном состоянии, когда вы вроде и за одной партой, а вроде у вас тихая война и почти взаимное отторжение. Для Антона это было невыносимо. «Опять ведёшь себя как тряпка» Вместо ответа, Рома только закатил глаза и вытащил из кармана штанов измятую пачку. Подошел поближе к тяжелой металлической двери с зеленой наклейкой «выход», зажал одну сигарету в зубах и чиркнул спичкой. Хорошо даже, что Бяши сейчас не было. Добровольное разжижжение мозга было последним, что позволяло Пятифану чувствовать какой-никакой контроль над ситуацией и над самим собой. Долгая глубокая затяжка, вместо налаживания зрительного контакта. Хотя о каком контроле может идти речь, когда даже покурить спокойно нельзя? Хотел побыть немного один, не видя и не слыша никого. Собраться с мыслями и с желанием жить, но нет же. — Рома, давай поговорим. Я уже раза три пытался и это последний. Вот честно. Что с тобой происходит? Это уже не похоже на последствия Нового Года, месяц прошёл, в конце концов. Ты будто меня ненавидишь! Что я тебе такого сделал? Ты меня винишь во всём произошедшем? — Делать мне нехуй кроме как тебя винить, — он сложил руки на груди и стряхнул пепел прямо на кафельный пол, — А происходит со мной то, что ты, Тоха, решил будто можешь меня за дурака держать. То что сосешья с Морозовой у всех на глазах, хотя пиздел всегда, что якобы вы просто дружите. То что Оля лезет со своей помощью, когда ее никто об этом не просит. То что Бяша все мозги уже выжрал со своей девкой ряженой, которая между прочим от тебя привет передавала. Что это за ебаный цирк, а? Такой ты у нас идеальный, белый и пушистый, все тебе блять можно. Девки вешаются — жизнь удалась, а на друзей и забить можно. Удивительно, что тебе вообще не похуй. Он сам не заметил, как все это сказал. Хотел просто послать нахуй, но стоило только открыть рот, как оно все полезло. Слово за словом, вязкое, тягучее… И Рома понимал, что уже сказал много лишнего. Что наговорил то, чего вообще не хотел говорить. И поэтому стоял, буравя взглядом потрескавшуюся плитку, будто Антона тут и вовсе не было. Антон сжал переносицу пальцами. Ладно, а кто говорил, что будет легко? Захотелось снова, как утром, как все остальные разы просто развернуться и уйти, потому что Рома сейчас профессионально выносил ему мозг. А энергии, что бы противостоять этому не было. — Да я без понятия зачем она это сделала. Между нами ничего нет и не будет! Она вообще… — Антон запнулся, закусил язык. «Она вообще в Катю влюблена», — чуть не сдал такой важный секрет лучшей подруги. Но такой аргумент мигом бы перекрыл все карты Ромы по отношению к ней. Нет, таким козырем бессмысленно раскидываться. Тем более, тайна. Тем более, Рома может потом использовать против неё. Антон злился. Всё больше и больше. Его бесил Рома. И то, что он влюбился в такого импульсивного долбаёба, с которым всё не слава богу. Вот нахуй ему это было нужно? Не было забот, купила баба порося. — Какого ты вообще на ней помешался? Полина-Полина, Полина-Полина! А что, Роме можно, а ему нет? Он же честно пытался быть добрым, спокойным и понимающим. Гнев внутри поднимал ему голос, заставляя говорить на повышенных жёстких тонах. Про девочку какую-то ряженую Антон пропустил мимо ушей. Не до того сейчас было. Тут тема поважнее. — Мёдом намазано? Мешаю блять?! Вау. Каким он, оказывается, мог быть. Рома об этом уже как-то позабыл. О том что Тошик умеет повышать голос, подходить вот так неспеша, как ебучий хищник на охоте, когда его об этом, между прочим, не просили, а еще о том, что Тоха блядский двухметровый шкаф. И если он решит забить хуй на сохранение комфортной дистанции, то станет очень и очень неуютно. Рома снова затянулся, продолжая целенаправленно не смотреть на Антона. То, как он себя вел — бесило. Заставляло сильнее сжимать пальцы, переламывая сигарету пополам. Это он помешался на Полине? Было бы смешно, если б не было так грустно. Может, Пятифан и хотел бы помешаться на Полине. Только у него не получалось. — Это ты, Тоха, у нас на девках помешанный. «Без понятия зачем она это сделала»… Ага, как же, — он все-таки поднял взгляд на Петрова. Смотреть на него снизу-вверх было еще хуже, чем просто находиться буквально в его тени, — Что «она вообще»? «Она вообще на меня запала и проходу не дает, а еще мы встречаемся с шестого класса, и пошел-ка ты нахер, Ромка»! Это сказать хотел? Так это я и без тебя прекрасно знаю. Про ваши ахеренные высокие отношения. Еще че нового скажешь? — Ты ведешь себя как истеричка. Хотя нет, это вообще не новое. С Ромой что-то происходило. Его что-то ломало изнутри, корёжило, перемалывало, а он не знал, как с этим справиться. И другим тоже помочь не давал, орал сам, страдал, но всё равно держал всё в себе. И Антон, хотя искренне хотел помочь, не мог, а только попадал под раздачу. Его голос звучал хлёстко. Будто он только что отвесил Роме пощёчину. Антон был зол. По-настоящему. Потому что Рома, очевидно, сбавлять обороты не собирался. И они уже вышли на тропу войны, на дуэль, где накопилось и у одного, и у другого. — Я тебе сколько раз повторял? Она мне НЕ НРАВИТСЯ! Только ты блять слышишь не меня, а хуйню у себя в голове. Чё я тебе вообще объясняю... Ты для себя уже всё решил, упёрся лбом в стену и бьёшься, как баран. НЕ НРАВИТСЯ! НЕ НРАВИТСЯ! НЕ ЛЮБЛЮ! Мне в ухо тебе это проорать, что б запомнил уже?! Дебил контуженный. Рома всегда был уверен, что словами ну просто невозможно ранить так же сильно, как действиями. Потому что за словами ничего не стоит, это просто набор звуков, полная хуйня, которая может работать только в качестве усиления эффекта. Но оказалось, он ошибался. Он вообще не любил, когда люди рядом с ним кричали, или вот так, как Антон сейчас, орали. Все эти разговоры на повышенных тонах стояли у него поперек горла еще с детства. Ныть — пожалуйста, рыдать — на здоровье, шипеть как дикий зверь — вперед, почему нет. Но когда рядом с ним кричали, в мозгу что-то щелкало и хотелось как можно скорее это прекратить. Особенно, если кричали на него. Особенно, если это делал Антон. Тот самый, который не так давно, смог собрать его по кусочкам. А теперь нависал как ебанный чорт и каждое его слово было как точный удар железобетонной битой, по той самой свежей стенке, которая мало того, что сама по себе была хлипкая, так теперь еще и пошла трещинами. — Дебил так дебил. Похуй вообще, — смотреть в пол было приятнее, чем на Антона, — Как и на то, кто тебе там нравится. Веришь, нет? Мне поебать, Тох. Обидно только, что ты пиздаболом оказался. Кто ж тебе тогда нравится, а? Мне похуй, кто тебе нравится. И буквально следующим же предложением «Кто ж тебе тогда нравится, а?». И Роман Пятифанов очевидно не видел подвоха. Это даже заставило Антона усмехнуться. Зло и ядовито. Он чувствовал, что падает. Что он нырнул в море мазута и теперь не может плыть, потому что жидкость слишком плотная. Как в болоте. И просто медленно погружается вниз, а его с чавканьем засасывает грязь. Та самая, которая и подтолкнула его к тому, что бы найти Рому. Да нет, он даже не искал. Будто знал, что он здесь, сразу же пошёл к лестнице. Будто учуял. Нечто внутри него ликовало, бесилось, танцевало и высоко-высоко прыгало от радости, наконец дорвавшись до своего любимого лакомого кусочка. Глаза Антона блеснули золотым. Нет, блять, нет, возьми себя в руки. Антон слышал, как дрогнул голос Ромы. И сквозь пелену злости и уже сказанных слов увидел его. Заново, будто они только в эту секунду пересеклись. С опущенной головой и в бессильной злобе сжатыми кулаками. Такого же, как утром первого января. Только сейчас монстром была не Сова, а сам Антон. Это из-за него Рома был в таком состоянии. Стоило бы ужаснуться и убежать. Что бы ещё больше не навредить. Антон так и хотел сделать, но почувствовал, что ноги приросли к полу. Снова бежишь? Антон представил, что будет, если он сейчас развернется и уйдет. Полное фиаско. Выстрел в голову. Уже контрольный. И всё. И они больше никогда друг с другом не заговорят. Будь ситуация иной, он бы никогда не признался. Но они подошли к краю. Где дальше только конец. И терять, по сути, было уже нечего. Их дружба и так пошла под снос и как раньше не будет. Нет, Антон конечно себя накрутил. Но так уж он видел — для него произошла катастрофа. После которой терять ему было уже нечего. — Ты. Мне нравишься ты. Надеюсь, хоть это ты услышишь. И только после этого он развернулся, наконец собираясь уйти и оставить позади обломки чего-то прошлого, уже закончившегося, исписанную до полей страницу, за которой начиналась новая, белоснежная, как свежевыпавший январский снег.