Львиная доля

Иван снова повернулся на бок и открыл глаза. За едва колышащейся занавеской светил фонарь, слегка приглушенный ветвями дерева, и теплая летняя ночь была бесшумна, если не считать отдаленного гула, никогда не затихающего в больших городах. Мегаполисы никогда не спят, но их улица в Бруклине была малолюдной и тихой. Лучше места для жизни не придумать. В соседней комнате громко стучала печатная машинка. Иван уже довольно долго лежал и слушал мерный стук, который периодически прерывался характерным звуком отъезжающей каретки, а потом возобновлялся — тук, тук, тук... Не было, кажется, никакой необходимости работать ночью, но Лев слишком привык жить один, чтобы задуматься о том, что может мешать Ивану спать. Через коридор было видно приоткрытую дверь его кабинета, а за ней — мягкий желтый свет и стук клавиш, иногда ненадолго прерывающийся. Иван мог представить, как Лев сидит за столом, растрепанный и увлеченный, в своем длинном старом халате. Как он вскидывает голову и невидящим взглядом смотрит во тьму за окном, а потом возвращается к работе снова. Как машинальным неаккуратным жестом поправляет на переносице очки в тонкой серебристой оправе, норовящие съехать вниз по его длинному носу. Он представил, но представилось почему-то другое — Лев сидит за столом и видно тоже только его сгорбленную спину с острыми почти по-мальчишески торчащими лопатками. Лампа в зеленом абажуре приглушена и склонена над столом. В Ленинграде глубокая ночь, за тоненькими картонными стенами соседи, поэтому Лев, конечно, не печатает, а пишет от руки, и перо монотонно поскрипывает в его пальцах. Коммунальная квартира спит, но, как любой живой организм, во сне вздыхает и поскрипывает многочисленными панцирными сетками кроватей. И Ивану не спится не потому что Лев своей ночной работой мешает ему, а просто потому что мысли в голове скачут одна через другую, и сон не приходит. И он смотрит и смотрит на движущуюся острую тень от логтя, пляшущую на полу. Мало было таких ночей, на самом деле мало. И Иван любил сейчас стук этой машинки всем сердцем, потому что он означал, что Лев здесь, и нет больше немыслимых расстояний между ними. Он был готов не спать хоть всю ночь под мерный стук из соседней комнаты, только бы не проснуться снова в пустой и тихой ленинградской квартире. В сущности стук машинки напоминал поезд, а Иван в молодости очень любил ездить на поездах, да и потом ездил много — по работе. В поездах всегда хорошо спится. Постепенно он провалился в сон, такой же спокойный и крепкий, как в поезде. *** Иван просыпается, кажется, едва успев заснуть. Ещё не проснувшись, он слышит сквозь сон стук печатной машинки, и мысль приходит, успокаивающая и совсем логичная — Лев работает, опять засиделся допоздна. Потому что стук машинки означает — Лев здесь. Но он просыпается. Просыпается в своей старой квартире на Васильевском острове и осознание, парализующее и леденящее, сковывает его. Потому что ночью человек совершенно безоружен перед такого рода вещами. Днём Иван живёт с этим уже почти нормально, он нарочно постоянно напоминает себе, что Льва больше нет, напоминает, чтобы не допустить привычных мыслей о том, что надо написать ему письмо. Нет его, и писать некому. Он уже год, как вернулся в Ленинград один. В соседней комнате академик Николай Наумович, муж сестры Ивана, щурится, отдаляя лист бумаги от глаз и силясь разобрать свой собственный почерк. Разобрав, он снова склоняется над машинкой и ударяет по клавишам. Печатает сам он не очень быстро, то ли дело жена. Но Лиде нужно спать, а работа не терпит отлагательств. Николай Наумович печатает доклад для конференции, и машинка громко стучит под его пальцами — тук, тук, тук...