Камень-бумага-"Бабочка"

Сколько уже прошло? Пара часов так точно. Два урока физры, потом русский, потом стандартный заход к Бяше на покурить. Потом короткий путь от его двухэтажки к своей. Когда-то казавшаяся тяжелой дверь подъезда. Лестничный пролет, один, потом второй. Обшитая входная дверь. Пустая квартира. Рома скинул верхнюю одежду, ботинки и сразу пошел к себе в комнату. Сразу уселся на кровать. Обнял колени руками и долго-долго пялился в пустоту, отказываясь верить в то, что он услышал. В то, что сказал ему Антон. Потому что это не могло быть правдой. Оживший сон или наоборот затянувшийся ночной кошмар. Сладкая лживая сказка. Провокация. Проверка. Галлюцинация. Что угодно, только не правда. Он ведь своими глазами видел, как Тоха с Полиной… А потом Антон еще орал на него, как на ребенка. И потом сказал… Вот это самое. «Мне нравишься ты». — Ну какого хуя блять ты тоже мне нравишься, ублюдок… — он спрятал голову в коленях и завалился на бок, рискуя упасть с края кровати, — Какого хуя, Антон, блять… Ненавижу…! Гнида… Он злился. На то что какие-то его жуткие мечты имели шанс воплотиться в жизнь. Потому что это было совсем не то, о чем он должен был мечтать. По правде… было бы лучше, если б Тошик в самом деле замутил с Полиной. Тогда не было бы настолько паршиво сейчас. Это же нечестно. Просто блять… нечестно. Не должно все было складываться вот так. Он не должен был нравиться Антону. А Антон не должен был… Не должен был говорить так искренне, с вызовом. Он должен был откровенно издеваться над ним, потому что Оля должна была подсунуть ему ебучую анкету, желая наладить мир во всем мире. Тоха должен был ненавидеть его, презирать, и жалеть о всех своих слишком активных проявлениях заботы. Тоха должен был посмеяться над ним и над этими ебаными чувствами. Должен был распиздеть всем подряд, что б у Ромы был повод его возненавидеть и отпиздеть от души за школой, ломая хрупкие кости. Что б по итогу оказалось, что Тоха — пиздабол и трепло. Запизделся, попутал берега и перешел дорогу не тому, кому надо. Что б Рома сам понял, что вся эта ебучая пидорская любовь — хуйня полная. Шальные мысли, навеянные скукой от жизни в богом забытом ублюдском селе. Ловушка от собственного мозга, мания, придуманная только что б не подохнуть от однотипности жизни. И тогда они бы окончательно разругались. Полина бы, наконец, поняла, кого потеряла, и замутила бы с ним. А Тоха оказался бы на своем законном месте опущенного жалкого лоха. Потому что так было бы правильно. Но эти мысли вызывали только новую порцию слез, потому что на самом деле, Рома ничего такого не хотел. Рома хотел съебать отсюда нахрен, вместе с Антоном. Хотел спрятаться от всего этого ужаса в его неуклюжих объятиях и навсегда забыть о пережитых кошмарах. Хотел не знать, как пахнет смесь машинного масла и крови. Хотел никогда не слышать Катиных криков. Не видеть ее, искаженное агонией лицо. Не слышать, как Полина называет его уголовником. Не терпеть отцовские удары и не пиздеть о том что он сдох, когда на самом деле мотал срок. Рома хотел бы остаться в том сне, где ему не страшно было любить Антона. Где он мог без стеснения позволить ему себя защитить. Где он мог поцеловать его, хотя бы теоретически, не испытывая к себе самому отвращения. Он хотел просто нормально жить. Чувствовать себя так же, как тогда у ментовки. Когда все ужасы остались за спиной Тошика, спасшего его жизнь. Красивого, светящегося изнутри. Который любил его и не ссал в этом признаться. . . . Антон сказал, что плохо себя чувствует и ушёл с занятий. Потому что находиться с Ромой в одном помещении было невыносимо. После того, что он сказал, просто вместе пойти в класс и сидеть, дыша одним воздухом? Нет, это было выше его сил. Тем более, его оры точно слышал кто-то ещё. Не хотелось случайно напороться на ненужные бесячие комментарии. Вот он и ушёл. Наверное, его пожалели и поэтому так просто отпустили. Рома. Рома. Рома. В голове был будто вакуум. Антон почти бесцельно брёл, держа рюкзак в здоровой руке, собирая полосами лямок снег за собой. Что он вообще наделал? В голову прилетел снежок. Антон от такого чертыхнулся, невольно мотнул головой и с раздражением повернулся. Никого не было. Блять. Он нахмурился и плюнул себе под ноги, хотя такое обычно замечали только за Ромой. Антон был слишком милым и воспитанным мальчиком, что бы позволять себе такое хамское поведение. Он пошёл дальше вперёд, матеря про себя детей. Новый снежок, который теперь ещё и за шиворот попал. Антона передёрнуло от ледяной растаявшей воды под воротником. Он повернулся уже резко, с инерцией, что бы вычислить и дать пизды. Но опять никого не было. Он положил рюкзак на снег и залез рукой под одежду, надеясь вытряхнуть оставшиеся кусочки льда, но большая часть уже растаяла и мерзко стекала по спине. Раздался громкий и отчётливый смешок. Антон повернул голову и получил снежком прямо в лицо. — Двухочковый! Снег рассыпался и залепил линзы. — Да ну какого хуя?! — А что такого то?! Уже и поиграть нельзя? Грубиян. Сразу с матами. — Слушай, я без понятия, что тебе от меня надо, но я сейчас не в настроении ни с кем общаться, а уж тем более играть в снежки. — Да ну? Даже со мной? Антон снял очки и стряхнул с них снег. Растёр стёкла пальцами. Через водные разводы и капли он увидел Алису. В полуметре от себя. Со скрещенными за спиной руками и наклонённой головой, повёрнутой одним ухом в сторону него. Она очевидно ждала его реакции. Сощурила золотые глаза. — Антошка! Антошка! Пойдём копать карто-о-ошку! Она закачалась корпусом. — Тили-Тили! Трррали-вали! — вскинула руками, будто захотела сама себе поаплодировать. — Это мы не пррроходили! Это нам не зззадавали! Парам-пам-пам! В застывшее и окаменевшее лицо Антона снова прилетел снежок, когда маленькая песенка закончилась. Он только отплюнул то, что попало на губы. — Ну ты чего застыл, как статуя? Призрака что ли увидел? — Почти… Алис… это правда ты?.. — Нет, Папа Римский. Конечно я, кто же ещё?! Я такая единственная и неповторимая вообще-то. Антон ничего не сказал. Он снял снова только отчищенные и снова пострадавшие очки, сделал шаг и крепко обнял девушку одной рукой. — Где ты была? Почему ты исчезла? Я… я скучал по тебе, Алис. — Какой ты милый, Тошик. Ну совсем не изменился. Думала, общение с Пятифановым тебе на пользу пойдёт, а ты так нежными сливками и остался. Алиса хохотнула и приобняла Антона в ответ, а потом отстранилась. — Нет, не пошёл мне Рома на пользу. Вообще. Антон потупил взгляд. Взметнувшаяся вдруг от встречи со старой подругой радость исчезла. И он снова вернулся в то состояние, из которого его выбил брошенный в лицо снежок. — Ты чего такой грустный? Огурец жевал не вкусный? С горькой попкой попался? Антон искренне улыбнулся, но получилось всё равно как-то вымученно. — Я рад, что снова встретил тебя. Но мы разругались с Ромой, думаю, навсегда, а ты вот о нём напомнила зря. — Ну я ж говорю, совсем не изменился, — она схватила его за щёку и потрепала. — Даром что вымахал позорной башней. — То есть дозорной? — Можно и так сказать. Алиса вздохнула и поправила пушистый капюшон шикарной шубы. Какой-то отголосок девяностых. — Тебе сейчас нельзя ссориться с Ромой. — Ты пришла меня жизни учить что ли? — Нет, я пришла тебе помочь. Твой Рома в опасности. — Не называй его моим! Алиса закатила глаза и скрестила руки на груди. — Антон, выключи сейчас пубертатного подростка в себе и будь мужчиной! — она резко вскинула руку и прижала к его шее указательный палец, так, будто это был маленький нож. — Я говорила тебе. Пока ты со мной, тебя никто не тронет. Это и сейчас правда. Я всегда была и буду на твоей стороне. В первую очередь, конечно, на своей. Но на твоей — во вторую. Ты многого не знаешь. Я бы сказала, ты не знаешь вообще ничего. И я здесь, что бы помочь тебе. Я знаю, что произошло первого января. Антон откинул очки в мягкий сугроб и жёстко схватил её за кисть. Будто боясь, что пока он будет надевать их на нос, девушка-лиса сбежит. — Как ты с этим связана?! — Ой, страшно-боюсь! А-а-а-а, помогите, убивают-насилу-ю-ю-ют!!! — она кричала со смехом. Легко выдернула руку. — Ты так говоришь, будто с нашей Совушкой не знаком. — Алиса! Ты же сама сказала, что на моей стороне. Пожалуйста, просто расскажи мне всё. Если это касается безопасности Ромы, я должен знать. — Как мы сразу запели, мой дорогой Зайчик, — она передёрнула плечами. А Антона просто передёрнуло. — Антон, ты нам нужен. А мы нужны тебе. Ты можешь сколько угодно бегать и пытаться приклеить обратно свою маску обычного милого мальчика. Ты же сам знаешь, что не такой, как остальные. Нам плохо без тебя. А с тобой будет хорошо. И тебе с нами будет хорошо. Только ты упрямый очень. Уговоры, подарки, ничего на тебе не действует. Вот они и решили сыграть по-плохому. Не получится с Ромой, они обратно на Олю перейдут. Потом на Полину. На маму твою. Убьют всех, пока ты сам не убьёшь. И не примешь свою сущность. Она говорила всё это ничуть не изменившимся голосом. Весёлым и задорным. Таким же, с каким она кидала в него снежок. — Ты…что… — Но не переживай, АНТОШИК! Думаешь, стала бы я тебе это рассказывать? Я тоже хочу, что бы ты остался с нами. И ты сам к этому придёшь, только очень не скоро. А они вишь какие нетерпеливые! Им нужен Зайчик. А мне нужен ты. И если Рома умрёт, ты собой уже не будешь. Нет-нет, ты и так, и так человеком быть перестанешь, но звери же они тоже разные бывают! Вон, видел же что с Волчиком произошло? Он теперь того… Пришибленный. А всё потому что тоже торопились, и, считай, не добровольно. В общем, они просто-напросто тебя шантажируют. И Рома только первый рычаг давления. Пока основной. — Она специально разжала когти… — Что? — Когда я кинул снежок, она на меня посмотрела и разжала когти, что бы Рома упал. Я тогда ещё подумал: «Странно, что просто от какого-то снежка»… — И ты прыгнул за ним. Да, я знаю. — Я просто хочу спокойную обычную жизнь, Алис. Зачем это всё? Зачем Я? Зачем Рома? Мне это не нужно. Я не хочу в эту вашу звериную Небыляндию. «Только себе сказки не рассказывай» Антон снова почувствовал себя так, будто он летит, или нет, свободно падает. От этого захватило дух. И неясно, в хорошем или плохом смысле. — Антон, пойми одну вещь. Ты не должен потерять свою человечность. Но. Пока ты человек — Рому ты защитить не сможешь. Просто не по силам. Это выбор. И мы будем всячески давить на тебя, что бы ты сорвался. Я рассказываю это тебе, потому что ты мой друг. Но в данный момент я не на твоей стороне. Я на своей. Предупреждён — вооружен. — Алис… — Тшшш! Она закрыла ему глаза руками. Антона вдруг окунуло в кромешную тьму. Ему показалось, что он потерял сознание. Зажмурился и, как ему показалось, открыл глаза. Но увидел он не улицу и Алису, а комнату Ромки. Со странного ракурса — на первом плане был край стола, так, будто Антон плашмя лежал на нём. Повернуть голову не получалось, только перевести взгляд. Фары на игрушечной машинке блеснули золотым. Рому он сначала услышал и только потом смог разглядеть. Настолько маленьким и ничтожным был свернувшийся на кровати комочек, больше напоминавший сваленное одеяло. Только одеяла не плачут и не называют Антона гнидой. — Беги к нему. Прямо сейчас. Антон не дышал всё это время. И когда его выкинуло обратно в реальность, он судорожно втянул воздух и закашлялся, согнувшись, едва не упав. Он опёрся рукой о колено, сглотнул, поднял очки и распрямился. От Алисы остался только запах еловых шишек. Но Антон уже бежал по направлению к дому Ромы, не почувствовав даже его. Он бежал быстро, но недолго. В лёгкие словно забилось кристаллики льда, расцарапывая глотку и он остановился. Да, вот это он конечно стартанул. На эмоциях, на адреналине, вперёд, быстрее, как ветер! Антон опёрся рукой о колено, что бы отдышаться. А когда распрямился, оглянулся и с удивлением обнаружил, что он преодолел больше половины немаленького пути. Антон даже немного потерялся в окрестностях. И во времени тоже. Ведь с Алисой он встретился, когда слинял из школы после второго урока. А попавшаяся на глаза стайка младшеклассников говорила о том, что занятия уже закончились, значит, время подошло уже как минимум к обеду. Странно это, но Петров не заострял на этом внимания, были вещи поважнее. До дома Ромы он добрался быстро, широкими и уверенными шагами, но уже не переходя на бег. Успокоился, дышал ровно и глубоко. Он остановился у двери в подъезд. Знакомой, тяжёлой, тучной. Дрогнул. Засомневался. Что вообще творит? Зачем сюда пришёл? Что бы что? Снова признаться ему в любви? И что бы Рома ему в придачу к руке сломал ещё и челюсть? Но эти сомнения померкли, стоило только вспомнить сжавшийся на кровати всхлипывающий комочек. Скулящий по нему, по Антону. Рома сейчас был в таком же состоянии, как тогда, утром после Нового года. И снова из-за него. Сердце неприятно сжалось. Антон закусил губу. Неужели у него правда есть шанс на взаимность? И ему это всё не привидилось… Не прислышалось. Пожалуй, если бы не ощущение, что Рома в опасности, он бы отступил. Отпустил ручку двери, прижал ладонь к груди и отошёл назад, спиной. Но он покрепче навалился и проник в подъезд. Один лестничный пролёт. Второй. И дверь, перед которой он уже не колебался. Потому что всё сомнение осталось там, на улице. Если и был шанс повернуть назад, то он был на пороге дома. А на пороге квартиры Ромы осталась только уверенность, зажатая в кулаке и челюсти. На самом деле Антону тоже было страшно. У него внутри вообще поднялся такой ураган чувств, что он почувствовал, как сводит кишки от адреналина. Он нажал на кнопку звонка. Вспомнил, что работает через раз. И, что бы не дать себе возможность струсить, сразу жёстко и громко постучался. БУЦ БУЦ — Рома! Это я! — он не был уверен, что Пятифанов его услышит, но всё равно решил добавить. БУЦ БУЦ БУЦ Сначала трель звонка, потом громкие удары в дверь. Лет десять назад, Пятифан искренне бы испугался и побежал бы скорее прятаться под кровать, потому что нормальные люди звонят один раз, а потом тихо-мирно ждут, когда им откроют, а если не открывают, то молча уходят. Но Роме давно уже было не семь. И пугаться незнакомцев с улицы ему было попросту нельзя. Да и к тому же… Это было как раз таки не страшно. Ломятся в дверь? Рома откроет и вломит ломящимся. С этим все просто. Потому что понятно. Он поднялся, и на ходу вытирая лицо, вышел в коридор. Услышал голос Антона из-за двери и замер. Было не так много причин, по которым Тошик мог вот так без предупреждения прийти. А причин, по которым он мог орать, как резанный и издеваться над кнопкой звонка было еще меньше. И вот теперь страх влез ему под кожу, заставляя застыть посреди коридора и тупо пялиться на дверь. Потому что это не было понятным. Разве не этого он хотел? Чтобы Антон пришел и все просто стало… хорошо. Только… Не мог же Антон прийти, тем более после того, что было на физре. Вернее, вместо нее. «Ты. Мне нравишься ты» Но он ведь ничего не ответил. Тогда за каким хуем Петров притащился к нему? Понадобилось несколько секунд на то, что б Рома вспомнил, что помимо его ебаных чувств, в мире существуют и другие вещи. Может Тоху там внатуре ножом режут, а он стоит как дурак и смотрит на дверь… — Че орешь? — он быстро повернул замок, не давая себе возможности передумать. Потянул на себя дверь и отошел вглубь коридора, стараясь не смотреть на Антона. Во-первых, потому что его мозг точно не выдержал бы лицезрения еще одной жертвы маньяка. А во-вторых… Потому что стремно было. Антон ворвался в квартиру, как метель. Только Рома чуть приоткрыл дверь, как он сам схватился за край и потянул к себе, будто боясь, что Рома сейчас передумает. Считай, сам себе открыл, буквально выдернул ручку из пальцев Ромы. Он вошёл сам, без приглашения, оттеснив хозяина квартиры. Ну как хозяина. Скорее жильца по праву родства. С последнего визита тут ничего не поменялось. Хотя нет. У Ромы были красные опухшие веки и слипшиеся нижние ресницы. Антон знал, видел, что он плакал. И лицом к лицу сталкивался с этим не впервые. Но это всё равно разбивало ему сердце. Он запер за собой дверь, всё так же молча, не говоря ни слова. — Зачем пришел? Прятаться от Антона было некуда, тем более, что он ворвался сюда как к себе домой и против его упорства Рома был бессилен. Чего греха таить, Рома в целом сейчас был бессилен. Слишком уж его выбило из колеи признание Антона. И если раньше он хотя бы пытался гнать на всех скоростях мощным тепловозом по рельсам своей жизни, притворяясь, что все хорошо, то сейчас он валялся на земле сошедшим с рельс вагоном и просто ждал, когда его спасут. Потому что все было уже слишком плохо. Антон хотел сперва взять Рому за плечо, по-братски, как обычно, что бы точно убедиться, что с ним всё в порядке. Ущипнуть, сжать, что бы для себя осознать — он здесь, рядом, живой и здоровый. Но он очень хотел, что бы Рома смотрел на него, не отводил взгляд, не прятал свои красные глаза. Рука будто сама потянулась к нему. Согнутый палец нежно и от этого режуще прошёлся по щеке, будоража нервные рецепторы. Антон ощутил щетину на изгибе скулы. Ещё мягкую и не окрепшую, но чётко дающую понять, что перед ним мужчина. Смотреть на Антона не хотелось, но не смотреть не получалось, хотя желание уйти в свою комнату и позволить Петрову хозяйничать, что угодно делать, только не терроризировать его этими вот, непонятными прикосновениями, было огромным. От них так и веяло чем-то, за что ломают пальцы… Еще и пялился так… Ему бы вмазать, что б вел себя как подобает. Но Рома поймал себя на иной, совершенно незнакомой мысли. Руки у Тошика холодные. Без перчаток, наверное, опять ходил. Антон наконец очнулся, открыл рот, что бы сказать, как-то оправдаться за это действие. Но в комнате раздался грохот и дребезжание стекла, выдержавшего удар. Шелест крыльев. Петров резко дёрнулся, схватил Рому за руку и откинул назад, к себе за спину, а сам влетел в проём комнаты. Рома успел заметить, как сочная листва подернулась ярко-оранжевым светом закатного солнца. Как это бывает в самый разгар лета, в чаще леса. Солнечные лучи буквально пробиваются сквозь кроны деревьев, и мощными потоками света озаряют землю. Обычно это было очень красиво. Но сейчас Рома напрягся, прекрасно понимая, что в его квартире нет никакого летнего закатного солнца. Такие глаза он уже видел. То ли во сне, то ли на яву, хрен его разберет. И ничем хорошим это не кончалось. Так что, когда Антон рванул в комнату, Пятифан в самом деле испугался. И Антона, и того, за чем он мог бы побежать. Но этот страх, в отличие от других, которые не давали ему нормально жить, получалось контролировать. Он был не паническим, не парализующим, а просто… Очень сильным. От него буквально сносило башню. Антон тяжело замычал, закрывая лицо рукой. Никого и ничего. Показалось что ли? Да что за бред… Никого нет. Никакой Совы. Роме ничего не угрожает. Всё в порядке. Успокойся. Дыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Прости. Я тебя напугал? К нему повернулся уже знакомый Тошик. Без бешеных глаз и снова умеющий говорить. Он виновато улыбнулся, как собака, которая тайно погрызла тапки, а теперь сама же их и притащила обратно. — Мне показалось, что ты в опасности. Поэтому я и примчался сюда. На пальцах ещё осталось фантомное ощущение чужой мягкой кожи и колкой щетины. — Нет, Тох, ты меня просто потревожил, — Рома прислонился спиной к входной двери и опустил взгляд, скрещивая руки на груди, — И я сам могу себя защитить, ясно? Это… Ты только за этим пришел? Антон усмехнулся. Без злобы и издевательств. Просто ему показалось это немного забавным. Может. Конечно может. Без иронии. Это же сам Роман Пятифанов. Гроза школы и дворовых собак, которым он любил отвешивать поджопники. — Нет, не за этим. Антон ощутил себя неловко. То, с какой уверенностью он сюда примчался, как был готов убить за Рому, как был готов ему всё рассказать… или не был готов? Основной его мотивацией прилететь сюда было то, что Рома в опасности. Но, оказалось, что всё в порядке. И здесь он больше не нужен. Какая-то часть Антона снова захотела слиться, сбежать, уйти. Но даже если так… Рома закрыл собой входную дверь. А так грубо отпихнуть его во второй раз сил уже не было. Так что перед трусливым побегом от проблем возникло ещё одно препятствие. Да и не побежит он никуда. Хватит. Набегался уже. Или выяснить всё сейчас, или никогда. «Он в слезах и соплях ныл твоё имя и говорил, что ты ему нравишься. Какие ещё доказательства тебе нужны?» Да-да. Трусишка зайка серенький. — Я за ответом пришёл. Что мы будем делать дальше? Понятно же, что делать вид, мол, ничего не случилось не получится. Как минимум, у меня. Ты слышал, что я тебе сказал, — не вопрос, а утверждение из уст Антона. Он и так знал, каков ответ Ромы. Но ему было нужно, что бы он это признал. И для него, и для самого себя. И сказал словами через рот, что на самом деле у них всё взаимно. И, кажется, Антон был готов немного надавить, если понадобится. Не без помощи тьмы внутри него, конечно. А Пятифан другого и не ждал. Он вообще ничего не ждал, но зная Антона, был уверен — просто так ради спасения он не прибежит. Тем более никакой опасности и не было, она вот только сейчас померещилась, то ли Тохе, то ли ему, то ли обоим. А теперь все было хорошо, все было нормально, все было в порядке. И Антон должен был объяснить, за каким хуем явился, а потом применив все свое ебучее обаяние, добиться желаемого. Потому что по-другому никогда не происходило. Блять, да на самом деле, даже к этому пояснению Рома был готов. Едва ли не ждал его, прекрасно понимая, что избежать не выйдет. Но его все равно будто с силой ткнули ебучим дрыном прямо в солнечное сплетение, выбивая из легких воздух и заставляя согнуться пополам. Рома вздохнул и медленно съехал по двери вниз. Просто потому что устал, а если уж совсем честно — заебался. — За каким нахуй ответом, Тох? Да, я слышал, что ты мне сказал. И че теперь? Ждешь, что я челюсть тебе сломаю? Ну жди, хуле. — он опустил голову, зарываясь пальцами в волосы. Почему это было настолько тяжело? Почему ему проще было умереть, чем сказать сейчас Антону то, что не так давно он шептал в комнате сам себе? — Ломать не буду, если не выкупил до сих пор. Антон растерялся. Он, конечно, видел не своими глазами, в каком Рома состоянии, но ведь то он был наедине с собой. А сейчас он ждал, что тот вздыбится, как ёж, начнёт фырчать, брыкаться, агрессировать. Словом, защищаться, нападая. Как Рома делал это всегда, если кто-то подходил непозволительно близко. И затрагивал то, что затрагивать было нельзя. Антон будто переместился в то утро. Когда Рома точно так же начал сползать вниз. Антон и сам поймал себя та том, что напряжён и собран так, будто готов к драке. К скандалу. И к тому, что Рома правда бы сломал ему челюсть. Подготовился к нападению в качестве защиты. Дурак блин. Антон расслабил и распрямил до того зажатые пальцы. Подошёл, неторопливо, мягко, без войны, и опустился на колени рядом с Ромой. Взглянул на него скорее не с нежностью, а с сочувствием, согнулся и поцеловал его в тыльную сторону ладони. Одну из тех, которой он закрывал голову, вцепившись в волосы. И упёрся в ту же костяшку переносицей, положив голову поверх рук, опираясь на сжавшийся комочек у двери. — Ты мне почти каждую ночь снишься. Рука непроизвольно дернулась. Вероятно, Рома в самом деле мог бы сейчас сломать Антону челюсть. И даже не то что бы случайно, а вполне намеренно, потому что руки целовать — совсем уж по-пидорски, и никакого оправдания этому нет. Просто… Расстояние уебанское. Не ударить нормально. Да и сил на это по правде говоря нет, тем более Тоха тут же его обезоружил — устроил свою головешку на его руках, лишая возможности нормально сопротивляться всей этой херне. А внутри все будто закипело, забурлило так паршиво, словно его живьем отваривали для супа. Где-то в легких зацвели шипастые колючие растения. Начали обдирать внутренности, заставляя их болеть и кровоточить. Дрожать, как в ураган и ныть. Что-то ломалось, безвозвратно рушилось, превращалось в самые настоящие руины, что уже никакая реставрация не спасет. Никакие опоры и подпорки не удержат. Ничего не поможет. Хотелось выть от боли и тяжести этого ебучего момента. Потому что его не промотать, не пропустить, никак не проигнорировать. Только проживать, сжимая пальцами волосы и мечтать о том, что б жизнь можно было склеивать как кино. Вот ты сидишь, разбитый, изнеможденный и уставший. А вот прошла всего секунда, и у тебя уже все по-настоящему хорошо. Ничто не трескается и не горит адским пламенем. Этого переходного момента просто нет, потому что он никому не нужен. И Роме он в хер не уперся, но он давно уже понял, что не в фильме. И до Брюса Уиллиса ему как до луны пешком. — Ты мне тоже… Но это нихуя не значит. — Правда? — Антон буркнул, мурлыкнул, закрыв глаза. И всё так же оставив голову на Роме, несмотря на его непроизвольный дерг. — Нет блять, вру. Почему-то ему было хорошо. Вот так сидеть рядом с Ромой и чувствовать его кожу лбом и носом. Вдыхать запах волос. Это ощущалось как что-то правильное и логичное. Комфортное для души и для тела. Хотелось остаться так. Но был нюанс. — Ты ведь понимаешь, что я не могу с тобой дружить, как раньше? Это обман и меня, и тебя. В любом случае, Ром, я не могу тебя ни к чему принудить. Если хочешь… я просто сейчас уйду. Станем просто одноклассниками. Через полгода я отсюда уеду и всё это станет воспоминанием. Просто, просто… а на самом деле всё нихера не просто. И как же все-таки тонко Тоха умел все портить. Может даже не специально, но профессионально до блеска. Вырос из доходяги в эту вот ебучую шпалу с глазами цвета лета, спокойным мягким голосом и пушистыми волосами. Защищал, гнида, когда его об этом не просили, обрекая Рому на вечные муки из-за необходимости эту самую защиту чувствовать, потому что стало ясно, что без нее никуда. Пусть и во сне, но блять показал, как бывает хорошо и спокойно жить. Влюбил в себя, паскуда, а теперь вот заливает всю эту херь… «Ты ведь понимаешь… Я не могу… Хочешь, я уйду…». Только Рома не хотел, что б Антон ушел. И точно так же он не хотел, что б Петров оставался, потому что с каждой секундой ему становилось все тяжелее и тяжелее. От понимания всего этого пиздеца, безвыходности ситуации и ее важности. Потому что решать нужно было сейчас. И все либо станет как раньше, что в принципе невозможно, либо… Хер его знает как. Сейчас казалось, что правильного выбора просто не существует. Что так или иначе, дальше будет становиться только хуже. Еще страшнее, еще больнее, еще невыносимее. — Уезжай, Тох. — потому что так было правильно. Потому что нехуй солнечному Петрову гнить в этой дыре. Здесь ему не место, здесь он даже за все эти годы не смог стать по-настоящему своим, и как бы ебано ни было это признавать, но именно после его появления в жизни Ромы все пошло по пизде. И если ему это как минимум было привычно, то Тошик… Он другое дело. Он должен был Жить, а не выживать во всей этой кромешной мути. — Проваливай нахер.