Абсолютно нелепый

Эндрю этого не ожидал – и все же не удивлен. Не удивлен, когда видит Нила там, на парковке, нависающего над каким-то парнем, шею которого он сжимает пальцами, пока несколько дружков испуганно топчутся рядом и явно близки к тому, чтобы трусливо сбежать… Что ж. Мало что в этом мире способно развеселить Эндрю – но он определенно испытывает мрачное веселье, наблюдая за тем, как люди снова и снова недооценивают Нила. Вероятно, это – самое занятое зрелище из существующих. Кажется, даже лисы – особенно старшекурсники – и после всего, что они видели, что о Ниле узнали, продолжают считать его милым щеночком, у которого просто небольшие… странности. И которого они обязаны защищать. Не то чтобы Эндрю в полной мере может их винить – не тогда, когда у Нила есть эти его пронзительные глаза, короткая робкая улыбка и неисправимый идиотизм, если дело касается социализации и всяких связанных с этим штук: очевидных для других – неизведанных и пасмурных для Нила. И все-таки. Эндрю также прекрасно осознает, каким Нил может быть. Знает, что за этими щенячьими глазами – чернота и опасность. Не совсем такие, как у Эндрю – лучше контролируемые, менее мрачные. Но достаточные для того, чтобы они оба, совсем разные – стыковались разломами. Может, потому они и их непонятное что-то, разделенное на двоих – каким-то образом и работает, хотя все поставили бы на обратное. Абсолютно все – включая самого Эндрю. Зато исключая, вероятно, Нила. И все же – это не отменяет того, что Нил контролирует свою тьму куда лучше Эндрю, не позволяя ей ни крушить все вокруг, ни изъедать самого себя изнутри. Вот только есть и еще кое-что, о чем Эндрю знает. Алкоголь. Алкоголь, который многие любят романтизировать и считают, будто он служит лишь для того, чтобы вместе с повышением градуса в принципе – повышать градус веселья. Но Эндрю видел, что алкоголь может делать с людьми. Видел, как тех, кто в трезвом состоянии хоть относительно близок к критерию адекватности – алкоголь превращает в редкостных мразей. Ну, как превращает. Вытаскивает наружу самое ублюдское, что в людях есть – и что в трезвом виде они могут хоть как-то контролировать; по крайней мере, те из них, кто контролировать хочет и пытается. Именно поэтому Эндрю всегда знает свою меру. Именно поэтому Эндрю пьет – но никогда не бывает по-настоящему пьян. Именно поэтому Эндрю запрещает себе переступать грань, которую очертил для самого себя флуоресцентным алым. Именно поэтому. Эндрю слишком хорошо знает, что внутри него – безмерные залежи ублюдского, гнилого и уродливого. И пусть он не так хорош в контроле, как Нил, и иногда может сорваться из-за одного слова, одного взгляда… На самом деле это также, как и с алкоголем – Эндрю знает свою грань. Он никогда не срывается по-настоящему, даже если окружающим кажется иначе – он никогда не бывает по-настоящему пьян, даже если окружающим кажется иначе. Подавляющее большинство окружающих – идиоты. Их так легко обвести вокруг пальца. Но в этом и разница между ним и Нилом – если Нил никогда добровольно не приближается к своей грани, никогда не пьет, никогда не отпускает свой внутренний поводок, никогда не позволяет себе потерять контроль и забыться. То Эндрю по собственной грани лениво прогуливается, как по острию ножа – иногда его кренит то в одну сторону, то в другую. Но он отлично научился балансировать – поэтому никогда не срывается. Два разрозненных факта, которые Эндрю знает – тьма Нила и действие алкоголя. Большую часть времени они существуют обособленно и друг с другом не пересекаются. Но. Конечно же, есть пресловутое «но». Из всего этого следует один вывод – Эндрю должен был знать. Он, черт возьми, должен был знать, чем это закончится, когда настаивал на том, что Нил может выпить – и что он, Эндрю, за ним присмотрит. На самом деле, происходящее сейчас не проеб Нила – это проеб Эндрю. Неважно, что сказал Нил. Неважно, сколько раз он отменяет их обещания и говорит, что защита Эндрю ему не нужна. Неважно, что в этот раз он не просил за ним присматривать. Неважно, черт возьми. Это – проеб Эндрю. Он слишком поздно узнал, что Нил пьян – а теперь становится свидетелем последствий этого. Так-то Эндрю абсолютно плевать и на то, почему Нил делает то, что делает – а причины у него наверняка есть, наверняка это заслуженно; и на то, что будет с ублюдком, горло которого Нил зажал, как в тисках – хотя Эндрю уверен, что даже в таком состоянии он остановится вовремя. Но вот как к случившему отнесется сам Нил, когда протрезвеет, когда осознает? Так что Эндрю коротко выдыхает. Засовывает руки в карманы. И ленивой походкой шествует к эпицентру событий. Останавливается напротив, на расстоянии нескольких футов – и безэмоционально заглядывает в глаза Нила, которые, напротив, эмоциями полыхают. Полыхают яростью. Мраком. Опасностью. Обычно яркие радужки, с их океанской синевой и тысячей ее оттенков – сейчас залиты чернотой зрачка. Пьяной. Абсолютной. И угрожающей. Рыжие пряди Нила вспыхивают огнем в фонарном свете, губы растянуты в оскале, а изо рта вырывается глухое шипение, пока пальцы на чужой шее смыкаются сильнее. Любопытно. – Нил. Хватит, – равнодушно бросает Эндрю. Совсем-совсем тихо – кто-то другой не услышал бы. Но он знает – Нил услышит. И Нил слышит. Будто кто-то поворачивает рычаг тумблера вместе со словами Эндрю – все происходит, как по щелчку пальцев; или по щелчку затвора – тут уж с какой стороны посмотреть. Но пальцы Нила тут же разжимаются. Эндрю испытывает легкое омерзение от звуков того жалкого, визгливого скулежа, который вырывается изо рта оказавшегося на свободе ублюдка, тут же оседающего на асфальт. На него Эндрю даже не смотрит – взгляд сосредоточен только на Ниле. Шаг. Еще один. Глядящий куда-то перед собой Нил кажется каменной статуей. Его разжавшиеся пальцы так и зависли нелепо в воздухе – болезненно скрученные, совсем бледные. Вся полыхавшая в нем секунду назад ярость остыла до холода – арктического и векового, куда сильнее свойственного самому Эндрю. Глаза – все еще темные, но теперь их темнота больше похожа на осевший пепел. Смотрят эти глаза прямиком перед собой. Явно невидяще и вникуда. Сейчас Нил больше не кажется пьяным – будто его отрезвило голосом Эндрю надежнее, чем колотым льдом за ворот футболки. Возможно, не совсем тот эффект, на который Эндрю рассчитывал – впрочем, он не уверен, на какой рассчитывал, поэтому не жалуется. Так тоже неплохо. По периферии мажет силуэтами – Эндрю понимает, что окружившие их идиоты собираются сбежать, так что все же обращает на них крохотную толику внимания. – Если хотите сохранить свои хребты целыми – лучше бы вам молчать, – холодно бросает он, мазнув по ним безразличным взглядом с толикой угрозы в нем. Судя по тому, что он видит в ответ – этой толики хватает. Тут же Эндрю возвращает все свое внимание Нилу – слух царапает скрипом кроссовок по асфальту, когда их раздражающие зрители исчезают. Очередной шаг вперед – расстояние между ним и Нилом сокращается до фута. Эндрю поднимает руку. – Да или нет? Глаза Нила закрываются. Изо рта его не вырывается ни звука, челюсти сцеплены до ходящих под кожей желваков, руки наконец опускаются и скрюченные пальцы сжимаются в кулаки – так крепко, что костяшки белеют. Но все же он кивает – короткое, смазанное движение. Руки Эндрю обхватывают одеревеневшее тело Нила за плечи, притягивая его к себе. Обниматься не в их стиле – да происходящее сейчас на объятия и не походит: Эндрю всего лишь держит Нила так же, как Нил иногда держит его. У них не такие отношения, которые включают в себя объятия – у них вообще не отношения… и тут на Эндрю вдруг обрушиваются воспоминания обо всех тех разах, когда пьяный Нил говорил, что они не встречаются – и он мысленно матерится. Осознание – как прикладом по затылку. Кажется, Эндрю чуть-чуть еблан – или не чуть-чуть. У Нила явно были причины нести по пьяни всякую чушь. Блядь. Впрочем, это – размышления для следующего раза. Сейчас есть проблемы более насущные – прямо здесь, в руках Эндрю. И еще секунду-другую Нил в этих самых руках – нерушимый, окаменевший. Кусок искрящего электричеством напряжения – но Эндрю не страшно, что его может ебнуть нехилым разрядом тока. Нил в принципе единственный, с кем он не ощущает потребности защищаться. Никогда. В том числе и сейчас. Наконец, Нил начинает обмякать в хватке Эндрю. Руки его расслабляются, нелепо повисая по бокам от тела – Эндрю вздыхает; берет их в собственные ладони, устраивает на своей талии, давая понять – да, можно, – и вновь обхватывает плечи Нила, прижимая к себе ближе. Ладони Нила на нем сначала – неуверенные. Настороженные. Но вот они обхватывают сильнее. Вот перехватывают поперек спины. Вот прижимают к себе в ответ. Странно – но Эндрю не ощущает себя так, будто его запирают в клетке. Так что он на удивление легко позволяет то, на что сам же и подписался. Когда лицо Нила зарывается в изгиб плеча и шеи – до уха Эндрю доносится его сиплый выдох, а затем Нил наконец хрипло, беспомощно говорит: – Они называли тебя чудовищем. Ненавижу, когда тебя так называют. В ответ Эндрю неопределенно хмыкает – можно было и догадаться; это настолько в духе Нила. Оскорбили бы его самого – и он, пьяный или нет, наверняка легко мимо ушей пропустил бы. И все же Эндрю мог бы заметить, что большинство лисов называют так не только его одного, но всю их компанию – но прекрасно знает, что и это Нилу не нравится. О чем он неоднократно говорил прямо – все тем же лисам, на которых, вообще-то, ему совсем не плевать; которыми, вообще-то, он дорожит – и все равно ведь прямо говорит. Эндрю эту привязанность, конечно, не разделяет, да и в целом ему плевать, кто там как его называет. Но Нилу – нет. Никогда. И этого знания достаточно. Так что сейчас Эндрю молчит. Ждет. Прекрасно понимая, что это еще далеко не все. Что до основного они еще не дошли. Очередной хриплый выдох – и Нил продолжает; куда тише, сорваннее прежнего, сильнее вжимаясь лицом в плечо Эндрю. – Ненавижу быть таким. Не хочу снова становиться им. Я… Ага. А вот и оно. Этого Эндрю и ждал. Он чуть отстраняется от Нила – ровно настолько, чтобы получить возможность подцепить пальцами его подбородок и заглянуть в глаза. Чтобы оборвать его на полуслове – услышанного уже достаточно – и жестко припечатать: – Ты – Нил. Не кто-то другой – и никогда им не станешь. И ты здесь. Со мной. И я буду держать тебя, сколько понадобится. Кажется, призрак Натаниэля Веснински нависает над ними в эти самые секунды – давит, скалится. Но Эндрю скалится в ответ. Хер там он кому-нибудь позволит отобрать Нила теперь, когда тот добровольно на все происходящее между ними подписался – тем более не позволит этого его же прошлому. В глазах Нила, все еще залитых чернотой, теперь на месте опасности и мрака – отвращение к себе, всколыхнувшееся с океанского дна, и что-то, близкое к панике. Что-то, близкое к мольбе. Нил никогда не умоляет. Никогда. Но… …держи меня. Держи меня. Держи. Держи. Держи… …Эндрю понимает. Эндрю твердо добавляет: – Ты вспылил и сорвался. Со всеми бывает. Со мной вот – постоянно. Так что прекрати разводить драму. Это утомляет. Пара секунд, застывающих в тишине, как в смоле – а затем что-то в глазах Нила едва уловимо смягчается. Уголки его губ вздрагивают. Из глаз отвращение и паника не уходят – но их медленно вытесняет, океанская синева начинает проясняться. До сих пор Эндрю приходилось видеть лишь забавную сторону пьяного Нила – несущего всякую чушь и в целом ведущего себя, как очаровательный раздражающий придурок. Он должен был знать, что однажды увидит и эту, другую сторону. Должен был знать – потому что для Нила любое приближение к собственной грани тут же оборачивается ненавистью к себе. Может быть, он и щеночек – но у этого щеночка очень острые, смертоносные клыки. Которые Нил предпочитает прятать и сам. В себе. Ненавидит. И в планы Эндрю не входит эту ненависть искоренять или Нила чинить – потому что есть вещи, которые исцелить невозможно; потому что Нил прекрасен таким, какой он есть, со всеми своими изъянами и всеми своими шрамами: внешними, внутренними. Потому что нет в Ниле абсолютно ничего неправильного, что чинить нужно было бы. Потому что сам Нил никогда не требовал от Эндрю быть кем-то другим, кем-то более цельным и простым – а значит, минимум, который Эндрю может сделать для него. Ответить тем же. И это нормально. Эндрю не против. Не против держать Нила, на расстоянии от грани удерживая – чтобы тот не разбил себя сам. Он в состоянии встретить любую сторону Нила, в состоянии оскалиться в лицо любым его демонам – в том числе и тому, имя которому Натаниэль; а если нужно будет – в состоянии и пожать этим демонам руку. С некоторыми из его собственных демонов, Нил, кажется, вовсе уже подружился. Эндрю в состоянии принять каждый его шрам, который Нил только будет готов показать. И в состоянии ждать столько, сколько нужно, когда он будет готов. А если к чему-то Нил не окажется готов никогда, даже со всей этой своей новоявленной честностью? Что ж, это тоже нормально. Ключевое здесь – лишь его «да». И когда Нил мягко фыркает, вновь подаваясь вперед и зарываясь лицом в шею Эндрю – уже куда менее отчаянным, куда более мягким жестом. Эндрю обреченно вздыхает – но позволяет, из собственной хватки не выпуская. Угрожающе нелепый Нил Джостен – все еще Нил Джостен. И Эндрю к нему готов.