Камень-бумага-"Бабочка"

— Уезжай, Тох. — потому что так было правильно. Потому что нехуй солнечному Петрову гнить в этой дыре. Здесь ему не место, здесь он даже за все эти годы не смог стать по-настоящему своим, и как бы ебано ни было это признавать, но именно после его появления, в жизни Ромы все пошло по пизде. И если ему это как минимум было привычно, то Тошик… Он другое дело. Он должен был Жить, а не выживать во всей этой кромешной мути. — Проваливай нахер. Рома окончательно потерялся в пучине своих мыслей. Утонул, умер, разбился. Антон почувствовал, как его сердце упало. Куда-то глубоко, в самую бездну его души. Замолчало, заглохло и ушло в штопор. Что бы потом расправить крылья и взмыть вместе со стаей бабочек. — …Только вместе со мной. Один ты сгинешь еще на полпути. Антон чувствовал пульс в висках. То, как щёки и ладонь становятся горячее, от разогнавшейся крови. Не видел, но предполагал, что у него расширились зрачки. Он его поцеловал. Просто молча взял, убрал сначала одну руку, закрывающую лицо, потом вторую, зажал ладони Ромы вместе, чтобы точно не помешал, изогнулся и поцеловал. Прямо в губы. Они были такими же мягкими, как во сне. Пухлые, большие, приятные даже просто на ощупь. Антон судорожно выдохнул носом, чувствуя, как колется щетинка над губой. Вот. Этого во снах не было. Это была реальность. И от этого у него снесло крышу. Он не умел целоваться. Абсолютно. Не научился. Это была не крутая сцена из сериалов, где всё идет как запланировано и красиво. Антон честно старался, но получилось у него… Не получилось. Он пытался двигать губами, «щипать», будто пытаясь поймать тающий пломбир на кончике мороженого, при том, что у него чувствительные зубы и ни в коем случае нельзя чтобы холод их коснулся. Он перемазал Рому в своих слюнях, в своей любви. Отстранился. И рассмеялся. С облегчением, громко, опустив голову. Но счастливо. И солнечно. Так, как он умел. А Рома ничего не понял. Это вообще было его перманентное состояние по жизни — не понимать, что за хуйня сейчас происходит и как себя в ней вести. Он инстинктивно напрягся, не позволяя Тохе обращаться с собой как плюшевой игрушкой, которую можно вертеть как душе угодно, но… он не был до конца уверен в том, действительно ли хочет сопротивляться. Ему ведь было так уютно и комфортно в этом своем коконе. Спрятавшись от всех и от себя самого, он легко просидел бы так до возвращения матери. Но это было глупо и слишком по-детски, так что ему в самом деле нужна была помощь, чтобы выйти из этого положения и снова попытаться быть человеком, а не ебаной размазней. Но Антону следовало остановиться. Рома запаниковал, даже дернулся пару раз, будто Петров не целовать его собрался, а убивать. И честно говоря, это по всем параметрам скорее походило на преступление, а не на поцелуй. Рома уже целовался пару раз. В попытках влезть хоть в какие-то отношения после неудачи с Морозовой. С девчонкой из параллели. И прошлым летом еще с одной — приехала к родственникам на каникулы, чья-то троюродная родственница. Оба этих раза Роме не понравились и он не горел желанием повторять этот опыт. Но по сравнению с тем, что вытворял Петров, те разы были очень даже ничего. — Блять, ты какого хуя вытворяешь, а?! — осознав, что же все-таки произошло, Пятифан снова дернулся, только теперь с конкретной целью — высвободить руки и сломать Антону нос. Потому что ладно все эти разговоры, но блять целоваться… Спасибо хоть дома, где никто не увидит. Одну руку удалось освободить и Рома тут же вытер чужие слюни со своего лица. Хотел двинуть Тохе. Но Антона спас его собственный смех. И язык фактов, которым Петров никогда не пренебрегал. — Прости. Это было ужасно. — Это было отвратительно, никогда больше блять так не делай, уяснил?! — Рома смотрел на него сердито, не скрывая легкого отвращения. Но его взгляд стал мягче в ту же секунду, как он распознал в своих ощущениях что-то до боли похожее на интерес. Вот сейчас все было плохо. Но… Но во сне он же именно этого и хотел. Антон всё так же давил виноватую лыбу. И хоть их первый поцелуй получился ужасным, он был счастлив. Его катало на аттракционе подростковых гормонов, как на американских горках. То блевать хочется, то орёшь от восторга. Он его правда поцеловал. На полу прихожей, у старого коврика, покрытого пылью и землёй, которую притащили в дом вместе с талым снегом. Она сперва стала грязью, которую вытерли с пола, а на коврике высохла и превратилась в колючие камешки. Возле стойки с зимними ботинками и летними ромиными кроссовками. За ней валялся какой-то носок и новогодняя открытка, наверное, отвалившаяся от зеркала, к которому её приклеили. Скользко-гладкий выкрашенный коричневой краской пол, старая советская «прихожка», из которой торчали куртки, спутанные нитки, сверху коробки и одинокая лампочка вместо люстры. Рома в своих домашних трениках, а Антон, уже сопревший, в зимнем пуховике и шапке. И вот в этой атмосфере произошёл их первый поцелуй. Никаких закатов и долгих признаний в любви. На самом деле, так было даже лучше. Это ощущалось по-родному. По-реальному. Без сказок и фантазий. Антон с широкой улыбкой наконец разделся и кинул верхнюю одежду на пол, так, похер. Пересел на бок и стянул ботинки. Явно говоря, что уходить он никуда больше не собирается. — А обнять можно? — щенячьи глазки. Тоха улыбался. Нет, по настоящему лыбился этой своей сияющей улыбкой. А Роме хотелось куда-нибудь исчезнуть, не чувствовать ничего и никогда, лишь бы не ныло так сильно где-то в области ребер. Будто Антон не поцеловал его, а втащил арматурой, переламывая кости. И теперь они неприятно упирались в легкое, готовые его проткнуть, стоит только чуть шевельнуться. Но болью это назвать не получалось. Больше походило на раздражение или аллергию. Хотелось почесать собственные внутренности, чтобы они не зудели так сильно. Что это вообще было? Почему Антон прибежал к нему? Почему говорил так, будто не терся с Полиной, прилипшей к нему как грязь к подошве? Почему он никуда не ушел? Как Рома смог позволить себе не прогнать его, а признаться в том, что хочет уехать вместе с ним? Первая волна осознания прошла тихо и совсем незаметно. Пятифан просто поддался ситуации и собственным желаниям, а теперь его выбросило на каменистый берег, полный острых и жестких последствий, мощным приливом. Тоха улыбался. Светло и искренне. Несмотря на то, что вокруг царил ебейший мрак, беспросветный и непроглядный. Улыбался как первые лучи летнего солнца, которые приходят в середине мая, и не просто светят, а по-настоящему согревают. И на самом деле, не поцелуй вызвал такой бурный всплеск негодования. А собственная реакция на него. — Нельзя, — Рома сел поудобнее. Заметил, что Тошик уже успел раздеться. Значит, точно никуда не уйдет. Значит, не придется просить его остаться. Значит, это точно не очередной сон или галлюцинация. Потому что будь это все неправдой — все давно бы кончилось, несмотря на его желание обратного. А сейчас все было с точностью наоборот — Рома ловил себя на том, что происходящее его карежит, ломает и жгет. Но этот странный мир не рушился, выбрасывая его в пустую измятую постель. Антон был счастлив. И на самом деле хотел повторить только что произошедший ужас. Он видел, как у Ромы самого блестят глазки. Уже не от слёз, а от того, что он зажёгся внутри. Этого уже нельзя отрицать. Он снова подполз к нему на коленях. — Когда мама вернётся? Только линзы очков сдерживали пляшущих в глазах Антона добрых чертенят. — Заполночь, — Рома сказал это специально как можно тише. Надеясь, что Антон не расслышит и у него хватит мозга не переспрашивать. А потом сам себя обнял. Обхватил колени руками, понимая, что только что запретил сделать это Антону. Петров неловко помялся, перебирая пальцами, не зная, что ещё сказать и как лучше поступить. Потому что Рома давал ему очевидно двойственные сигналы. С одной стороны, он чётко и внятно сказал — «Нельзя», когда он спросил. А с другой он снова превратился в сжавшийся слабый комочек, отчаянно пытающийся защитить самого себя, спрятаться от жуткого мира вокруг. «Обними его. Не будь долбаебом» Наверное, не надо тогда было вообще спрашивать. Нужно было просто действовать, как посчитаешь нужным. С Ромой логика работала крайне редко. Антон обнял его, несмотря на запрет. Правда, глупо было сначала спросить, а потом распустить руки. Руку. Он аккуратно сел рядом, так же опираясь о дверь, и обнял его за плечи. Чертовски сильно хотелось раскрошить повязку на руке и обнять его двумя руками, крепко, так, что бы никто не вырвал. И что бы он сам тоже не вырвался. Пусть орёт и бьётся. Но Антон уже никуда его не отпустит. Пятифан хотел его оттолкнуть, но не сделал этого. Секундный порыв сошел на нет почти сразу. Как только Рома снова почувствовал себя в безопасности. На островке спокойствия в свете одно единственного фонаря на темной улице. Рома давно уже понял, что в компании Петрова вовсе не обязательно держать планку крутого и пуленепробиваемого героя из боевика. Который уходит спокойным шагом от взрыва и закуривает от горящих обломков какого-нибудь вертолета, который перед этим сбил из дробовика. И он это понял еще до того, как Тоха впервые его спас. Пожалуй, Рома понял это еще тогда, в шестом классе, когда накрылась авантюра с подкатом к Полине. Но он до сих пор не мог к этому привыкнуть. Просто не мог и каждый раз лоб в лоб сталкивался с понимаем того, что жить бывает… легко. Что можно не уходить от взрыва, а завороженно смотреть на него, пока кто-то другой, кто будет выше и сильнее, спокойно начнет утаскивать тебя от смертельного жара. И вот Антон стал для Ромы этим взрывом. И одновременно был тем, кто спасал его от последствий. Рома уткнулся лицом в его плечо и это стоило таких… нечеловеческих усилий, что он зажмурился, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слезы. Это было так больно, что боль переросла во что-то новое, гораздо более тонкое и расоссредоточенное по всему организму. Сначала впивалась острыми иглами, а теперь мягко поглаживала. Заставляла содрогнуться всем телом и наконец позволить себе хоть немного порадоваться. Расслабиться в чужих объятиях и хотя бы пару секунд не бояться. Того что Тошик отвернется от него. Того что мир, не внутренний, а тот, в котором приходилось существовать, рухнет. Того что все окажется тупой шуткой или очередным сном. Таким красивым, но нереальным. Антону снова захотелось его поцеловать. Да, получилось ужасно, но… А как начнёт хорошо получаться, если не практиковаться? Не на подушке же! Ему было тепло. Глубоко внутри. Тепло, светло и нежно. И обнимал он его так же. Несмотря на всё происходящее. Несмотря на тусклую грязную прихожую. Несмотря на Сову, Алису, Катю… Сейчас в этом мире были только они вдвоём. Рому очевидно ломало и он такой эйфории не разделял, но… На это Антон тоже не смотрел. Просто млел от своих раскрывшихся чувств. Как листовой чай в кипятке. Размяк, раскрылся и окрасил всё в красивый красно-коричневый. — Тогда я никуда от тебя не уйду. — такой же тихий, мурлыкающий шёпот на ухо. — Хочешь я тебя поцелую ещё раз? Очень хотелось поделиться тем эйфорическим теплом с Ромой. Со своим любимым человеком, благодаря которому Петров плавал на волнах эндорфинов и вообще не хотел хвататься за спасательный круг и плыть к берегу. Всё. У него теперь свой мир. — Хер я теперь отпущу тебя куда-то, — звучало практически жалко. Сдавленно от сдерживаемых рыданий и глухо от того, что Рома продолжал прятать лицо. Но так он мог убедить себя в том, что имеет какой-никакой контроль над ситуацией. Это не Тошик решил остаться, а он сам решил оставить его здесь. — Если хочешь поплакать — поплачь. Я никому не расскажу. Антон прекрасно знал, насколько сильный Рома. Что он крутой, храбрый, у него стальные кулаки, что он на хую вертел этот мир и живёт так, как хочет жить. Что на самом деле он не слабак, не размазня, не жалкий нытик, за которым надо ходить с платочком и вытирать слюни. Что он и правда может себя защитить. Но это не значило, что ему не нужна чужая защита. Антон вообще не видел никаких противоречий. Сильные люди могут плакать. Могут бояться. И это ни сколько не умаляет их силы. Да, даже мужчины. Антон слышал и чувствовал, что Рома готов разрыдаться. Потому что… слишком. Слишком много всего. И хорошего, и плохого. Он видел Рому слабым, раздавленным, побитым, уничтоженным. Это пробуждало в нём какие-то глубоко закопанные инстинкты, идущие из той самой чёрной половины его души. Он тянулся к такому Роме. При этом прекрасно зная, что он сталь. Просто сейчас ему нужно поплакать. В его объятиях. Именно в его. В ничьих больше. Никто больше не должен этого видеть. Не разрешено. Запрещаю. Это только его, Антона. Он снова поцеловал его. В лоб, как мамы, целующие детей перед сном. Тепло и нежно. Скользнул рукой по отросшему ёжику и прижал его лицо к своей шее, максимально крепко, пряча от всего мира. — Тебе не надо пытаться быть героем со мной. Я и так знаю, насколько ты сильный. И слабый. И поэтому Антон любил его больше всего на свете. Сейчас. В эту минуту. Рома хотел попросить Антона заткнуться. Потому что и без его комментариев ему было херово. Тяжело, больно и неприятно, но одновременно легко и свободно, как никогда. Будто он снова падал. Перепуганный, шокированный, едва отличающий реальность от травмирующих воспоминаний. Падал в ледяные когти смерти. А в итоге упал в нежные и согревающие объятия Тошика. Рома постарался успокоиться, медленно выдохнул. Не получилось. Он задыхался, чувствуя, как легкие сковало судорогой. Затрясся, позволяя рыданиям доломать этот ебаный барьер, выстроенный от ненужных и неправильных чувств. Позволил им накрыть себя с головой, захлестнуть и смыть куда-нибудь как можно дальше отсюда. В то светлое и уютное «завтра», которое все никак не наступало. Не наступало только потому, что Пятифан его боялся. Но сейчас… Все страхи и ужасы съебались нахуй, потому что Рома теперь стоял против них не один. Он в очередной раз дал Петрову себя спасти. Уткнулся носом в его шею, чувствуя по-приятному жгучее тепло. Обнял его, крепко, сминая между пальцами плотную ткань. Разрешал гладить себя по голове и видеть этот позорный стыд. Потому что… Потому что Тошик, несмотря на все это, продолжал считать его сильным. И это знание, как ни странно, помогло Роме быстрее успокоиться. Это и ненавязчивые попытки Тошика его успокоить. Рома просидел так минуты две точно, а потом наконец выпрямился, утирая слезы тыльной стороной ладони. Смотреть Антону в глаза, тем более после такого, было… Не очень комфортно. Потому что Рома сам себе был противен в этом состоянии. Но внутри… внутри все отпустило. — Тох ты… Ты это ну… Типа прости меня? — За что? Тошик будто издевался. Ему было мало всего этого? Мало было этого вымученного «прости», мать его за ногу? Конечно этого было мало. Антону надо было, чтоб Рома не только вывернул свою душу наизнанку, но еще и выблевал ее. «Прости за то, что молчал. Прости за то, что бесился. Прости за то, что не доверял. Прости за то, что морозился. Прости за все, Тоша.» Антон вытер влажность со своей шеи. Рома плакал тихо, без истерики и быстро успокоился, взял себя в руки, но ворот рубашки всё равно успел намокнуть. Это было неприятно, но терпимо. Не велика жертва, а уж ради душевного спокойствия и освобождения Ромы и подавно. Антон смотрел на него тепло и ласково, понимающе, сочувствующе. Одним словом — с любовью. — Нет, ну если ты хочешь, что бы я тебя простил… тут только за поцелуй. — он расплылся в лукавой нахальной лыбе и закрыл глаза, вытянув губы уточкой, прекрасно понимая, что сейчас по этим же губам и получит. Но он сделал это специально, насмешливо, что бы разбавить атмосферу. И был готов получить в морду ради этого. Что бы Рома нахохлился и переключился, потому что прорыдался и обессилел, пора возвращаться в своё обычное состояние. Всё закончилось. Закончилось же? Да нет, наверное, только началось. Потому что сказать «Я тебя люблю» и «Я тебя тоже» это начало пиздеца. А из Ромы пока даже это не выдавилось. — А отсосать тебе не надо, а? — Рома снова провел ладонью по лицу, стирая с кожи неприятную липкость, оставшуюся после слез. Глянул на Антона сердито, практически злобно, но все-таки без намека на враждебность. Потому что после такого Петрова надо было либо убить, либо жить с ним долго и счастливо. И перспектива счастливой жизни потихоньку начала рассеивать тучи в его душе. Да даже не она, а счастливое лицо Антона. Он был как Солнце. Светился изнутри и согревал своим теплом. Давал понять, что все не так уж и плохо. Ведь если Петров со всей своей мутью находит причины жить и радоваться, то… То они действительно есть. — Убери это, смотреть противно, Тох. Предложение про «отстосать» звучало заманчиво, но Антон прикусил язык. Это потом, это попозже, не сразу же в первый день всё. Он вспышкой вспомнил свой сон, где «он» держал Рому за шею, и где Пятифанов отсосал его пальцы. Каким бы ни был серьёзным и нежным момент, Антон был подростком в самом разгаре полового созревания. Дрочить мальчик начал ещё в шестом классе, появилась Полина и понеслась. Дальше он нашёл запрятанную отцовскую кассету, считай, раритет. И, на искреннем детском любопытстве, решил посмотреть, что там. Спасибо, что не с Олей. Потому что название «Грудастые тёлочки 2» сразу навеяло на мысль о том, что это лучше посмотреть, когда никого не будет дома. Решение было правильным и привнесло в жизнь юного и неопытного Антона много нового и интересного. Так что за анальный секс Петров уже шарил. Был, конечно, нюанс в том, что он не представлял как это происходит у парней. Но подсознательно чувствовал, что с Ромой, если вдруг захочется, будет даже проще, чем с Полиной. Потому что женщины это одно, а вот лучший друг… Если раньше Тошик со своей высокой половой конституцией думал о девочках, то после пары утренних стояков его мысли стали плавно перетекать к Роме. Очень хотелось… изучить его. Понять. Потрогать. Раздеть и посмотреть, какой он на самом деле. Быть может, будь Антон в этом плане более «спокойным», он бы бесился с этого и страдал, потому что неправильно и страшно. Но он качался на волнах подростковых гормонов. Он покраснел, отводя взгляд в угол стен и потолка. Поджал губы. — Давай это… встанем, а то че мы тут в грязи валяемся. Он неловко встал из-за затёкших ног, отряхнул брюки, смущённо кашлянул. — Может…на кровать пойдём? Поваляемся. Обнимать же мне тебя можно? Поговорим… что дальше делать и как жить. Я бы о многом хотел тебе рассказать. Антон поднялся, а Рома еще пару секунд продолжал подпирать собой дверь. Они и без того были сейчас слишком близко друг другу. Во всех смыслах этого слова. И даже если б вдруг встали одновременно, Рома почувствовал бы привычное раздражение где-то в кишках, от того что Тоха возвышается над ним как ебаный маяк. А сейчас он не успел встать. Поднял взгляд на Петрова. Ахуел. К этому тоже все никак не получалось привыкнуть. К тому что Тошик выше. К тому, что за ним в случае чего можно спрятаться. Его можно попросить достать сковородку с верхней полки. Ему можно протянуть руку в безмолвной просьбе помочь подняться. Рома так и сделал. Отвел взгляд, сглатывая раздражение и протянул Петрову руку. Во-первых, потому что от недавней истерики его малость штормило и был велик риск встать куда-то мимо необходимой координаты. Во-вторых, потому что он помнил, как они держались за руки пару дней назад, когда вскрылся оленькин обман. И он хотел понять, есть ли разница между ощущениями, когда руки у Тошика холодные и когда они теплые. Разница была. Рома изо всех сил старался игнорировать приятные колыхания внутри, не выдавать себя и не провоцировать Тоху на новые поползновения в его личное пространство. — И о чем это, интересно? — Пятифан поправил покрывало и сел на кровать, теперь уже без всякого стеснения глядя на Антона. Потому что теперь нечему было болезненно рушится. Все рухнуло еще там — под дверью. И из неприятного оставалось только ебаное чувство неловкости, которое на самом деле, преследовало его всегда. Что с Морозовой, когда-то очень давно, что теперь вот с Тохой. Вряд ли Полине было так же неловко. Да и Тошик выглядел с ней вполне уверенно. Всегда. И особенно сегодня утром. Думать об этом было все так же неприятно. — О том как с Полиной классно было зажиматься? Так это я сам видел. — Господи-Боже, Рома, ты серьёзно?! Ты ещё думаешь о ней, после всего? Антон закатил глаза, плюхнувшись рядом. Рома очевидно был на него обижен из-за сцены утром. Только вот Антон был ни в чём не виноват! А Рома вёл себя как ревнивая девчонка, которая застукала своего парня, зажимающимся с другой. Но они же ничем друг другу не обязаны…были. В тот момент. Тогда ещё всё было непонятно. И ничего романтического между ними не играло. Но, видимо, этот факт Пятифанов игнорировал и совершенно оправдано, для себя, дулся на предателя-Антона. Вроде такой сильный, независимый, крутой пацан, а выдаёт… Конечно блять он думал. И не только сейчас. Полина Морозова занимала его мысли ничуть не меньше, чем четыре года назад. Только тогда он думал о том, как это наверное круто — быть с ней. Провожать домой, оставаться на чай, целовать и все такое. А сейчас он думал, что в обществе Катьки, Морозова окончательно ссучилась, превратилась из милой девочки в лицемерную бессердечную Снежную Королеву, и вообще, пошла она нахуй. Это длилось с тех самых пор, как они вышли с новогодних каникул. Рома ведь и до этого был уверен в том, что Петров с Полинкой чето мутит. Ему никогда не нравилось об этом думать, но теперь… А сегодня он видел, как скрипачка вылизывала Тоху посреди коридора. И что блять, ему надо было радоваться? Нихуя подобного. Ему было мерзко на это смотреть, обидно до боли, хотелось отвести Тоху в сторонку и вломить ему хорошенько, что б держал всю свою бесконечную любовь при себе. Потому что не дело это, потому что он сам хотел тогда к нему подойти, потому что… Ревновал. — Ты так себя ведёшь, потому что хотел оказаться на её месте? — Че?! — Рома резко повернулся к Антону, который уже успел пробраться в его личное пространство. Он смотрел на него злобно, исподлобья, практически обиженно, потому что говорил Петров чистейшую правду, ту самую, которая глаза резала и вставала поперек горла. Не то что бы он прям хотел оказаться на ее месте, но… Хотел. И даже самому себе было сложно в этом признаться, не говоря уже о Тохе. О Тохе, который выворачивал наизнанку его душу, рассматривал ее, мял в руках и почему-то до сих пор не выкинул. «Я и так знаю, насколько ты сильный» «Я никому не расскажу» «Я никуда от тебя не уйду» Он почувствовал, как начинают гореть уши. Никак не успел на это среагировать. Рома его взбесил. Чуть-чуть совсем, скорее так, ткнул под рёбра, раззадорил, переключил режим миролюбивого Тошика на зверя. А Петров вообще-то не хомячок. У него есть зубы. Антон на него надавил. Нагнулся, навис сверху, опёрся рукой о кровать сзади и приблизился. — Ты че, вообще ахерел?! Тебе… — «жить надоело?!» так и осталось на языке. Рома прикусил его, когда его голова встретилась с задубевшей не взбитой подушкой. Он тяжело нервно задышал, смотрел на Антона так, будто мог просверлить в его лице дыры одним только взглядом. Зацепился наконец за глаза, сияющее летней свежестью. Сглотнул. Рома понял, что Антон реально его бесит. Говорит то, чего ему не хотелось бы слышать. — Успокойся, Ром. У нас с Полиной ничего нет и не будет. Какие ещё доказательства тебе нужны? Ну, бандит? Думаешь, я с ней целовался взасос на полу прихожки? Он боднул его носом, а потом бухнулся на кровать, тяжело вздыхая. «Успокойся… У нас с ней ничего нет…» Да ему вообще было похуй. Хоть бы Тоха весь поселок переебал, вот честно… «…Бандит». Тоха ведь никогда его так не называл. Вернее… Называл и от этого внутри что-то активно шевелилось. Только это было во сне. Может, и сейчас сон? Но тот был сказочным, уютным, теплым сука, как первые весенние деньки, когда +2 ощущается как все +30. Правда, Рома даже в том сне зассал побыть хоть немного счастливым. А потом проснулся на этой самой кровати и взахлеб рыдал от того, как сильно хотел, чтобы Антон оказался рядом. А всего десять минут назад он рыдал в коридоре от того, что попросить Тоху остаться было для него непосильным трудом. — Влюбился на свою голову в придурка. Придушить бы тебя. Иди сюда, давай. — Антон протянул руку, раскрывая объятия. Он чувствовал, что готов проваляться вот так с Ромой до самой ночи. Даже не говорить ни о чём. Просто лежать и чувствовать рядом живое, любимое тепло. И вот Тоха был рядом. Хер его знает, во сне или наяву… Но лежал рядом с ним, улыбался и звал к себе поближе. Даже после того, как понял, насколько жалким Рома мог быть. «Влюбился». Слово «придурок» Пятифан пропустил мимо ушей. Вот кому было хорошо от того, что он стремался принять свои чувства? Никому. Даже Оля страдала. Рома повернулся на бок, потом приподнялся на локте и уперся ладонями в матрас, чуть повыше плеч Петрова. Он улыбнулся, криво и нервно, но искренне. Радуясь тому, что сам Тошик светился сейчас как солнечный зайчик. — Взасос говоришь? — он сощурился, сдерживая усмешку, примерно так же, как делал это каждый год, собираясь отбить у Тохи тот самый мерс в камень-ножницы. Правда… проигрывал почему-то каждый раз. — Спешу тебя огорчить, ты и со мной взасос не целовался. Внутри что-то затрепетало. Заелозило, не склизкой черной мутью, а мягкими потоками, подбираясь к легким. Тоха был красивым. Рома понял это уже давно и списывал эти свои мысли на «причины, по которым Морозова предпочла его». Но особенно красивым он был сейчас — обескураженный и взволнованный. Пятифану нравилось видеть его таким. Он наконец-то решил хотя бы попробовать перестать быть ссыклом. И ему нравилось не ссать любить Тошика. — Сразу выдал в себе лоха городского, потому что это было не взасос, а просто мерзко. Запоминай, как надо, епт. Рома наклонился к нему поближе. Коснулся своими губами его, и замер, струсив в последний момент. Будто в комнату в любую секунду мог ворваться какой-нибудь Бяша и заорать что-то в духе «Ага! Попались! Так я и знал, на! Пидоры!». Но в комнате все еще были только они вдвоем. И даже мир не рухнул. То, что недавно трепетало внутри, зашевелилось с бешенной амплитудой. Кажется, это было сердце. Рома раздвинул его губы языком, обвел по внутренней стороне. Потом провел им по ровному ряду зубов и ткнулся в нёбо. Медленно, осторожно, изучая. И ему было уже честно говоря начхать на то, что Антон не тёлочка. У тёлок, справедливости ради, губы были вечно липкими и неприятными. А у Тохи… Мягкие, теплые. Он перенес вес на левую руку, а правой обнял Тошика за шею, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке. И они реально оказались мягкими, как облака. Антон задохнулся и замер, не веря в происходящее. Он правда боялся даже дышать, потому что любое неосторожное движение, неосторожный взгляд или вздох мгновенно бы спугнули Рому. Это казалось нереальным, а потому мгновенно снесло Антону крышу, унося стремительной рекой обратно, к уже знакомым волнам, где реальности не существовало. Всё было словно сон. И при этом ощущалось до жути остро. Антон закрыл глаза, по-настоящему наслаждаясь моментом. Да, у Ромы было куда больше опыта, очевидно, и это хорошо. Потому что происходящее было волшебством. Так приятно, мягко и нежно… как взбитые сливки. Медленно, тягуче, что бы хорошо распробовал, просмаковал, насладился вкусом и ощущением чужого тёплого языка во рту. Нет, с Полиной было бы совсем не то. Антону добавляло эндорфинов то, что его по собственной воле целует крутой забивной парень в спортивках и бритой головой. Вот так, нависая сверху, держа за шею, без сомнений проявляя инициативу и активное согласие. А у Ромы закружилась голова. Густо краснея, он понял вдруг, что вообще творит. Моментально отлип от Антона, выпрямляясь. Он смотрел на Петрова почти испуганно, будто это не он, а Тоха сейчас без спросу полез лизаться. — Ну че…? Ты з-запомнил? Антон увидел, каким красным и смущённым было лицо Ромы. Конечно, если бы кто-нибудь увидел, чем он тут занимается, от чего кайфует… Он закусил губу, понимая, что это его долг — не позволить никому увидеть Рому Пятифанова таким. Это только его. Только ему разрешено. Только ему позволено доводить до того, что он начинает заикаться. Испуганный, ошарашенный, ярко-красный из-за собственных же действий. — Нет, не запомнил. Можешь ещё раз показать? У Антона в животе плясали бабочки. Его рука скользнула по роминой спине, по лопаткам, позвоночнику, ниже, остановилась на талии. Приобнял. Специально, зная, что «я тебе девка что ли, что бы ты меня за талию лапал?!» Рома напрягся, дернулся, совсем не ожидая хоть каких-то действий в ответ. Когда он засасывал ту девчонку возле речки, она просто смущенно лыбилась. Краснела, отводила взгляд, смеялась. Мялась, стеснялась и заливала про то, что тётка ждет ее дома к обеду. И Рома тогда чувствовал себя крутым. Не лохом, которого продинамили, а шпионом который на очередном задании подцепил центровую чиксу. А сейчас он чувствовал себя так же, как когда охранник поймал его за руку, при попытке вынести из магаза журналы. Адреналин еще кипел в крови, чувство эйфории не успело улетучиться, но мозгом он уже понимал, что это край. От этого не отоврешься, не отмоешься и никак уже не отделаешься. Точка невозврата. Ему показалось, что он задыхается. — Ты это… Граблю свою убери, — он старался придать голосу твердости. Вышло херово, тем более что даже локти начали дрожать и он рисковал позорно рухнуть прям на Антона. Рома нервно сглотнул и закусил губу, отводя взгляд. — Это одноразовый урок… Запоминать надо было, а не культяпки свои распускать.