Камень-бумага-"Бабочка"

Пятифан открыл глаза и первое, что он увидел — светлую макушку Тошика. Он спал почему-то на его руке. Совсем рядом, так, что было слышно, как бьется его сердце. В тот момент за окном стало уже совсем темно, и может быть, стоило бы проснуться, но… Ему было так хорошо, так спокойно, что он тут же снова провалился в сон, покрепче обнимая Тошика. Спать с ним в самом деле было очень приятно. И не было возможности париться о том, что это как-то ненормально. А когда Рома окончательно проснулся, в комнате было непривычно светло. Вместо холодного фиолетового сумрака, в оконное стекло стучались первые солнечные лучи. Он был один. Что в постели, что в комнате. И в первые секунды Пятифану даже показалось, что все это было очередным ублюдским сном. Он успел и обрадоваться этому, и в очередной раз разочароваться, пока не заметил на тумбе у кровати записку. Рома понял, что у него болит шея, что у него все затекло, и что он спал с Антоном Петровым. Спасибо хоть не ночь провел, потому что звучало это хуже. У него немного гудела голова после такого вот сна, и в целом, было ершистое настроение. Ведь хуже, чем спать в одной постели с Тохой, было идти в школу, где придется с ним видеться, а еще врать о причине опоздания Лилии Павловне. «Да у меня дверь падика примерзла». Хотя нет, еще хуже, чем все это, было сидеть с Антоном за одной партой. Все эти дни, вот уже две недели… Когда буквально некуда деваться от его цепких рученок, которыми он все время пытался как-то напомнить о своем существовании. То за колено хватал, то за руку под партой… И это было хуже всего. Потому что справляться с этим было очень и очень сложно. Рома краснел, смущался, хотел одинаково сильно и втащить Тошику, и увести его в какой-нибудь угол, желательно под лестницу в подвал и поцеловать. Что б Петров успокоился уже и прекратил его донимать. Но Тошик не прекращал. И Рома написал прям на полях его тетради черной ручкой «иди нахуй». Чувствуя где-то в кишках легкое волнение от воспоминаний о своем первом кошмаре, в котором Тошик играл главную роль. . А Антону давно не было так хорошо. Все кошмары исчезли, развеялись. И маска, которую он в тот вечер нашёл на пороге своего дома, возвращаясь поздним вечером от Ромы, была сделана из обычного папье маше. И никакого «духа леса» в ней не было. Антон больше не боялся. Весь его страх, паника, волнение, всё исчезло. Остался только Рома. Домой он не шёл. Летел. Как тогда, под голубой Луной, только теперь ему не нужны были никакие сверх-силы. Антон знал, чувствовал, что может перевернуть весь мир. Потому что он был влюблён. И это было взаимно. Он приложил невероятные усилия, что бы проснуться и уйти, зная, что мать хватит инфаркт, если он не вернётся домой после школы. И так уже задержался. Пару часов и она побежит в полицейский участок. А хотелось закрыть глаза обратно и спать, обнимая Пятифанова. Обнимая своё личное солнце. Обычно хмурое и злое, но всегда такое красивое. И в школу в то морозное утро, спустя две недели, он тоже не бежал, а летел, спрятав между листами дневника заветный вкладыш, о котором мечтал Рома. Антону он давно не был нужен. А выкидывать жалко. Да и, честно, нравилось ему водить Рому за нос, постоянно играя с ним в камень-ножницы. Сейчас эти игры закончились, вернее, они Антону больше были не нужны. Он и так знал, что победил. Выиграл. Выиграл главный приз — ромино сердечко. А мелкий фантик взамен это так… ничто. Но Рома улыбнётся. Точно порадуется. Да нет… будет вне себя от счастья. Но, конечно, постарается это скрыть и весь такой важный и крутой возьмёт из руки с хлопком. «Спасибо, коли не шутишь. Я всегда знал, что отберу его у тебя!». Но покраснеет. Обязательно отведёт взгляд. Смутится. Потому что поймёт — это совсем не жест доброй воли, не дружеский подарок. А самое настоящее «ухаживание». Нет, Рома Пятифан такого позволить не мог. Особенно в свою сторону. И потому будет до последнего ершиться и дуть мягкие губы. За эти пару недель между ними не изменилось ничего. И изменилось всё одновременно. Антон честно пытался себя контролировать, знал, насколько тяжело Роме это всё принять и что он всё ещё варится в стадии торга. Но его так тянуло к нему… Так что он был готов получать всё новые и новые синяки за распущенные клешни и «неправильные слова». Обо всём этом Антон думал, представлял, бодро шагая в школу. Настроение у него было отличное, рюкзак казался лёгким, а будущее радужным. И, честно, не нужны ему уже были все эти мистические штуки. И даже Алиса. Он уже придумал хитрый план, по которому они с Ромой сбегут вместе из этого захолустья, как только сдадут экзамены. Гипс с руки сняли позавчера. Когда он зашёл в класс, в глазах аж закололо от того, насколько Антон светился изнутри. Казалось, он сейчас начнёт петь и танцевать, как диснеевский принц из мультика. Настолько нереальным он выглядел посреди старых парт и скрипучей доски с надписью «Классная работа». И его возглас «Доброе утро, одноклассники!» было контрольным выстрелом в голову. «Бля, Ром, Тошик походу ебнулся, на», — где-то на фоне слышимости пробормотал Бяша. Конечно же, он сел к Роме. Все в классе уже привыкли, что у этих двоих снова дружба — не разлей вода. В сторону парты Полины Антон даже не смотрел. И отсутствие Кати его никак не задело. Заметил и заметил. Мало ли там чего. Заболела может. И да, Антон никак не мог совладать с собой весь урок. Он пришёл за минуту до звонка, так что они успели перекинуться только быстрыми приветами, а потом пришлось замолчать. Хотя Антона аж распирало. И это вылилось в то, что он постоянно хотел до него дотронуться. Пожалуй, если бы Тошик пошёл к психотерапевту, тот безошибочно сказал, что его язык любви — это прикосновения. Вот его и тянуло к Роме со страшной силой, потому что на уроке поговорить нормально они не могли, а сидеть спокойно было невозможно. Сначала Антон честно пытался держать себя в руках и просто немного касаться своим коленом колена Ромы, но… И стоило только звонку прозвенеть, как Петров сразу же схватил Рому за рукав его спортивки и потащил за собой, в самый укромный уголок школы. — Ща будет матч реванш! — громко заявил он, что бы Рома не чертыхался. Рома понял, что никогда не любил Морозову. Она ему даже не нравилась, это было просто увлечение, и то не ей, а самим фактом ухаживания за девушкой. За такой вот как она. Ему нравился процесс, но точно не сама Полина. А с Тошиком вышло в точности наоборот. Рома так сильно к нему привязался, так нуждался в его присутствии, став едва ли не зависимым, но при этом с трудом вывозил любой контакт с ним. Безусловно все, что между ними происходило было приятно, но одновременно с этим, Пятифан терялся. И это был уже не сапер, а покер с Бяшей на последний полтос. Эта внутренняя борьба ему порядком остохренела и когда они время от времени оставались с Петровым наедине, Рома мог позволить себе закрывать глаза и игнорировать все внутренние против. Но в школе это было просто невозможно. — Бля да че тебе надо то а? Смущаясь от напора Тошика, Рома изо всех сил старался слать его нахуй достаточно убедительно. Но получалось так себе, один хер Тоха все еще был ебучей шпалой, так еще ебучей шпалой, которую хотелось зажать в углу, а в силу некоторых обстоятельств, когда выпадала возможность это сделать, в углу оказывался он сам. И этот его «матч реванш» ситуацию не прояснял. Стоило им только спуститься под лестницу, как Антон выставил вперёд кулак. — Давай, «Камень-Ножницы-Бумага» и бутылка Лимонада раз-два-три! Только увидев явно не по-боевому сжатый Тохин кулак, Рома успокоился, и не без легкого разочарования, подготовился снова проиграть. Сердцем то он всегда верил в то, что может выиграть. И ни секунды в этом не сомневался. Но мозгом понимал, что очень скоро снова будет проклинать Петрова за его везучесть. — Ну лады, молись фортуне. С этими словами по обыкновению начинал молиться сам Рома. Сначала молиться, потом «слышь, до трех побед играем!», а потом он каким-то образом выиграл. Ножницы. Конечно же ножницы. Да, Антон ему поддался. И оба это прекрасно понимали. Так что Петров лишь пожал плечами на пыхтящее Ромино «До трёх побед!». Во второй раз он выиграл, уже честно, не полагаясь на интуицию. А в третий точно так же выиграл Рома. — Ну вот и закончилось наше великое противостояние, — Антон широко улыбнулся. Он решил, что так будет правильнее. Потому что если он просто подарит Роме «Мерседес» — тот правда взбесится, потому что «я тебе девка что ли, что бы ты мне подарочки таскал и подачки делал?!». Антон слишком хорошо его знал. И фантазия у него была развита отлично. Так что всё, что он там себе напредставлял по дороге в школу, вполне было логичным и реальным. Вот он и выкрутился из ситуации. Что бы Рома так же, как и он почувствовал себя счастливым. Без негативных эмоций. Да, с Пятифановым было, есть и будет сложно. Но для Антона оно того стоило. — Пожалуйста, честный выигрыш. И Антон протянул ему на ладони развернутый вкладыш, немного потёртый из-за времени. И мир наконец-то рухнул. Поцелуи, признания в любви, совместный сон — это все хуйня, с этим можно жить. А вот как жить с мерсом, выигранным спустя четыре года непрерывного вожделения — непонятно. Рома смотрел то в антоновы летние чистые глаза, то на выцветший мятый вкладыш и не совсем понимал, что происходит. Будто решились все проблемы, кончилась вся хуйня и не осталось места не для чего кроме радости. Ей богу, если б его сон не пришел в последние дни в норму, Пятифан пустил бы скупую слезу. — Ты… — Рома нахмурился, потом заморгал часто, и наконец, расплылся в счастливой улыбке. — А я всегда говорил, Тошик, что ты лох тот еще. Вот она, моя родная! Вишенка коллекции. Он бережно взял вкладыш из рук Тохи, подержал его так пару секунд, а потом, уже совершенно спокойно и буднично сунул его в карман, как самый простой фантик. — Я Бяше расскажу, он ахуеет. Это… Я ж говорил, что у меня тактика! Думать о том, что Тоха сделал что-то специально не хотелось от слова совсем. Рома и не думал, но отчего-то, наверное от внутреннего ощущения подвоха, внимательно посмотрел ему в глаза. И захотел обнять. Но делать этого конечно не стал. Просто улыбнулся еще раз, так же довольно. — Спасибо, Тох. От души. Ты это… Не хочешь свалить по тихому? — Хочу. Только не сейчас. Ты иди, а мне надо задержаться. Только на один урок, а потом сразу к тебе. Договорились? Тебя заодно отмажу. — Точняк, тебя ж в твою столицу не возьмут без справки о том, что ты белый и пушистый, — Рома сложил руки на груди, недовольно закатывая глаза, но спорить не стал, догадываясь, что смысла в этом нет, да и поспокойнее будет, если они уйдут из школы по отдельности. — Договорились. И он пошел домой один. Грея свое нервое сознание мыслями о вкладыше, который по праву лежал смятый в его кармане. Он думал о том, что лет пять назад мог бы назвать себя абсолютно счастливым. И в конце концов, пришел к тому, что таковым и является. Потому что… ну как вообще ебать себе мозги разной херней, если все так хорошо? А на сердце мир и покой. . «Договорились». Если бы Антон знал, что произойдёт дальше, он бы ни за что и никогда не сдвинулся с этого места. Что бы застыть в моменте. В этой секунде. И ни за что не двигаться дальше в будущее, где его ждали те события. Он бы вцепился в Рому и не отпускал, даже если бы тот пытался выцарапать ему глаза от недовольства. Он бы прятал лицо и прижимал его к себе ещё ближе. Сначала всё было хорошо. А потом в класс зашёл Тихонов. Антону это сразу не понравилось. Он ощутил холод, который проник в класс вместе с мороженной формой полицейского. А потом Антону показалось, что его откинуло в прошлое. Буквально вышибло из-за парты пушечным выстрелом, впечатало в стену, которая проломила ему череп. Настолько пусто и гулко стало в голове из-за слов: — Катя пропала. Когда последний раз вы её видели? Воздух вскипятили и выпарили. Стало нечем дышать. Или наоборот, заморозили, превратили в жидкость, как азот. Стёкла вышибло ворвавшейся в класс тьмой, исчезло и солнце, и белый снег, и небо, осталась только тьма и разорванные осколками тюли. И гул, всё больше и больше нарастающий, как ржавая вода, рвущаяся по пустым трубам, когда отключают для ремонтных работ, а потом снова включают. И она идёт на полную катушку маленьким цунами. И кран выплёвывает грязь наружу, его буквально рвёт ржавчиной, стреляет, отпрыгивая и выворачиваясь, вокруг летят брызги. И то, что обычно используют для очищения наоборот делает белоснежную раковину грязно-жёлто-коричневой. А потом кран выбивает и на пол начинает хлестать грязный кипяток, ошпаривающий, от него по всей раковине поднимается пар, конденсируется, зеркало запотевает. И там, где раньше было твоё отражение, уже какие-то мутные разводы. Кошки не умеют осознавать себя в зеркале. Как и совсем маленькие дети. Вот и ты в такие моменты знаешь, что это мутное нечто — на самом деле не ты. Да и не до того. Бежишь скорее перекрывать воду, что бы не свариться или ещё хуже, что бы соседей не затопило. А вот Антон не бежал. У него сорвало кран. И он знал, что там, в запотевшем зеркале, не он. Только этот кто-то приложил ладони к стеклу, отпечатывая не то человеческие, не то звериные пальцы. Его ноги варились в кипятке, которые дальше превращался в ещё нечто более ядовитое. Это уже была не вода. А что-то чёрное. Не мутное, не окрашенное, а именно чёрное. Будто саму ночь расплавили и пустили по трубам, а теперь оно заполняло старую антоновскую ванную, добравшись уже до коленей. Вдох. Выдох. Душно и влажно. Вдох. Огромный ярко-золотой глаз впечатывается в то место, где до него были ладони. Он огромный, едва вмещается в масштабы зеркала. Его огромный зрачок сперва судорожно елозит по отсыревшим полотенцам и полупустым баночкам с шампунями, по истрескавшемуся мылу и зубной щётке, которой пора на покой. Он находит Антона. Замирает. Останавливается. Зрачок делится на два таких же. Огромных и чёрных. Тьма уже до кончиков пальцев опущенных рук. Делится ещё на два. И ещё. Закипает. Антон видит в этой золотой желтизне бурлящие чёрные пузыри, такие же, как в свистящем чайнике. Он свистит где-то далеко, но всё нарастая и нарастая. Давление. Это растёт давление. А потом стекло, удерживающее кипящую жидкость лопается. Чайник трескается и вся вода выливается на пол, крышка съезжает, а потом разбивается о пол. Удар и свист наконец стихает. Потому что это лопнуло не стекло чайника, а зеркала. И Антона полностью топит под собой нагретая до ста градусов чернота. Заставляя белки в мышцах свернуться, отстать от костей, а кровь из живой и красной стать бурой. Потому что Антона здесь больше нет. Он приходит в себя от холода. Лёжа на полу в классе, потому что на него только что вылили воду. Обычную. Комнатной температуры. Чистую, прозрачную, отстоянную для цветов. Он учится заново дышать. Не понимает, что происходит. Видит склонившегося над ним обеспокоенно-родного полицейского и сразу всё вспоминает. Он был прав. Он правильно чувствовал. Он вернулся. Он здесь. Он уже забрал Катю. Он заберёт Рому. Он заберёт Олю. Он заберёт каждого. А в конце заберёт Антона. И покажет ему все их трупы. Из мести. Потому что он вернулся ради мести. Это очевидно. Начал с Кати. Потому что начатое не закончил. А следующие они с Ромой. Потому что из-за них его поймали. Тихонов снова проморгал. Бесполезный кусок дерьма. Антон отталкивает похлопывающую его по щекам руку и резко садится. Снова резкий свист чайника в голове. Хватается на затылок. Морщится. Ему что-то говорят, но Антон видит только как открываются и закрываются губы, да неясный гул. Нет. Только он может их спасти. Может, Катя ещё жива. Может нет. Но вот Рома… Сколько времени прошло? Он ведь там, на улице, один. Тьма снаружи выбивает стёкла, но они зависают в воздухе, а потом собираются обратно. — Я… Я пойду в мед.пункт. Мне точно надо в мед.пункт. — Конечно надо, давай я тебе помогу. — Нет, я сам! Антон истерично вскакивает, но твёрдо, даже не держась за парту. Выходит из класса, никого не слушая. Она сказала, что он не сможет никого защитить. Потому что человек. Пошла нахуй. Сможет. Ещё как сможет. Он всех защитит. Всех спасёт. Докажет. И действовать надо сейчас, ни секунды промедления, потому что прямо сейчас цепкие отвратительные пальцы тянутся к его Роме. Жилистые, с грязью под обкусанными ногтями, неестественно длинные — не по-человечески. Гнилые зубы под заячьей губой и тупая жажда мести в глазах. Антон думал о том, что маньяк может сделать с Ромой из мести. Как заставит страдать. Какие пытки выдумает. Будет отрезать лоскуты кожи или вырвет зубы из зависти. Прямо сейчас Рому уже тащат по снегу, засунув голову в мешок. Туда, откуда он уже не вернётся. Где Антон его уже никогда не найдёт. Не услышит его срывающееся «Помогите! Антон!!!» Он скрылся от Тихонова, выскользнув через окно в туалете. Холода Антон не почувствовал — кожа горела, будто его правда окунули в кипяток. Он тяжело и глубоко дышал, чувствуя себя напряжённой пружиной. Он уже всё придумал. Он всех спасёт. Точно-точно. Обязательно. Он никому не даст своего Рому в обиду. За Олю пока можно не переживать, потому что второй целью 100% будут они. «Защитить. Вдавить в себя, в свою грудную клетку. Сделать так, что бы никто и никогда больше не смог причинить ему вред. Вжать в себя, уткнуть лицом в своё сердце. Впитать. Спрятать ото всех. Поглотить. Соединить со своими внутренними органами. Оставить в своём теле. Потому что там его точно никогда никогда не найдёт. Там Рома будет в безопасности. Никто не посмеет его тронуть. Никто не дотянется своими лапами и когтями.» Нет, Антон не мог спрятать его внутри себя. Но он знал одно очень похожее место. Куда он спрячет Рому. Ненадолго, всего на сутки. Этого времени хватит, что бы Антон со всем разобрался. До этого момента Антон не знал, что у него хватает сил на то, что бы подвальные ломать замки ломом. Он прекрасно знал, какой дорогой обычно ходит Рома. А потому быстро его догнал. Так, как был, в школьной форме. А Рома, кажется, впервые за долгое время вообще ни о чем не думал. Вернее думал конечно, но о разной ерунде вроде экзаменов и переезда в более спокойное и цивилизованное место. В его голове не было места беспокойству. Ведь… Снег весело похрустывает под ногами, яркое большое солнце блестит и переливается, отражаясь от сугробов, а дома в кастрюле ждет солянка. Не трудно было поверить в то, что все становится… как прежде. Завершается ежегодный праздничный Ад и начинается спокойная тихая жизнь. Такая, какой раньше никогда не было. Именно поэтому взмокший Антон, поймавший его у самого дома, не вызвал у Пятифана ничего, хоть как-то похожего на радость. Он был скорее взволнован, может даже обескуражен. — Тох, ты с пневмонией давно не лежал? На дворе не май месяц, — он сунул руки в карманы и внимательно посмотрел на Антона. — Ром, там пиздец… Тебе срочно надо вернуться. Пошли. Не спрашивай ничего, я потом всё объясню. Побежали. — Он грубо дёрнул его за руку, что бы Пятифанов выпал из шока и оцепенения. Долго смотреть не вышло, пришлось безоговорочно ему поверить и побежать обратно в школу, несмотря на то что мир и покой были до неприличного близко. Они проскочили мимо главного входа, обогнули здание и наконец остановились у полуразваленного входа в подвал, который по совместительству был ещё и запасным выходом. Был основной, через который у них проводились учения, а про этот давным-давно все забыли. — Там. Пошли. Не стой столбом, там Бяше помощь нужна! Живо! Антон почти рычал. Были какие-то нотки в его голосе. Когда они дошли до старого подвала и Петров начал прикрикивать, Рома напрягся. — Че за пургу ты несешь, Тох, какого хера? Он слишком поздно заметил, что Тошик снова стал слишком мутным. Примерно таким же, как в тот день, когда они таскали Полинке воду. В его глазах не отражалось ровным счетом ничего. Они были пустые, стеклянные и смотрели будто не сюда. Словно в его голове мир был гораздо интереснее, чем на самом деле, и засмотревшись в него, Петров потерялся. Рома не обратил на это никакого внимания, потому что слишком сильно был сбит с толку. Потому что начал доверять Тохе больше, чем когда-либо. Потому что он перестал замечать в нем все плохое, странное и непонятное, пряча все эти пятна за непробиваемой стеной доверия и любви. Потому что ему было проще поверить в то, что приезжий очкарик идеален бел и пушист, чем столкнуться лоб в лоб с необратимой правдой, которую он словно мантру, прокручивал в голове каждый божий день. «Все красивое — опасно» «Доверять можно только себе» «Никто и никогда не будет желать тебе добра в той же мере, в какой желает его себе». Внутри было сыро, но тепло. Градусов десять, наверное. Конечно, не печка, но с мороза это ощущалось. Где-то капала вода с труб в маленькую лужицу. Кажется, они спугнули парочку мышей. Антон не отвечал на все резонные вопросы. Он встал у прохода, загораживая собой прямоугольник снега. Взял прислонённый к внутренней стене металлический лом. Он был мокрым от потёкшего снега. А показалось, что от крови. Как когда-то давным-давно найденная варежка. — Ром, послушай. Это всё ради твоего же блага. Я знаю, что ты будешь злиться на меня. Но иначе никак. Потому что я тебя люблю. И не хочу потерять. Понимаешь? Ты потом скажешь мне спасибо. А сейчас… Прости меня, пожалуйста. Его глаза не светились. Антон переложил лом в ведущую руку и ударил Рому по колену. Действуя осознанно и во благо. Что бы он упал и не успел остановить закрывающуюся металлическую дверь. — Я вернусь завтра, не переживай. Здесь тебя никто не найдёт. Люблю тебя, — это были последние слова, которые он сказал, намертво перегораживая дверь снаружи ломом. — Ай, блять, какого хера?! — Рома постарался вскочить, как только осознал произошедшее, но только уперся ладонями в холодную металлическую дверь. — Петров, ты вообще ахуел?! — он не был уверен в том, что Тошик все еще стоит за дверью и слышит его. На самом деле, Рома вообще потерял уверенность в том, что это был Антон. Оказавшись в темном и сыром подвале, Пятифан понял, что застрял намертво в одном из своих кошмаров. Пятнадцать минут он безуспешно долбил в дверь, орал и проклинал Антона. А после — обнаружил себя на полу. Дрожащего и испуганного. Тишина вокруг него сгущалась липкой слизью. Стекала по стенам и скапливалась в углах. Ее рвал на части только стук его собственного сердца, который эхом звенел в ушах. В нос ударил запах плесени и ржавого металла. — Я тебе этим же ломом хребет перебью, гнида! — собственный голос казался слишком тихим. Скулящим. Похожим на скрип древних петель, на которых держалась дверь. Он слышал его раньше. И за ним всегда следовали шаги. Знакомые, почти родные, слыша которые стоило бы радоваться, а не жаться в дальний угол, закрывая голову руками. Это было что-то… инстинктивное. Спрятаться, скрыться, не дать себя найти. Он вполз в самый темный угол, обхватив больное колено руками. Уверенный в том, что если не дышать, получится слиться с тишиной, которая заполнила собой все пространство. Липкая густая муть сковала его руки. Мешала нормально дышать. Стекала с потолка на лоб и заливала глаза. — Он ебанный маньяк… — шепот звучал внутри его головы, эхом отскакивал от стен и липкой чернотой проникал в уши. Его собственный голос, искаженный до неузнаваемости. «Ты сожрал меня, Тох». Сожрал. И его и остальных. Именно его Рома порезал первого января. Именно его он видел с ног до головы заляпанным кровью. Антон не спешил помогать Кате. Он был спокоен в ту ночь. Даже слишком. Что тогда, что сейчас. Слишком спокоен для человека, на глазах которого чужие ноги превратились в кровяной фарш. Рома на всю жизнь запомнил хруст, с которым ломаются кости. Он до сих пор видел Катину агонию. Ее кровь на стенах подвала и на собственных руках. На плакатах в комнате Тохи. На собственной прикроватной тумбе. На исчерченных синими чернилами партах. Будто глаза изнутри залило алой краской и куда не глянешь — все в подтеках. Он слышал тяжелые незнакомые шаги вокруг себя. И тонул в собственном бессилии. Он ничего не смог сделать тогда. Ничего не смог сделать, когда снова столкнулся с душегубом лицом к лицу. Он ничего не мог сейчас. Только считать про себя минуты, тянущиеся бесконечно долго и сжимать в руке нож, стараясь хоть немного успокоиться. Только успокоиться не получалось. С каждой секундой Рома все глубже и глубже погружался в собственное безумие, открывал глаза и каждый раз видел все более пугающую картину вокруг себя. Будто он снова оказался в плену собственных страхов, не в силах выбраться из ночного кошмара, раз за разом просыпаясь в еще более мрачной версии мира. Ему надо было только проснуться в своей комнате, и все стало бы хорошо. Надо было открыть глаза и понять, что все в порядке. Поверить в то, что они смогли. Но открыв глаза в очередной раз, Рома встретился с ним лицом к лицу. С собственным кошмаром, отливающим безжизненным блеском золотых глаз. Пятифан не мог сказать, наступило ли уже то самое завтра, о котором говорил Тошик, но он был уверен, что дольше пары минут не протянет. Он вернулся за ним. Чтобы наяву закончить то, что начиналось в его снах. — Что с тобой? — голос фальшиво ласковый. Сладкий, приторный, мерзкий. «Теперь сможешь послать меня нахуй?» «Зачем ты туда смотришь?» «Это для твоего же блага» «Потому что я люблю тебя» «Ты потом скажешь мне спасибо» Рома всегда молча слушал все это. Он всегда был безоружен в плену собственных мыслей. Слаб и беззащитен. Как маленький ребенок. Но он же… Он же не знал, что это не очередной кошмар? Он не мог знать, что у Ромы в руке нож. Не мог знать, что здесь нет цепей, а окружение не подчиняется его больной воле. Уверенность в этом давала Пятифану сил. Он не смотрел на Антона, упорно играл роль послушной жертвы. Он плакал, трясся и продолжал задыхаться, с трудом цепляясь за обрывки реальности, пока чужой мрачный силуэт нависал над ним. Рома отворачивался от своего мучителя и искренне боялся. Боялся смотреть даже на его тень, не то что в лицо. Но он был готов. И стоило только его самому главному страху склониться достаточно близко, как Рома выставил вперед руку, чувствуя, как лезвие бабочки медленно входит между чужих ребер. В этот раз Рома попал. Не просто задел краем лезвия, не припугнул, не попытался защититься. Он в упор проткнул маньяка ножом. Это было страшно и прекрасно одновременно. То, как ослабевала чужая хватка на плечах и медленно мерк золотистый блеск в глазах напротив. И теперь Рома не боялся смотреть. Особенно на это. На то, как уходит жизнь из прогнившей насквозь души. На то, как он смог его победить. Он смотрел и видел, как кровавые обрывки его снов собираются обратно в сырой школьный подвал. Слышал, как капает с труб вода. Как мелочь шумно играет в снежки во дворе. — Спасибо. Он вцепился в чужое предплечье и провернул нож, чувствуя, как кровь обжигает озябшие руки. С громким чавканьем лезвие вышло, выпуская наружу еще больше крови. И снова вошло. И еще. И еще. Пока весь ужас не рассеялся. В узкой полоске света Рома видел, как чернеет белая ткань рубашки. Как капли крови стекают между его пальцами. Это выглядело красиво. И отчего-то совсем не страшно. Он медленно встал. Прихрамывая, вышел из подвала и прикрыл за собой дверь, ёжась от все такого же мерзкого скрипа. В глаза ударил солнечный свет, словно в тумане он пошатываясь вышел с территории школы, и пройдя еще несколько метров, упал лицом в снег. Ему было невыносимо больно и нестерпимо легко. Его трясла мелкая дрожь, с губ срывались тихие рыдания. Он убил. Освободился. Закончился. Вырвался из бесконечного ужаса по локоть в крови. И не имел больше ни малейшего понятия о том, что теперь делать и как жить. Жизни вообще будто не было. После пережитого ужаса и осознания, что Антона больше нет. А вместе с ним нет больше никакого смысла. Спокойствия. Радости. Их больше нет и не будет. Никогда. И страшнее всего было думать о том, стоило ли оно того? . . . Дома была Оля. Она услышала громко хлопнувшую входную дверь и спустилась проверить, не вернулась ли мать из магазина. Но это был старший брат. Без верхней одежды, весь в снегу, который начал таять и пропитывать придверный коврик. — Тоша? А ты чего без куртки? Мозг же простудишь. Её голос выбил Антона из равновесия. Зрение прояснилось. Вокруг снова была нормальная адекватная реальность, дом и холод. Его руки были ярко-красными, обмороженными и дрожащими. Только сейчас Петров понял, что у него нет никакой мягко-пушистой защиты от зимы, которую он ощущал буквально минуту назад, на улице. Исчезла, как шуба, на которую налетела туча моли и съела за секунду. Тьма внутри свернулась, как залитое в чай скисшее молоко. Потеряла форму, целостность, свою нефтяную плёнку и маленькими безобидным хлопьями полетела ко дну кофейно-коричневой кружки. Встретилась с ясными детскими глазами и не выстояла. Но нет. Намерение Антона не было галлюцинацией. Никто не завладел его телом. Да, это было помешательство, но Антон прекрасно отдавал отчёт своим действиям. Никто не запер его личность в клетке сознания, никакой внутренний монстр не просочился наружу, решив творить бесчинство, пока «настоящий» Антон сидел там, беспомощный и безоружный. Предпринятые решения были осознанными и творил их сам Антон. Да, тот школьник в очках. Который прошёл через мясорубку, и она разломала его личность на осколки. Но никакого потустороннего монстра здесь не было. Он обнял сестру. Покрепче, как мог дрожащими руками. — Я же надеюсь ты её не потерял? Домашняя тёплая фраза. Будто правда из другого мира. Антон тяжело вздохнул и закрыл глаза, вдруг чётко, будто выкрутили контрастность на 1000%, ощутив момент. Эту секунду своей жизни. — Нет, не потерял. — Поня-я-ятно всё с тобой, — Оля подняла голову и нахмурилась. — Рома когда придёт? Вы же вроде помирились! Я видела, как вы в твоей комнате обнимались. Почему его уже неделю нет? С ним всё в порядке? — Да, не переживай. С ним всё в порядке. И с тобой тоже всё будет в порядке, — он провёл рукой по белым волосам. — А с чего это со мной должно что-то случиться? — Ну, знаешь…серые волки. — Тош, ну мне же не пять лет. На меня эти сказки уже не действуют. В общем, передай Роме, что лично я зову его в гости. Отказ не принимаю!» И ты со мной времени почти не проводишь. Я же скучаю по тебе, Тош. Антон слабо улыбнулся и нагнулся, убрав чёлку и поцеловал сестру в лоб. — И я тебя люблю. У меня важные дела сейчас. Вернусь вечером и мы обязательно во что-нибудь сыграем, договорились? — Договорились. Девочка нехотя отлипла от брата, подозрительно щурясь, чувствуя, что он что-то не договаривает. Но ничего не сказала. Антон чувствовал себя странно. Первая буря сумасшествия улеглась, опять же, испугалась Оли и её тепла. Он успокоился и выдохнул. Ощутил холод. Но на круги своя ничего не вернулось. Он не ужаснулся тому, что запер Рому в подвале. Он так же считал, что сделал всё правильно, ради его защиты, и он ему ещё спасибо скажет. Он не был готов отступить. Но сейчас его питало не чудище внутри. Его питал человеческий страх за близких. И кто из этих двух был сильнее и способен на большее — вопрос. На самом деле плана никакого не было. Он просто думал прийти к тому гаражу и ждать. После расследования его обчистили, но не снесли. Так и остался стоять чёрный гараж посреди леса, периодически исчезая. Дорогу к нему замело, но Антон почему-то был уверен, что помнит нужный путь. И пусть в этом было множество дыр и несостыковок…отступать было уже некуда. Он уже всё решил. И будь что будет. Он скинул школьную одежду, переоделся в тёплые штаны и чёрную водолазку с высоким горлом. «Запасная» старая куртка висела в шкафу в прихожей. Без шапки и шарфа выжить можно. Антон посмотрел на себя в зеркало. Глаза не пылали жёлтым. Они выглядели совершенно нормально. Даже без расширенного зрачка. И без остекленевшего взгляда. И сейчас, когда он выйдет на улицу, тоже будет выглядеть совершенно нормально. Просто гуляющий «крутой» подросток без шапки. Даже в магазин можно зайти и никто ничего не заподозрит. Не узнает, что у него в кармане заряженный отцовский пистолет. Который Антон даже умеет снимать с предохранителя. Алиса сказала, что как человек он не сможет защитить Рому и Олю. Что он нужен «им» и ради того, что бы Антон принял свою звериную природу, они согнут его душу, как банку из-под тушёнки под гидравлическим прессом. Антон усмехнулся. Да конечно. Не сможет он. Сможет. Он достал маску зайца из папье-маше. Посмотрел в пустые глазницы. И порвал её на две части. Твёрдое папье-маше поддалось неохотно, не сразу. На пол полетела бумажная пыль, часть прыснула вверх, будто дым. Антон кинул две половины на пол. Затем достал кассету, кинул её на пол и растоптал до хруста пластика. Разорвал фотографию больше чем на 10 кусочков. Он никому не позволит навредить своей семье. Он так сказал. Оно так и будет. Несмотря на всё его кажущееся наступившее спокойствие и стабильность, стоило только ему выйти за порог, покинуть дом, перестать ощущать запах и тепло Оли… он с чавканьем наступил в кровь. Вместо снега он видел красные ошмётки. Где-то прожилисто-белые, где-то совсем чёрные, свернувшиеся. Это были не внутренние органы, не скелеты, не трупы, не жидкая кровавая каша и уж точно не окрашенная выпавшая вода. Это было какое-то непонятное желеобразное месиво, по которому при этом было легко идти. Предзакатное небо при этом было привычного цвета. Только с деревьев стоящего перед ним леса всё так же стекал этот трупный гель, похожий на то, будто какого-то великана-мясоеда вырвало недопереваренным и сырым. Антон обернулся. Так же, как и небо, дом выглядел абсолютно нормальным. Окна, бревно, входная дверь, коврик перед ней. Невысокое крыльцо. Уходящее, ведущее с плотной дорожке из сырого гелевого мяса. Подойдя к первым деревьям, Антон впервые увидел что-то оформленное. Похоже на кишки. Они свисали с самой верхушки ели. Она была не зелёной, все её иголки пропитались и стали бордовыми. Напоминали срез копыта лошади, когда с него снимают скальп. Расправленные, торчащие, всё такие же острые. Другие деревья, лиственные, напоминали вырванные из тела кости, с прожилками, остатками мышц в виде старых скомканных листьев, где-то поломанные. Где-то толстые, как большеберцовая, могучие, несгибаемые, а где-то совсем тоненькие, похожие на тянущиеся во все стороны пальцы. Таких было большинство. Почти все ветки теперь были как длинные ветвящиеся руки, заканчивающиеся всегда пятью отросками, молящимися, тянущимися, но не достающими. Вокруг было безумие. Сошедший с ума мир, лес, ставший внутренностями, заполненный кровью и мёртвым. Но Антон был совершенно спокоен. Он понимал, что это ненормально. «Что-то» сильно не так. Но это не отвлекало его. Он лишь активнее уворачивался от веток. И выглядел он всё так же, как обычный подросток, спокойный и тихий, просто решивший прогуляться через лес в магазин. Да, с пистолетом в руке. Да, видя вместо снега пережёванное сырое мясо. Запаха, кстати, не было. Да самом деле… Рома был прав. Из Антона бы получился отличный маньяк. У каждого свои таланты. Как минимум, сумасшедший точно. Он остановился, услышав среди влажного шелеста насквозь мокрых елей своё имя. . Спустя какое-то время, Рома поднялся. Оттер кровь с ножа снегом и спрятал его в карман, не замечая перепачканных черным пальцев. Он брел по протоптанной тропинке, вокруг которой вырастало все больше и больше деревьев, не понимая, куда вообще идет, но точно зная, что именно туда ему и надо. Заметив впереди неясную фигуру, Рома снова потянулся за ножом. Вытащил его из кармана и крутанул в руках, не собираясь, по крайней мере пока, ничего предпринимать. Он просто… Не понимал, кто перед ним и хотел оставаться в безопасности. Хотел и сейчас быть готовым ко всему. Он ведь убил. Стал убийцей. И никто кроме него не знал, что под маской кровожадного маньяка скрывался якобы безобидный Тошик. Ему надо было скрыться. Спрятаться. Залечь на дно, свалить из деревни… Но все что он действительно мог сейчас — с трудом сдерживать слезы. Потому что это было больно. Невыносимо тяжело осознавать все это. Прокручивать в голове все то хорошее, что успело произойти, а еще хуже то, чему было суждено остаться в мечтах. Рому все еще трясло, но он старался держать себя в руках. Не подавать виду, что в школьном подвале лежит израненное этим самым ножом тело. Он готов продолжать защищать себя, если понадобиться. И в целом… Не было уже никого и ничего, что могло бы его остановить, отрезвить и вернуть в морозную реальность. Он готов был спешно пройти мимо человека, маячившего впереди, но поравнявшись с ним, Пятифан резко остановился. Волосы у него были такие же белые, как раньше. Всегда такими оставались, просто заметно это было только на свету. Торчали из-под капюшона как иссушенная солнцем солома. Шпала ебучая. Он выглядел необычно без этой своей идиотской шапки, совсем безобидно, и… Около получаса назад он умер истекая кровью у него на руках. Антон умер, Рома видел это собственными глазами. Он сам убил его. Он убил маньяка. И встретился с ним в лесополосе. — Т-тоха? — на голову будто вылили ведро той самой черной липкой мути. Густая и вязкая она склоняла Пятифана к земле, коленями в снег. «Не подходи ко мне» Его буквально парализовало. Как тогда в подвале, в гараже, в собственной постели. Как в очередном кошмаре, когда страшно было сделать лишний вдох. Хотелось отвернуться от него, зажмуриться, проснуться, но получалось только ошалело смотреть в переливающуюся зелень чужих глаз. В лесу темнело быстрее. Уже коричневые сумерки. Антон обернулся и увидел Рому. Всего засыпанного белым. Подтаявший, прилипший снег. К куртке, к штанам, к волосам и к лицу. В снежки играл что ли, вот дурачок? Или в сугробе извалялся? Только обувь была так же измазана красным. Он удивлённо моргнул и убрал изготовленный пистолет. Оттянул неприятно прилипший ворот водолазки. — Рома?.. Что…ты здесь делаешь? — Антон запнулся. Но его голос звучал не зло, не угрожающе, а растерянно и даже немного радостно. Да, он сбежал, но… если он тут, то всё пока в порядке. Как минимум, Рома рядом, а значит пока в безопасности. Нет, туда он его не потащит. Но пока тут только они двое. А значит Рому некому тронуть. Он под присмотром. — Ты не должен быть здесь. Тут опасно. Как минимум, Антону не хотелось, что бы Рома перемазался в этой мерзкой каше. Антон снова оглядел его весь до головы и улыбнулся со смешком. Весь-весь перемазался в снегу. Вот дурашка, а. Нет, правильно сделал, что запер его в подвале. Не защитит же себя. — Что я здесь делаю…? — Рома еще раз сто повторил мысленно этот вопрос, но понятнее не стало. Он отрицательно замотал головой, пытаясь одновременно с этим прогнать жуткое видение. Тоха умер. Истек кровью, той самой, которой теперь были перемазаны его руки. Тоха умер, потому что заслужил смерть. Потому что убил. Убил их всех, высосал всю кровь, упивался страданиями. Сеня, Вова, Семен, Катя. Антон хотел исполосовать и его, именно за этим он вернулся в подвал. Поэтому он хранил жуткую заячью рожу и фото из гаража. Потому что он больной урод. — Опасно?! — Рома хотел подняться, но мрак, навалившийся сверху, был гораздо сильнее. Он буквально втаптывал его в рыхлые сугробы, присыпал сверху, словно пытаясь похоронить. Темнота густела и обступала со всех сторон. Смотреть на Антона было неприятно, больно, до слез невыносимо. Ведь если он был здесь, это означало, что придется снова его убить. Проткнуть ножом столько раз, сколько потребуется, пока листва в его глазах не осыпится. И тогда… Лето больше никогда не наступит. И не будет никакого «завтра» счастливого и спокойного, потому что оно было возможно только с ним. В облезлой квартире на окраине города, с работой за гроши и тараканами в углах, это было бы худое, уродливое, но все-таки счастье. Настоящее счастье вдали от богом забытого поселка и всех его ужасов. Только Антон мог спасти его от кошмаров. Только Антон обеспечить ему спокойный сон. Только Антона он любил. Вот только Антон должен был умереть. — Тут опасно?! Это потому что ты здесь?! — он не то что говорил громко, он буквально орал, чувствуя, как холодный воздух обдирает горло. Лес пожирал этот крик, притуплял, разносил между деревьями и отправлял в самые его дальние концы. А Рома не думая об этом, сверлил светлое, доброе и слишком спокойное лицо Тохи взглядом, будто это могло его спасти. — Я видел, как ты сожрал их всех! Ты и меня сожрать хотел, больной ублюдок! Ты и есть маньяк, которого мы ищем! Поэтому тебе так похер на всех! И что теперь? Ты строишь из себя такого заботливого и благородного спасителя?! Переживаешь за меня, да?! Хули ты лыбишься?! Думаешь я не смогу себя защитить?! — Да, не сможешь! — Антон удивлённо изогнул брови. Он смотрел на Рому впритык и не узнавал. Вернее, у него не было никаких искажений, но он никогда не видел Рому таким. Яростный, бушующий, орущий на весь лес. Злой. Настоящая фурия, способная задушить голыми руками. Неконтролируемый дикий пёс, сорвавшийся с цепи. Злой, потому что напуганный. Это стало видно Антону не сразу. Нет, он видел подобное не впервые. Тогда, первого января, Рома был точно таким же. Такой же напуганный, растерянный, пережёванный и уничтоженный. Только тогда он плакал, а сейчас рычал изо всех сил. Как когда человек встречается с медведем. Ясно же, кто выйдет победителем из схватки. Но по всем правилам человеку нужно кричать как можно громче и размахивать руками, что бы казаться больше, страшнее, что бы медведь ушёл. Вот и сейчас Рома тоже стоял перед «медведем». Антон представил, каково ему сейчас. Он приблизился резко, едва ли не телепортировавшись, так, что бы Рома не успел среагировать, достать нож, ударить. В объятиях такое не прокатит. Он сдавил его со всей силы до хруста костей. Что бы точно не вырвался, метаясь и истеря. Как в смирительную рубашку закутал, обхватив прижатые руки. — Тшш, не бойся. Он поцеловал его. Что бы у Ромы перехватило дыхание. Что бы тараном выбить его из этой реальности. Шоковая терапия, которую тот совсем не ожидал. Поэтому Антон целовал его не так, как раньше. Это были не школьнические робкие чмоканья. Это был самый настоящий поцелуй двух героев-любовников, Бони и Клайда. Два патрона с одного ружья, две капли крови с одного ножа. И бежать им тоже некуда. Антон прекрасно ощутил, как Рома задыхается от удивления и персонального ахуя. Расслабил руки, одной обхватив лопатки, а другой талию, куда ниже, чем Пятифанов ему разрешал. И тоже специально. Антон целовал его глубоко, со вкусом, можно сказать, даже жестоко, не жалея и терзая пухлые губы. Напористо, совсем по-собственнически, не давая даже шанса передохнуть и осознать, что происходит. Что бы вышибить все мысли из головы. Антон не просто так переложил руки. Он дёрнул Рому к себе, одновременно наклоняя корпус. Что бы Рома потерял равновесие и сам схватился за него. Теперь он буквально держал его на руках. И Пятифанов оказался полностью в его власти. Отпустишь — точно упадёт, не удержится. И именно в этом положении Антон протолкнул свой язык ему в рот, потому что напористого смакования губ ему показалось недостаточно. Он чувствовал, как судорожно быстро и поверхностно дышит Рома, неосознанно устраивая себе гипервентиляцию. Именно от неё голова ещё больше шла кругом, а внутри туманилось Губы Ромы имели странный терпко-сладкий вкус из-за таявшего снега. Антон вылизал их дочиста. Он разорвал поцелуй только минут через 10-15, не меньше. А до тех пор не выпускал Рому, как бы сильно он не пытался оторваться, сколько бы не мычал и жмурился. Да, Антон замедлялся, что бы дать и себе передышку, убирал язык изо рта, просто бережно и ласково чмокал его губы, но потом снова напирал, совершенно властно, не принимая возражения. Он оторвался с громким чмоком, который, кажется, даже отразился эхом от деревьев. По подбородку Ромы стекала слюна, протянувшаяся ниточками до губ Антона. Он высосал всю истерику, всю боль, панику и метания Ромы, утянув их в настолько интенсивный и протяжительный поцелуй. Что бы через шок они выплеснулись одним разом, как извержение вулкана, а не тянулись внутри, заставляя страдать. — Ну, всё? Успокоился? Или ещё раз хочешь? Рома в самом деле не успел среагировать. Но он будто в замедленной съемке видел, как по его миру проходит глубокая трещина. Он слышал звук, с которым она разделяла его на две части. И он не мог отличить реальную от иллюзорной. И там и там пятна крови разрывали снежное одеяло, где-то больше, где-то чуть меньше. И там и там небо стремительно чернело. И там и там был лишь беспросветный мрак. Трещина прошла прямо через его голову. Разделила надвое и одна его половина точно умерла в этот момент. В крепкий объятиях маньяка-психопата. И там Рома бился в истерике, крича от боли. Там его рвали зубами на куски, терзали и мучали, пока он не Закончился. Пока последняя капля крови не вытекла из его ран и не растопила покрасневший снег. И он все это заслужил. Потому что вонзил нож в кого-то невиновного, потому что продолжал верить Антону, потому что оказался слишком слабым. Это была его душа. Истерзанная она валялась в снегу в том другом, потустороннем мире, отделенном от них огромной трещиной. А здесь… Здесь Пятифан все так же верил Антону. Верил ему, любил. И продолжал сопротивляться, убежденный в том, что это один из его кошмаров, и после того, как он расслабиться, Антон его сожрет. Рома задыхался, бился и все пытался оттолкнуть Петрова от себя, пока не выбился из сил. Он только что похоронил свое собственное сердце. А около часа назад… Завалил маньяка. Он точно это знал, был в этом уверен на все 146% и поэтому получалось, что он ошибся. И Антон ни в чем не виноват. Жив и невиновен. И у них… может еще что-то получиться. Как только Рома это понял, он перестал брыкаться и позволил Антону себя успокоить. Чтобы можно было выдумать какой-нибудь план и… свалить из этой дыры. Забыть все навсегда и зажить как нормальные люди. Рома расслабился, обнял Тошика за плечи и медленно выдохнул, чувствуя, как слюни замерзают на лице. Слюни и слезы, все вместе. Размазанная по лицу кровь давно засохла и потемнела. Он с трудом сфокусировал взгляд на лице Антона. Это точно был он. Глаза ясные и… по-летнему свежие. Шрам на щеке, еще свежий, но совсем незаметный. Тонкая работа. Его что-то тревожило. Но никакой мути во взгляде не было. Все было… в порядке. Только вот страх никуда не ушел. Рома не чувствовал себя освобожденным, не чувствовал покоя. Его главный кошмар, ужас, окутавший поселок, до сих пор где-то жил. Прятался, выжидал. И тогда в подвале, умер кто-то другой. В раздвоенном мире воцарилась гробовая тишина. Ее нарушали только вороны, кричащие где-то высоко в небе. А потом разлом перекосило, и часть мира навсегда исчезла. Та часть, где было стыдно, страшно и непонятно. Рома понимал самое главное — Антон жив. И по крайней мере пока, не причинил никому вреда. А остальное… Должно исчезнуть из памяти, как страшный сон. — Что ты здесь делаешь? Нахер ты меня запер, а?! — Спасаю нас. Он всё так же обнимал Рому за талию, не убирая руку. Второй он вытащил пистолет из заднего кармана и демонстративно показал его Пятифанову. Чёрный и лаковый, давно неиспользованный, но исправный. — Спасаешь? До Ромы все доходило с легким опозданием, будто он наблюдал за всем этим со стороны и ему требовалось еще несколько секунд на то, чтобы обработать информацию. Понять ситуацию, не находясь в ней. Он отстранился от Антона, буквально отполз от него, едва ли замечая холод, сковавший конечности. Снег давно попал в ботинки и за шиворот, он не чувствовал пальцев и лица. Не чувствовал… вообще ничего. Будто огромный вакуум собрался вокруг него. Убил, наорал, ошибся. Это все меркло на фоне того, что Антон не был кровожадным маньяком. Как тут вообще можно париться о чем-то, когда на душе так легко и спокойно? В кармане вкладыш с мерсом, а Тоха… вот он. Совсем рядом. Живой, здоровый, только раздетый слишком. И даже хер с ним, что заболеет. Потому что если заболеет, то будет торчать дома. И можно будет завалиться к нему, притащить свои картриджи, упиться чаем, уток пострелять… Потом Оля начнет ныть, что про нее все забыли, и тогда получится глянуть пару серий ее мультов. А когда ее свалит сон, будет уже слишком поздно, чтобы идти домой. Потому что холодно, темно… Потому что Тоха будет о нем беспокоиться и позаботиться о том, чтобы он себе ничего не отморозил. И они останутся одни. Наедине. И тогда… Будет совсем не страшно. Почему-то только в темноте было не страшно его любить. — Тихонов мямля, ничего не смог сделать. Ты был бы следующим. Потому что он вернулся, что бы мстить, и сначала утащил Катю, потому что не закончил. А потом нас с тобой. Поэтому я тебя и запер. Что бы защитить. Понимаешь, там бы тебя никто не нашёл. И он в том числе. Я люблю тебя и не могу потерять. И Олю тоже. И остальных. Поэтому я взял всё в свои руки и иду его убивать. Пока он не убил меня. Всё просто. Я могу это сделать. Он говорил совершенно искренне и спокойно. Без истерики, и «Я убью его!!!». Как настоящий психопат. Тихо и мирно. Кровавое месиво вокруг незаметно превращалось обратно в снег, оставаясь только на руках, лице и одежде Ромы высохше-ледяной коркой. — Ром, возвращайся хотя бы домой. И не выходи, пока я с ним не разберусь. Я же с ума сойду, если с тобой что-нибудь случится. Как будто Антон ещё нет… — Разберешься? — и вот Антон снова чето там болтал с умным видом. Это все пролетало мимо, пока одно единственное слово не влезло Пятифану в голову и не разрушило иллюзорный мир, который собрался вокруг. — Тох, ты задрал уже совсем разбираться. Херово у тебя это выходит. Защитить, бля… — он поднялся, стараясь не опираться на больную ногу, — Защитник из тебя так себе. Не стоит ему знать о том, что было Там. И насколько там было страшно. Это ни к чему. Это лишнее. Это только подтвердит его правоту. И заставит беспокоиться о том, от кого пришлось защищаться. Это лишнее. Совсем не нужное, не важное. — Пока ты меня не защищал, со мной ничего не случалось. Поэтому никуда я не пойду, ясно? Или че, еще раз меня херью какой-то огреешь? «Пока ты меня не защищал, со мной ничего не случалось» А ведь он был прав. Железная решимость Антона сейчас же отправить Рому домой и всё решить самому, в одиночку, пошатнулась. Антон всегда много взваливал на себя, вёл, как супер-герой. Он и ввязался во всю эту историю, только потому что решил сам раскрыть дело о пропажах, что бы поехать с сестрой в Диснейленд. Сейчас это звучало бредово и глупо. Рома был злой, настырный и абсолютно уверенный в себе. Антон с сомнением опустил взгляд на ботинки. Поправил очки. Для умного вида. — Знаешь… А ты прав. Что если я не справлюсь? Стану ещё одним пропавшим без вести. Только пообещай, что если всё станет слишком серьёзно — ты убежишь, — нет, всё же он не мог насовсем оставить свой героизм. Захотелось снова поцеловать. Пока он такой злой и взъерошенный. Антон любил его сильнее всего именно в такие моменты, когда он был колючий, всклокоченный, готовый кинуться в драку. Хотелось перехватить сжатые в кулак руки, вжать в стену и целовать, слушая протестующее и яростное пыхтение. Ничего, у них ещё будет время. — Ты ведь понимаешь — я просто за тебя боюсь. А себя мне не жалко. Прибьют и прибьют, зато этот кошмар наконец-то закончится, — эти слова звучали устало. Антон всегда был слишком сложным. Слишком много всего говорил, слишком о многом думал, в самом деле слишком много на себя брал. Роме никогда это не нравилось. Его буквально бесила эта его черта, несмотря на то что время от времени, она могла приносить пользу. Он совершенно не понимал, как так вообще можно. А последние несколько недель Пятифан и сам стал таким же. Так много думал, что уже не понимал, где реальность, а где его мысли. Только вот ему хватало ума не озвучивать весь этот ворох собственных соображений. Рома понимал, что если молчать — будет проще. Проще самостоятельно все это пережить, чем попытаться объяснить кому-то. По правде говоря, проще всего было бы воткнуть себе нож в сердце. Но Рома этого не хотел. — Нет, Тох. Нихуя подобного я тебе обещать не стану, — он смотрел сердито, уверенно. Холодно, как в их первую нормальную встречу. Что тогда, что сейчас — Рома был уверен в том, что все будет так, как хочет он. В его голове не было сомнений, опасений и страхов. Сейчас там вообще ничего не было, кроме понимания, что он останется с Антоном до победного. Как раз таки по той причне, что в мыслях наступила оглушительная тишина. И Рома просто не понимал, что происходит. Какая-то его часть вообще считала, что это все — очередной кошмар. И проснется он через пару часов в том спокойном мире, где все хорошо. — И если тебе себя не жалко, то подумай обо мне. Я тебя здесь не брошу, ясно? Один мрак другим заменять — фуфло полное. Сердце Антона забилось чаще, разгоняя густую тёмно-красную кровь по венам, доставляя её к миокарду, что бы там она насытилась кислородом и понеслась дальше, даря клеткам жизнь. Вот и Антон почувствовал себя сейчас невероятно живым. Аж до разрядов тока в пальцах. Он понял, что действительно слишком дохуя на себя взвалил. И что в одиночку идти на такое опасное дело — идиотская идея. На счёт того, что такое планировать это в целом по-идиотски он, увы, не додумался. Казалось, что из всех, переживших те события Антон остался нормальным. Не травмированным, да, в шоковом состоянии, но точно отошедшим и начавшим нормальную жизнь, а та история стала для него лишь страшным воспоминаниям. Но нет. Именно в Антона те события пробрались глубже всего, спрятались в самом его естестве и стали Им. Поэтому и казалось, что никакого серьёзного ущерба нет. Антон пытался изо всех сил упрятать Рому именно из-за своей травмы. Потому что боялся увидеть в нём котлетный фарш, который буквально пару минут назад размазался по всей земле и деревьям, а теперь превращался обратно в снег. Да, теперь этой хлюпающей жиже, пропитавшей лес можно было дать название. Мясной фарш. Сырой. Как тогда, в тарелке. Вот теперь Антон почувствовал запах. Но Рома быстро вернул его в чувства. Антон видел в Роме ребёнка. Всё того же, испуганного, маленького, орущего, изо всех сил пытающегося вытащить Катю. Весь залитый кровью и слезами. Прямо как сейчас. Только в его глазах была злоба и даже обида. Рома уже не ребёнок. Он взрослый парень. Да, который так же нуждается в заботе и крепких объятиях, и в защите, но совсем не такой, какую ему пытался навязать Антон. Они вместе в это ввязались. Вместе и выйдут. Рома его не бросит, даже если к дереву привязать. Даже если Антон не хочет, он пойдёт за ним. Куда угодно, хоть на край света. — Как же я тебя люблю… — Антон улыбнулся, очевидно переосмысливая свои мотивы. -Ты прав. Пойдём вместе. Он достал из кармана вязаные варежки. Не очень удобно нажимать в них на курок. А вот держать нож — главное покрепче. — Только надень сначала. У тебя пальцы красные. Нет, всё же в чём-то Тошик был неисправим.