Lacrimosa

      «После того, как я ответил Томасу отказом, аргументировав это тем, что я его совсем не знаю, он ещё долгое время провожал меня домой, стараясь заслужить какое-то признание или симпатию с моей стороны.       Я тогда не знал, что он прилипнет ко мне как банный лист к заднице, и захочет чего то большего, чем просто секс. Нет, ну, мне это, как будто бы нахер не нужно было. В смысле, отношений я не хотел. Но, Томаса хотел...       Я боялся доверять ему не потому, что у меня были проблемы с доверием, я даже с едва знакомыми людьми тусил, в другие города с ними уезжал, яблоки вместе с незнакомыми людьми воровал. У меня доверие возникало к любому человеку, который скажет мне "привет".       Просто мы познакомились в этом ëбаном казино и я до смерти боялся, что он окажется таким же ублюдком, как и все приходящие в это место люди.       Если бы вы хотя бы одну смену отработали в этом казино, то поняли бы, насколько конченными были здешние клиенты. И даже когда я говорил о том, что хочу убить каждого, а после расчленить, расфасовать по пакетам и вывезти в лес, я был серьёзен как никогда. Я сделал бы это, если бы не грёбаный закон. Вот настолько сильно я ненавидел их. А мой дорогой Томас варился в этом обществе, само собой я считал, что он такой же, прямо под стать им. Какого-то чёрта его все знали: жали руку, беседовали и приглашали на досуге встретиться где-нибудь вместе.       В очередной раз я убеждался в том, что он из Лиги тех людей, которых я ненавидел. Говоря простым языком они были мне неинтересны и более чем противны, я не испытывал прямо таки ненависти к этим людям. Они меня больше раздражали.       Том был словно из другого мира: дорогие часы, золотые запонки, идеальный имидж, разговоры о высоком, лицемерные улыбки, сухие комплименты. Для него это было нормальным, а когда я смотрел на это у меня невольно срабатывал рвотный рефлекс, мне было горестно понимать, что он из такого общества ведь Томас мне правда понравился. Не сразу, но понравился, наверное, своей упёртостью поскольку он не принял моего отказа и стал проявлять внимание, заботу в мою сторону.       Я никогда не думал, что полюблю такого человека».              После отрицательного ответа Николаса Томас намерено приходил в казино каждый вечер исключительно в его смены, словно присматривая за младшим. Это время он проводил чаще всего в компании кого-то. Однако стоило только смене Ника закончиться, как Том немедленно покидал своих «друзей» и вместо того, чтобы оставаться с ними, развлекаться, пить и наслаждаться их обществом, выбирал провожать до дома рыжеволосого паренька с пылким нравом и невинными глазами.       Он провожал его в любую погоду, в любой день недели и в любое время. В один вечер когда шёл дождь он заметил, что ботинки мальчика хлюпают от скопившийся в них воды, к следующей встречи он купил Нику ботинки. Конечно юноша их не принял, несмотря на то, что Томас заверил его в невинности и простоте своего подарка. В другой раз он заприметил совсем тоненькие перчатки на его покрасневшие руках и на следующую из встречу купил Николасу тёплые перчатки, на этот раз он шантажом заставил младшего принять подарок. Заявив, что если мальчик откажется, то должен будет позволить Томасу всю дорогу до дома держать себя за руки дабы хоть как-то их согреть.              Томас провожал Греймонда буквально каждый раз, когда тот работал. Первое время юношу это раздражало, он старался всеми силами демонстрировать, что не обращает на Тома внимание и совсем не заинтересован в нем. Однако по истечению наверное, недели в один момент Ник понял, что всё его драгоценное внимание было устремлено только на Тома.       Ему было всё тяжелее концентрироваться на работе, на гнусных и отвратительных клиентах, он понял, что все мысли заняты им. И самым ужасным для юноши было то, что он ощущал, как мужчина пребывал в том же состоянии, он чувствовал, что с ним творится то же самое. А потому Николас перестал препятствовать поползновениям Тома в свою сторону.       Заодно Греймонд проверил терпение и благие намерения мужчины, он всё-таки был уверен, что никто не будет несколько недель бегать за человеком ради разового перепиха. Томас буквально делал всё для того чтобы понравиться Николасу: он был честным насколько это возможно, был в меру напорист, заботлив и обладал весьма приятным чувством юмора, пошлым конечно, но куда без этого.              Такое внимание от мужчины льстило неопытному и, по его личному мнению, совсем невзрачному юноше, ведь Томас прямо-таки бегал за простым пареньком, точь-в-точь как будущая любовь всей жизни главной героини мыльной оперы. Николас не мог понять, что в нём такого необычного, что этот мужчина буквально одержим им.       Молодой человек совсем не был длинноногим красавцем с аристократической внешностью, не был выходцем из богатой семьи, не имел безукоризненных манер и тонкого чувства юмора. Он был простым невысоким рыжеволосым парнишкой, который практически всё своё детство провёл на улице и воровал на рынке вместе с друзьями, учился через пень колоду, не знал правил этикета, и с детства коснулся грязи этого мира. Николас не мог понять, чем он зацепил старшего, что тот готов бегать за ним как собачонка.       Безусловно, Греймонд не мог сказать, что он был некрасивым, совсем нет: Николас считал себя достаточно привлекательным молодым человеком, но думал, что он чересчур милый. Ведь именно таким словом его описывали девушки, когда он спрашивал, что им в нём нравится. Парень не испытывал к своей миловидности чувство ненависти, хотя мог бы по той причине, что из-за такой внешности ему бы никогда не досталась роль главного героя в каком-либо мюзикле, театральной постановке или же в фильме.       Он был слишком милым, слишком невысоким, со слишком мягкими и очаровательными чертами лица. Голос его был не грубым и низким, а шелковистым и высоким, он больше походил на эдакого мальчишку сорванца, чем на серьёзного главного героя. Одним словом классический главный герой из него был никакой. Но он надеялся, что нужно просто ещё немного подрасти, повзрослеть.              А вот Томас был настоящим джентльменом: умел красиво говорить, был безупречно образован и посвящён в правила этикета. Он не позволял себе грубости или проявления неуважения в сторону юноши, всегда с любопытством поддерживал диалог, с ним было интересно и даже весело. Он не смотрел на Николаса с высока в силу того, что был старше и выше по статусу, младший ни разу не услышал от него этих отвратительных слов: «Вот станешь старше — поймёшь» или «Не тебе меня жизни учить».              Томас понимал Ника, принимал и не осуждал, частенько подтрунивал над ним дабы увидеть как мальчишка хмурится, а после его уста растягиваются в смущённой улыбке. Он помогал ему наводить порядок мыслей в голове, которые запутались в процессе жизни. Да, и дома как то помогал убираться, привозил продукты, обсуждал а Николасом книги, фильмы, музыку.       Том никогда не смотрел на него так, будто он какой-то идиот, несмотря на то, что иногда говорил мальчик не самые умные и правильные слова. Он спускал Греймонду с рук какие-то глупости, связанные с его моральным состоянием, как, к примеру, отказ от встречи из-за внезапно ставшего плохим настроения. Для Ника это было совершенно нормальной практикой: он мог проснуться в хорошем настроении, но какая-то глупая мелочь доводила юношу чуть ли не до состояния депрессии.              В тот день Николасу пришлось взять трубку и поговорить со своей матерью, после чего молодой человек был морально истерзан.              Он не умел разговаривать со своей мамой, у него каждый раз не хватало сил на то, чтобы найти общий язык. Ник просто молча слушал то, что говорит она, и по истечению времени так же молча клал трубку. Он знал, что ничего доказать не сможет, что услышан не будет, каждый разговор с матерью напоминал ему о том, что он– пустое место. И после такого разговора он испытывал чувство ярости, досады и, самое главное, обиды.              Всю свою жизнь он испытывал обиду к своим родителям, и по сей день это чувство было с ним. Ему было обидно, что к нему не относились бережно; ему было обидно, что его не хотели понять; ему было обидно, что его не хотели принять; ему было обидно, что на него всем было наплевать; и было обидно, что его никогда не любили…              Томас уже по телефону понял состояние юноши, а узнав причину отмены встречи и, приехав к нему домой, помог своему милому мальчику справиться с удушающими чувствами. Он дал ему высказаться, конечно всей сути проблемы и всей правды о своём прошлом Ник ему не сказал,он лишь в общем описал то какие чувства испытывает но Тому хватило даже этого. Он слушал Николаса, поддерживал его, соглашался в правоте мыслей юноши, обнимал, успокаивал. А к Николасу в таком угнетённом и грустном состоянии никогда не относились подобным образом. Обычно его просто стыдили, обзывая грусть слабостью и ленью...       А Том смог настолько грамотно помочь Нику понять, как ему удобнее переживать свои чувства, насколько они сильные и какой вариант выплеска эмоций подходит ему больше, что в тот момент Греймонд засомневался, хирург ли Томас. Ведь он разговаривал с юношей прямо как специалист в больнице.              «К слову, я так и не выяснил, кем работал Томас, но это меня не сильно волновало, ведь его работа совершенно никак не влияла на наши с ним отношения. Я понял лишь то, что Томас является частью светского общества, а у его семьи есть какой-то королевский титул и тесные взаимоотношения с важными людьми из высшего общества, к которому они принадлежали.       Это меня не пугало, не злило, а скорее сковывало, слегка приземляло. Его статус не влиял на меня, но я боялся отчебучить что-то такое, за что Томас мог бы получить по шапке от тех, кто прознает про меня. По законам высшего света Томас в своём почтенном возрасте уже должен был, как минимум, задуматься над созданием семьи, а в лучшем случае ее иметь. Но его сексуальные предпочтения позволяли ему разве что завести любовника или же создать семью с мужчиной».              Скрипя зубами, Томас признался своему дорогому другу, что никогда не испытывал к женщинам ни сексуального влечения, ни любовных чувств. И не потому, что не мог, а потому что всё вышеперечисленное он чувствовал, но только по отношению к молодым мужчинам.       Однако лицо в обществе он обязан был держать безупречно, а потому публично заводил липовые романы с дамами высшего света, заведомо подписав с ними договор о неразглашении происходящего. Он посещал вместе с ними светские мероприятия, знакомил с «друзьями» и демонстрировал всей публике свою скрытную личность исключительно, когда был в таких отношениях. А когда цель убедить всех в своей гетеросексуальности была достигнута, он заканчивал этот спектакль, девушка получала свои деньги, а Томас желанную репутацию.              Наравне с этим он вёл абсолютно скрытую от глаз общественности жизнь, в которой лишь единицы знали о его реальных предпочтениях. Николас уже тогда задумался о беспорядочных половых связях, но в своё оправдание Томас тут же заявил, что ими грешат абсолютно все, что в высшем, что в низшем обществе. Он заверил Греймонда в том, что не может даже думать о ком-то, кроме него.       Признался конечно, что после того как они переспали у него были мимолётные связи, но всего лишь дважды, оба раза он разочаровался потому что никак не мог выкинуть из своей головы рыжеволосого мальчишку, который после разового секса строил из себя недотрогу. Он был первым парнем, который заставил Томаса почувствовать себя брошенным, неуверенным и ненужным, он был единственным, кто не хотел его снова, а это было нонсенсом. К слову Николас это понял сразу, это было одной из причин почему он мурыжил Тома несколько недель.       Юноша говорил прямо о том, что Томасу просто нравится, что кто-то ему отказывает именно поэтому он и бегает за Ником, а старший и не скрывал этого. По-началу так и было, тогда мужчине правда хотелось с ним просто переспать, но спустя всего одну совместную ночь и всего одну встречу Томас всё-же понял, что не просто так он его из головы выкинуть не мог. Это было одним из многих аргументом, которые отталкивали мужчину от измен, он просто не хотел никого сильнее чем хотел Ника.       Младший верил ему, ибо казалось, что Томас был буквально одержим им. По утрам он заботливо поглаживал его спину, будил поцелуями и объятиям, одаривал комплиментами и словами любви, а днём, будучи занятым делами, не мог дождаться момента, когда они встретятся и он расцелует своего ненаглядного. Старший не мог насытиться Николасом и он это ощущал очень остро, у Тома была буквальная нехватка мальчика каждый, грёбанный день.              Эти отношения приносили Тому спокойствие, умиротворение, они позволяли ему быть самим собой, и он был невероятно этому рад. Он так сильно интересовался жизнью Ника, так любил слушать о его рутине и так пристально рассматривал, а каждую их встречу Том осыпал Николаса комплиментами. Рыжеволосый правда нравился ему, более того, сам юноша готов был поклясться, что видел в его глазах трепещущее восхищение. А для Ника время, проведённое с Томасом, доставляло нескрываемые удовольствие и радость.              «Я впервые в жизни почувствовал себя так отчаянно нужным кому-то».              И спустя пару недель в один из дней, когда Томас провожал Ника до дома, юноша решил дать ему шанс, наградив страстным поцелуем на прощание. Но стоило только ему коснуться губ, он сразу смекнул, что после такого Том уже не хочет прощаться с ним.       Он тут же потянулся к Нику, дабы продолжить столь приятный процесс, и мальчик словно провалился в некое облако наслаждения. Когда Томас прижал его к себе и нежно, иногда прикусывая губы, целовал, юноша позабыл обо всём вокруг. Младший охотно отвечал на поцелуй и позволял ему брать инициативу в свои руки, чем он только был рад воспользоваться, упиваясь покорностью. По-другому вести себя Николас и не мог, ибо из них двоих опытным был только Том, да и он источал такую энергию, что младший хотел позволить себе быть ведомым, слабым и уязвимым.              «Я знал, что я в безопасности. Я чувствовал, что нужен ему.              Я не считал, сколько мы проторчали у двери в мою квартиру, пока целовались и обменивались лаской, но я был уверен, что продлилось это больше пяти минут. Тогда мы так и не разошлись по домам, Томми решил переночевать у меня, а на утро я обнаружил, что он специально проснулся раньше и взволновано рассматривал меня спящего.              Я сразу понял причину его волнений.              Он побоялся, что я снова свалю.              Но я лишь посмеялся над ним, расцеловал его и крепко обнял, сказав те слова, за которые сейчас бы вырвал себе язык: «Дурак… Я согласен быть твоим».              Тогда они хихикали и нежились под тёплым осенним солнышком, вдыхая запах друг друга, изучая души и тела. Они стали встречаться, и Николас, спустя недолгое время, понял, что ему чертовски нравилось быть «его», чтобы это ни значило в голове Томаса.              Николас никогда в жизни не ощущал столько заботы, любви и интереса к себе, сколько ощущал в отношениях с Томом. Мужчина оберегал его, часто помогал в самых разных делах, заботился, а заботу проявлял как только мог.       Иногда поддерживал юношу словом, говоря, что у него всё получится; когда видел, что Ник сомневается, он говорил, что уверен в нём; а заметив, что Греймонд носит протёртые до дыр тоненькие перчатки, украденные много лет назад на какой-то барахолке, которые ещё ни капельки и не спасали от холода, он купил для него качественные вязаные перчатки, дабы руки его дорогого друга были в тепле.              Томас дарил Николасу подарки, отчего молодой человек был в неподдельном шоке. Когда он подарил юноше перчатки и цветок в горшке — ведь заметил, что его растение, стоявшее на окне, совершенно сдохло, — Греймонд не мог понять, как реагировать на такие жесты внимания.               А поэтому Николасу пришлось выслушать часовую лекцию о том, что для Томаса подарки — это способ проявить свою любовь и ничего за них юноша ему не должен. Младший же, в отличие от Тома, мог проявить свою любовь к нему лишь касаниями, любил обнимать его, целовать, перебирать его волосы. Он обожал тактильный контакт, это оказалось для Ника невероятно важным аспектом в отношениях.              Когда Нику было плохо, Том с лёгкостью мог рассмешить его или же обнять и просто молча побыть рядом, дав время на душевные терзания. Он стал для Николаса кем-то большим, чем просто любовником; он стал другом, которого так не хватало юноше; тем, ради кого он хотел улыбаться, смеяться; тем, из-за кого Ник хотел продолжать идти вперёд и не сдаваться. Том стал для юноши неким стимулом становиться лучше и образованнее.              Наверное, сейчас Ник находился в самом странном и необычном моменте своей жизни, в моменте, когда он был счастлив.              Однако для Николаса эти отношения стали одновременно спасением и гибелью.              Спасением это было по той причине, что он наконец-то почувствовал поддержку, любовь, заботу, ощутил всё то, чего ему так не хватало всю жизнь и чего юношу лишили родители. Он так же, как любой другой человек, хотел любви, но стал получать её только сейчас, когда ему было почти двадцать лет.              До этих отношений с Томасом Николас не встречался вообще ни с кем, он был первым, с кем юноше захотелось и, более того, удалось выстроить длительные отношения.              «Моя любовная и сексуальная история брала истоки из самого детства, когда в музыкальной школе во Франции я был влюблён в белокурую девочку, которая играла на флейте. Но ничего большего чем влюбленность так и не случилось.              Мой первый поцелуй был кажется лет в семь. Как бы странно это ни звучало, произошло это с мальчиком, с которым мы вместе играли на улице. Глупая тогда была ситуация: мы сидели на скамейке в парке, где резвились наши друзья, и совсем случайно одновременно решили повернуться друг к другу. Это был не совсем поцелуй, скорее мимолётное касание. Так вышло, что мы ненароком коснулись губ друг друга, что для меня не являлось чем-то странным или ужасным, я даже никак не отреагировал, а он подвинулся чуть ближе и поцеловал меня. Это было быстро и странно.       Я удивленно смотрел на него в то время как он густо покраснел и принялся вытирать губы рукавом своей кофты. А когда я поинтересовался у него, зачем он это сделал, он взглянул на меня так, будто я специально ударил его чем-то тяжёлым прямо по голове. Больше он со мной почти не говорил, даже недолюбливал.              Меня обидело это, и я ещё много лет ужасно боялся целовать кого-то первым, ибо страшился подобной реакции, пусть даже и от девушки. Кстати, тогда я даже и не задумался о своей ориентации, ведь, как бы смешно ни звучало, понятия не имел, что это такое. Никогда никто не объяснил, что это такое и как ни странно я столь юном возрасте просто думал, что целуются все, любые люди независимости от пола.              Но вот став постарше, в возрасте пятнадцати лет я успел лишиться девственности в машине своего школьного друга, который часто привозил меня и других малолеток в дешёвый захолустный паб, куда никогда не являлись блюстители закона. Туда с лёгкостью можно было пробраться любым несовершеннолетним мальчишкам или девчонкам. Единственным условием было приходить с кем-то старше них самих, поэтому мы и ходили с тем парнем из старших классов.       И на тот момент, когда мы пошли туда группой из пяти человек, это был мой лишь третий раз в опыте с распитием алкогольных напитков, а потому Дэмиан присматривал за мной, ибо сам он не пил совсем. Спустя, кажется, час мне стало нехорошо, и я вышел подышать свежим воздухом. На улице я встретился с девчонкой чуть старше меня, думаю, ей было около семнадцати лет, и мы очень понравились друг другу. Если это вообще можно так назвать. Возбуждение моментально заставило меня протрезветь, мы долго целовались, а после оказались в машине.              Со временем всё-таки я понял, что каким-то образом невероятно притягивал к себе девушек, я нравился им, они хотели уделять мне время, слушать мои рассказы, хотели любить меня, заботиться, разговаривать со мной, получать поддержку.              Я сам не понимал, как это делал, просто был самим собой. Но однажды услышал от одной девушки, что её привлекала моя харизма, тогда я стал понимать, что примерно всех так влекло ко мне, я пользовался этим».              Всё же восьмидесятые годы не были эрой запретов. Это было время, когда запреты разрушались в пух и прах, было время хиппи, рок-н-ролла, наркотиков, свободной любви и яркой, но быстротечной жизни. Всё происходило слишком быстро, слишком рано. Девственности лишались ещё не успев закончить школу.        Вспоминая себя, Николас был уверен в том, что точно не был готов потерять девственность ещё раньше. Если бы это произошло с ним раньше, то, вероятнее всего, вместо того, чтобы раскрепоститься и понять свою сексуальность, он заработал бы очередную травму.              «В мои годы общество насмехалось над детьми, которые были травмированы своими родителями, приводя в пример своë более тяжёлое детство. Они улыбались, глядя на нас, глядя на то, как мы страдаем, поскольку страданиями это не считали. Они не воспринимали нашу трагедию как трагедию. Наша боль казалась им наигранной, потому что она была другой — не такой, какой у них когда-то».              Всю жизнь Николас просто спал с девушками, которые хотели этого, а он не мог отказать, и более того, его некая незаинтересованность ими, может, безобидная миловидность и мальчишеская невинность, заставляли их становиться инициатором этого акта любви.              Как бы смешно это ни звучало, но юноше казалось, что он был единственным парнем, который не уламывал девушек на секс, а которого сами девушки уламывали. Ему нравилось, как страстно и одновременно застенчиво они дарили свою любовь, которой он, казалось, не мог насытиться, сколько бы ему её ни давали.              «Я не любил быть охотником, я был добычей. Мне не нравилось брать, мне нравилось, когда меня брали. Я идеально подходил Тому, а Том идеально подходил мне».              Греймонд никогда не отрицал того, что хочет любви, ему всегда нравилось её получать, но он совершенно не знал, что делать для того, чтобы его любили. Ведь всю жизнь ему казалось, что любить могут только за старания.              Только с Томасом Ник понял: чтобы тебя любили, не нужно заслуживать любовь — нужно просто быть собой. Томас любил его просто так, и Ник отвечал тем же. Они оба получали своё: поддержку, тепло, секс, разговоры, общение. Этого хватало.       Но отношения нужно было разделять с работой и учёбой. Через месяц Ник понял, что не справляется: он отпрашивался с работы, чтобы готовиться к учебе, и одновременно рвался к Тому, по которому скучал уже через сутки. Он вытянул безумный график, сдал экзамены, думал, что всё стабилизирует… но не вышло. Учёба поглощала его полностью, а любовь к Томасу застилала глаза — Ник не сразу понял, что перестаёт расти как актёр.       В их колледже каждый месяц сдавали новую роль: нужно было изучить персонажа, придумать внешность, голос, движения, собрать декорации, прожить жизнь героя. Преподаватель Фьюч требовал полной правды — не игры, а существования, жизни персонажа. И Ник держался только благодаря своему таланту лжеца и врождённому очарованию. Но чтобы стать настоящим актёром, нужно быть хамелеоном, успевать проживать чужие жизни. Он старался: находил людей, похожих на персонажей, изучал их, наблюдал быт. Но на жизнь роли у него не хватало времени, и он злился на себя за это.       Он шутил: «Вот дадут мне роль гимнаста, придётся в бараний рог скрутиться ради неё. Во всех смыслах». Настолько серьёзно он подходил к делу. На втором курсе он понял: просто врать мало, нужно жить ролью. И это работало, пока он не начал всё чаще опаздывать, выматываться и однажды провалил один из экзаменов.       После начала отношений Ник окончательно надорвался. Он должен был успевать везде, а в итоге не успевал нигде. Том видел, как тот изнемогает, но не вмешивался, надеясь, что Ник справится сам. Но не справился. Однажды, когда Том подвозил его домой, Ник просто сломался и рассказал всё.       Томас решил всё за него: предложил бросить работу и переехать к нему. Ник не хотел — он знал, что произойдёт, если в его жизни появится свободное время. Он начнёт копаться в себе, вспоминать тяжёлое, просыпаться от кошмаров. Но и работать на износ он больше не мог — иначе бы учёба поглотила и лишила сна так же, как когда-то его прошлое.               — Уволься, — с излишней серьёзностью в голосе говорит Томас, поглаживая младшего по спине.              — Легко сказать. Я не могу уйти, ведь по уговору я должен работать, как минимум, до конца года. А если за месяц до окончания я подойду к Майку и скажу, что ухожу, он сожрёт меня и шкурки не оставит, — усмехается Ник, блаженно выгибаясь под руками старшего.              Молодой человек всегда любил, когда Том гладил ему спинку. Он буквально балдел от этого действия. Это нравилось и старшему, который пользовался столь расслабленным состоянием юноши, и после таких скромных ласк они, как правило, оказывались в постели.              — Ты можешь просто перестать выходить на смены, будет звонить- не бери трубку.              — Я ещё жить хочу. Майк мне башку оторвёт за такой выкрутас, а я, честно сказать, у него не в любимчиках, — прижимаясь ближе к Тому, отвечает он.              — Он ничего не сделает, если будет знать, что ты мой.              — В смысле? — недоумевает Николас, восприняв слова Тома как некое оскорбление.              — Тебе никто и ничего сделать не сможет, если будут знать о том, чей ты.              — Ты эту дурь в каком-то фильме видел? Не пугай меня.       — Ник, я серьёзен, — усмехнулся Томас.        — Я что, вещь? — резко приподнявшись на локтях, вскидывает младший бровь, а Том тут же решает объясниться со своим ненаглядным, ибо осознает, что столь свободолюбивому созданию не стоит говорить о таких, пусть и реальных вещах, но в столь радикально тоне.              За время их отношений Томас понял о юноше две вещи. Первое: он невероятный трудоголик. И второе: молодой человек был особенно свободолюбив, ненавидел правила, придерживался логики полной свободы мысли и действия. Ему могло быть по барабану на то, что делают все остальные.              О нём складывалось такое впечатление, что этот человек может пройтись по главной площади Ноттингема в наряде танцовщицы из кабаре, при этом подмигивая и заигрывая с окружающими его людьми, и он не посчитает это чем-то странным.              Ник был эдаким мальчиком наоборот. Это завораживало. Он любил быть странным, он любил быть другим.              — Не обижайся, солнце, просто я хочу сказать, что ты всегда можешь…              — Нет, нет! Ты так говоришь обо мне, словно я неодушевленный предмет. Или бесправная девка, выданная замуж за иностранного богача-авторитета.              — Как ты меня… Подожди, что ты говоришь такое? — возмущается Том, не в силах сдержать комичную полуулыбку.              — Томас, не нужно за меня так трястись, и присматривать за мной как за ребёнком малым.              — Но ты и есть… — вдруг запнувшись, Том поправляет себя: — То есть нет. Ты взрослый, конечно, но я не могу не присматривать за тобой, ведь я волнуюсь за тебя и хочу помочь.       — Давай ты будешь помогать когда я сам попрошу? — с тоном полным сарказма сказал Николас и старший чуть погрустнел, но спокойно вымолвил.       — Прости...       Ник отстраняется и продолжительное время смотрел в одну точку, не замечая, как в это время качается из стороны в сторону. А Том, выждав момент, притягивает его ближе к себе, отвлекая от раздумий.              — Я думаю, — фыркнул Ник.              — Просто уходи. И тогда ты сможешь уделять больше времени учёбе… И мне, — очаровательно безобидно улыбается Том, с нежностью в голосе обращаясь к младшему.              — Угу. И собиранию мусора на улицах, потому что я стану БОМЖОМ, — выкрикивая последнее слово, Николас валится обратно на постель, пока старший заливисто посмеивается не в силах остановиться.              — С какой это стати ты будешь бомжом?! — сквозь нелепое хихиканье спрашивает он у мальчика, старающегося быть серьёзным и не выдать себя глупой улыбкой.              — С такой, что у безработных нет денег для того, чтобы жить где-то, кроме ближайшего мусорного бака, и питаться помоями. Я же хорошенький и недели не протяну на улице, — обречённо вздыхает Ник.              — Переезжай ко мне, — неожиданно для юноши заявляет Томас, который с первого дня их знакомства уже готов был вытащить этого прелестного мальчика из безобразного района, в котором он жил, и перевезти в свой дом.              — Давай поговорим об этом завтра, — просит его юноша, явно не готовый принимать столь серьёзных решений и так быстро ввязываться в новую историю. На самом деле Николас просто был человеком, которому чужды такие правила, нравоучения и роскошь, в которой жил его дорогой Томас. Но интерес к ритму жизни мужчины от этого не угасал совсем.              — Хорошо. У тебя есть время, я не стану тебя торопить, — ласково поцеловав своего милого мальчика прямо в носик, говорит Томас, а после, притянув его к себе поближе, переводит тему на что-то полегче. — Лучше скажи мне: что ты хочешь на Рождество?              Этот вопрос оказывается крайне неожиданным для Николаса, как огромное количество других, казалось бы, обычных, простых вопросов, которые задавал ему Томас, дабы поинтересоваться. А обычными они были для Николаса по той причине, что никто и никогда не спрашивал его о том, чего он хочет, за него просто решали.              Именно поэтому какие-то банальные и с виду простые вопросы заставляли молодого человека серьёзно задуматься, ведь он порой слышал их впервые.              — Ты не сможешь мне это подарить, — выдержав паузу, отвечает мальчик, расслабившись под горячими руками Тома, который в ту же секунду устремляет на него вопросительный и даже взволнованный взгляд, на что Ник усмехается. — Что?              — Нет ничего, что я не мог бы купить. Конечно, если ты не хочешь, чтобы я купил какую-нибудь компанию или космический корабль.              — Это не стоит денег, — посмеиваясь над старшим, говорит юноша.              — Что же это такое, раз оно не стоит денег?              — Это стоит больше, чем деньги, — с мягкой улыбкой на губах и взглядом мечтателя произносит Николас, чем вновь вводит Тома в заблуждение. По нахмурившемуся лицу мужчины и вдруг зашевелившимся морщинкам юноша понимает, что он занервничал.              — Не пугай меня.              — Я… Хотел бы встретить Рождество с родителями... Но я понимаю, что это невозможно, потому что у отца другая семья, а мама и видеть меня не хочет, да и я её, но я хотел бы один вечер почувствовать себя частью одной простой семьи… В смысле... Мы когда то были нормальной семьёй. И я помню то рождество, и я бы очень хотел вновь оказаться там... — мечтательно говорит молодой человек без капельки сарказма или шутки.              В его глазах виднеется болезненная тоска.              — Нарядить ёлку, повесить на неё тёплые огоньки, игрушки и прицепить большую звезду на макушку. Сесть за большой стол, смотреть рождественскую комедию по тв, просить передать закуски и разговаривать. А потом открывать подарки, смеяться из-за глупостей и плакать, когда подарили именно то, о чем ты мечтал. Я помню какого это...              Под конец своих слов Греймонд заметно приуныл, его улыбка сошла на нет, а глаза не сверкали драгоценными камнями, ведь он, как и Томас, прямо сейчас буквально ощутил его одиночество на ощупь. Томас знал про непростые отношения Николаса с родителями, а именно со слов своего ненаглядного он был лишь в курсе того, что мать не желает общаться с ним из-за того, что сын выбрал совсем другой путь, нежели подготовила для него она. А отец, если его вообще так можно назвать, не интересовался жизнью своего чада от слова совсем, ибо был озабочен судьбой своей новой семьи.              Томас понимал это, он знал как больно, когда к тебе проявляют равнодушие, как это больно, когда это делают твои родители. Он понимал.              — Больше ничего? — бережно обхватив руками личико Греймонда, просил Том, нежно проводя по его горячим щекам большими пальцами.              — Больше ничего. Мне есть где жить, еда в холодильнике есть, одежда, друзья, учёба. Ты… О чём мне ещё мечтать?              — Скромные запросы у вас, — в полголоса говорит мужчина, успокаивающими движениями проходясь по щекам младшего, который в один миг меняется в настроении и, чуть ли не подпрыгнув на месте, толкает Томаса ладонью в грудь, требовательным и одновременно невероятно комичным тоном заявляя:              — Так, ладно, купи мне часть акций концерна Volvo.              — Воу-воу! Сбавь обороты, — поразившись резкой переменой настроения Ника, удивляется мужчина, в защитном жесте выставляя перед собой ладони, словно прося пощады.              — Не можешь?              —Могу. Но, милый, не хочешь начать с чего-то поскромнее?              — Зачем скромничать? — ластясь под руки Томаса, задаётся мальчик вопросом, впиваясь нежным поцелуем в губы мужчины, на что тот только и может, что ответить:              — Ты правда хочешь акции Volvo? — разорвав поцелуй, уточняет он желание своего драгоценного.              — Нет. Я даже не знаю, что такое концерн, — в ответ хмурится Греймонд, мысленно рассмеявшись над тем, как же легко манипулировать мужчиной, который без ума от тебя.              «Вот почему женщины ходят в дорогих украшениях!»              — Ну и дурак. Мог бы обеспечить себе беззаботную старость.              — Я лучше наслажусь беззаботной молодостью, — притягивая к себе Тома за галстук, заманчиво и соблазнительно протягивает младший.              Их отношения были теплее горячего шоколада перед сном, их чувства были совершенно безумны, и в этом безумии они утопали, пока могли.              После нескольких дней наблюдения за юношей мужчина заметил, как чуждался Николас дома, где жил старший. Томас сомневался в том, что Николас даст положительный ответ на его предложение.              Дело было в том, что это был не обычный небольшой дом, а простенькое поместье, передающееся по наследству, которое вот уже много лет было во владениях Томаса. И если для старшего это огромное здание в пару тысяч квадратных метров уже стало родным и любимым, то вот Николас видел в нём самый натуральный замок. Молодой человек, уже привыкший жить в квартире, — которая по размерам не больше сарая, где легче было посчитать по пальцам, в какие дни дают горячую воду и не отключается свет, чем дни, когда вполне себе работают все коммуникации, — был ошарашен роскошью этого огромного поместья.              Он боялся трогать предметы интерьера, страшился что-то уронить, а перед тем, как войти, даже уточнил, не нужно ли ему разуться. Это показалось Томасу забавным, ибо мальчик, выросший в совсем ином обществе, с трудом мог принять столь, на его взгляд, шикарные вещи вроде гаража, бесчисленного количества машин, дорогих картин, шикарных люстр размером со слонёнка и дорогих ковров.       Молодой человек никогда не жил в роскоши, а дом Томаса был похож на какое-то королевское поместье, будто по выходным сама королева Елизавета навещает его дорогого Томаса. Казалось бы, как можно удивить юношу ещё больше? Но Том смог это сделать, ибо чуть позже Греймонд узнал, что у него есть титул Сэра, а семья его считается аристократией, посещала кучу каких-то хреновых праздников, благотворительных вечеров, к тому же они по рукам и ногам связаны с другими столь же высокого достатка и статуса семьями. Николас даже не знал, кому присваивается титул Сэра, за какие заслуги и что этот титул значит. Он ничегошеньки не понимал в аристократичной иерархии, он не знал, кто выше и весомее — Герцог или Лорд, Графиня или Дама. Молодой человек с прискорбием осознавал свой статус. Он был никем.              Одним словом, Николас был человеком совсем другой лиги. Всё, что было привычно для Томаса, являлось некой экзотикой и странностью для Николаса. Он был простым человеком, его не воспитывали под стать законам аристократических семей. У него не было нянек, он не учился в раннем возрасте ездить на лошади. Он не изучал этикет, ходил в самую простую школу и о серебряной посуде мог только мечтать. В то время как Томас проходил своё обучение в закрытой элитной школе-интернате для мальчиков, ведь будучи ребёнком из аристократической семьи не имел права обучаться в открытых заведениях низкого класса. Точнее, мог, но тогда пошатнулась бы репутация семи, а никому бы не понравилось, когда в глазах общественности статус твоей семьи становится ниже, все хотели его поддержать, завысить.              Ник был простым человеком, но несмотря на столь значительные различия, его тянуло в эту удивительную, неизведанную ранее жизнь. Ему было до ужаса интересно, каково это — быть частью элиты, высшего общества, ему было интересно, каково быть богатым и влиятельным.              Конечно же, в мыслях Николаса тут же закрались подозрения о том, что никакой Том не хирург, однако старший развернул для него целую историю, которая привела его к логичному выводу, что всё-таки платить за такую шикарную жизнь он вполне может. И даже органы на чёрном рынке продавать не нужно. Мужчина был невероятно востребованным нейрохирургом в кругах высшего света, а потому его жалование была куда как выше жалования простых хирургов.              «Это ж сколько денег нужно зарабатывать, чтобы такие хоромы оплачивать, содержать, в конце концов, порядок в доме и в саду при нём? Знаете, когда мне приходил счёт за коммунальные услуги в начале месяца, то у меня глаза на лоб лезли, если я видел пару лишних фунтов стерлингов, начисленных за воду. А тут такие расходы».              Жизнь в таком огромном и чересчур вычурном доме со старинным интерьером времен начала двадцатого века пугала юношу. Для него всё было слишком: слишком длинные коридоры, слишком дорогие позолоченные светильники, мебель из натуральных и дорогостоящих пород дерева, светлый натуральный камень в интернете ванных комнат. И, через возьми, банальная спальня выглядела как покои королевы Великобритании.              В подобных домах он отродясь не был, и жизнь в поместье казалась Нику невозможной, ибо он просто не смог бы найти ванную комнату, чтобы умыться или сходить в туалет. Запутаться в этом доме было крайне легко, но только для Томаса это проблемой не было, ибо он знал каждый закуток и лазейку в своих хоромах.              Все эти роскошь и богатство были чужды молодому человеку, выросшему в простой семье, пусть и с высоким достатком. А высокий достаток означал, что на Рождество ему дарили подарки круче, чем другим детям, что его отец мог ежегодно оплачивать обучение сына в музыкальной школе, это означало, что дома всегда были свет, вода, еда, отопление и хорошая одежда, а его семья передвигалась по городу на личном автомобиле главы семейства. Вот чем являлся хороший достаток семьи, и так мальчик жил лишь до момента развода. После он познал бедность, ибо мать старалась не давать ему и фунта из алиментов, выплаченных отцом, поскольку считала, что, в принципе, ему не нужно ничего, кроме еды и… В общем-то, всё.              — Я бы хотел чтобы ты просто жил здесь и наслаждался, – ласково перебирая рыжие, такие любимые вьющиеся локоны мечтательно вздыхает Томас.       — Исключено, — наотрез отказывается Греймонд.              — Почему?              — Томми, я не был бы против переехать к тебе при наличии у меня работы, но если я уволюсь, то останусь без гроша. И буду жить как нахлебник, поэтому я категорически против.              — Почему же ты будешь нахлебником? — непонимающе хмурится Том, не улавливая логики.              — Я ведь не смогу платить тебе ни за продукты, ни за аренду, у меня не будет денег даже на банальный проезд.              — Можешь платить натурой, я не привередлив, — похотливо улыбаясь, практически мурчит старший от услады этих едких слов на своих устах, а Николас, посмеиваясь, в шутку бьёт старшего по руке, которую он озорливо протягивает в сторону его бёдер. И в ту же секунду поддаётся рукам Тома и совершенно медленно и изнеженно прижимается к нему, позволяя мужчине обхватить себя за талию, а улыбка его сходит на нет.              — Не до шуток сейчас. Я должен больше сил и времени уделять учёбе, иначе на следующем экзамене могу провалиться. А у меня ой какое нехорошее предчувствие.              — Знаешь, — перемещая руку на плечо мальчика, начинает заботливо говорить Том, — я был бы рад, если бы ты уволился и тебе стало полегче, но если тебя будет задевать факт того, что я могу и, более того, хочу оплачивать жизнь для нас двоих, то, конечно, стоит остаться на этой работе и продолжать мучить себя.              — Для меня просто очень странно жить за чей-то счёт, — чуть помолчав, честно отвечает ему младший, уже всерьёз задумываясь о том, чтобы правда бросить работу.              — Николас. Если ты хочешь, чтобы у тебя был хоть какой-то заработок на личные расходы, то можешь подыскать работку полегче. Тебе ведь не так много надо, тогда ты успеешь по учёбе.              — Наверное, ты прав, — соглашается Николас, а после, вспоминая о том, как его матушка когда-то занималась финансовым шантажом в его сторону, моментально оживляется: — Погоди-ка, а ты точно хочешь, чтобы я ушёл с этой работы из-за моей безопасности, или ты просто хочешь, чтобы я сменил работу и получал настолько мало, что ты был бы главным в наших отношениях.              — Каким-каким? — выпучив глаза, поразительно говорит Том. — Главным?              — Ладно, глупо… — понимая весь абсурд сказанных слов, отрицательно крутит младший головой не в силах сдержать улыбки, ибо Томас в их отношениях занимал ту же позицию, что и юноша, если и не ниже.              Николас был крайне чутким и чувствительным человеком, любая малейшая грубость или резкость по отношению к нему могла испугать мальчишку до чёртиков, а потому Томас часто первым сдавался в их спорах, потакал и спускал юноше с рук многие мелочи. Это были слишком мелкие причины для того, чтобы ругаться или яростно стоять на своём. Они никогда не ругались, могли лишь долго разговаривать, дискутировать, иногда не сходиться во мнениях, но они оба запоминали тему, в которой их мнения крайне разнятся, и старались к ней не возвращаться.              Молодой человек ярко и совершенно невинно хохочет из-за слов старшего, которые сопровождаются просто невероятно комичным выражением лица. Николас не успевает заметить, как мужчина, исходя из собственной вредности, игриво покусывает его за плечо, отчего младший смеётся только громче из-за щекотливых ощущений.              — Если бы я был главным, то ты давным-давно превратился бы в домохозяйку, встречающую меня с работы в соблазнительном костюмчике горничной, — говорит он, искривив лицо в важной и серьёзной гримасе, в то время как Николас по-хозяйски усаживается на его бёдрах, широко улыбаясь, и, краснея от смеха, отвечает:              — Ужас… Я поговорю с Майклом о моём увольнении, — уткнувшись в грудь Тома, он успокаивается, стараясь не хихикать.              — И… — вопросительно протягивает старший.              — И?              — Наденешь костюмчик горничной для своего иностранного богача-авторитета? — стараясь держаться в образе соблазнительного джентльмена, заявляет Том, которого прорывает на смех в ту же секунду, как он видит круглые от удивления глазёнки своего ненаглядного.              — Какой ты извращенец!– только и ответл рассмеявшийся вместе с Томом юноша.              Как вы можете понять из этого диалога, вскоре Николас перебрался жить к Тому, однако переехать к нему сразу он не смог по той причине, что арендная плата за квартиру была внесена до конца месяца, а потому юноша не хотел терять деньги. Поэтому перебраться в дом Томаса он смог лишь за пару дней до Рождества.              Однако работу нашёл не сразу. Томаса это от слова совсем не волновало. Каждый раз, когда младший собирался позвонить работодателю или поехать на собеседование, он как-то очень правдоподобно отвлекал юношу, переводя его внимание на себя. После Николас заметил это и понял, что Том, видимо, совсем не хочет, чтобы он искал работу и где-то пропадал, в то время как может уделить это время ему.              Однако Николас всё же настоял на своём и нашёл плëвую подработку за небольшую плату, которой хватало бы ему на жизнь.              Работал он помощником на кухне в столовой университета, располагающегося в пяти минутах ходьбы от колледжа актёрского мастерства. Он должен был приходить к шести вечера и до девяти успевать сделать заготовки для поваров на следующий день. Естественно, занимался он этим не в одиночку, а то совсем чокнулся бы. В целом, новая работа ему нравилась, в отличие от казино, он очень быстро сдружился с коллегами, которые оказались такими же подростками, как и он сам. За всё время, пока работали, они то болтали, то смеялись, а иногда после работы могли зайти в круглосуточное кафе за углом и выпить пива, съесть пиццу или просто поговорить за кружечкой кофе. А так как график был 2/2, то Ник успевал отдыхать от работы, которая больше не тяготила его из-за приятных людей в коллективе. А для честности стоит добавить, что почистить двадцать килограммов картошки было тем ещё испытанием, до финала которого дойдут не многие.              Николас всегда был тем человеком, который может найти друзей в любой ситуации, даже в том казино он смог сдружиться с неразговорчивыми официантами. Его гиперобщительность и некая открытость очень часто спасали юного авантюриста, ибо друзья необходимы везде, на всякий случай.              Пока Греймонд учился жить в тех хоромах, которые Томми скромно называл домом, учёба стала даваться ему куда легче прежнего. Роли, на которые ранее молодой человек убивал месяц, сейчас он мог осилить и в идеале отыграть за неделю, а после попроситься на дополнительные занятия, где ему дали бы ещё одну роль. Николас не мог оторваться от учёбы, которая приносила ему бурю эмоций, которые он невинно изучал.              «Я почувствовал, как в моей груди вспыхнула страсть, самый настоящий огонь к актёрству, о котором я, увы, позабыл из-за объёма работы ранее. Я готов был пойти на всё, чтобы получить хоть какую-то роль и отыграть ее. Чтобы насладиться этим процессом перевоплощения, клянусь, я готов был сыграть даже беременную женщину и днями торчать в родильном отделении, дабы прочувствовать и понять этих героических дам.              Иногда я мог проснуться ночью, дабы выпить воды, и стоило мне только дойти до кухни, как я тут же чувствовал безумный порыв собраться и уйти пешком в ночной город. Я хотел познакомиться с любым человеком на улице, узнать его, выслушать историю его жизни, прознать о его боли, о его любви и ненависти. Я хотел изучить вдоль и поперёк любого незнакомца с улицы, дабы воссоздать в своём потрёпанном блокноте образ этого человека и в дальнейшем воплотить его в персонажа в собственном исполнении.              Блокнот этот, к слову, выглядел так, будто пережил атомную бомбардировку и оказался единственным выжившим. Он был частью моей души, — а она не выглядела лучше него, — я то день и ночь что-то записывал туда, то неделями не прикасался к нему».              После увольнения прошёл лишь месяц, и молодой человек успел понять все прелести безработной жизни. И прелестна она была по той причине, что он тратил время лишь на то, что любил, а это бескрайняя учёба, немного работы, деньги с которой он мог потратить на собственные нужды, и, конечно же, Томас, который в своём дорогом мальчике души не чаял, как и тот в старшем.              То что-то подарит, то приобретёт билеты в филармонию, то просто предложит прогуляться по саду при доме, то он всего лишь подойдёт и заключит юношу в объятья. Но любимым их совместным занятием был — нет, не секс, как уже успели подумать ваши испорченные умы. Идеальным занятием была прогулка на лошадях по пустым полям и лесным дорожкам. Одиночество, свобода, свежий воздух и огромное парнокопытное создание меж ног, которое готово унести тебя вдаль, стоит только попросить его об этом.              Николас выяснил, что Томми был любителем конного спорта и считал своим долгом приобщить к столь захватывающему дух делу своего ненаглядного в лице Греймонда. Ох, поначалу юноша до ужаса боялся этих огромных созданий со страшно нестабильным настроением, но благодаря опыту Тома он целиком и полностью смог полюбить езду верхом.              «И опять вы не о том подумали!»              Томас был невероятно спокойным и сдержанным человеком, юноше казалось, что вывести его из себя просто нереально. У него было прекрасное чувство юмора, которое младший, к своему удивлению, понимал, и этим юмором он порой избавлял их от нехороших ситуаций.       Он был таким чутким, каким, казалось, мужчины не могут быть в принципе, даже самому Нику иногда чудилось, что в некоторых моментах он чересчур сюсюкается с ним. Рыжеволосый был парнем не робкого десятка, и для него такое отношение было чем-то ненормальным, странным, а вот Томас, напротив, называл это «бережливыми отношениями», что бы это ни значило. Он всегда делал упор на заботу о Николасе, и это было именно то, чего тому не хватало всю жизнь.              В целом, изменилась абсолютно вся жизнь Николаса, и он не мог понять, почему время настолько быстротечно, почему он не замечает столь кардинальных изменений своей жизни. Ведь раньше для него нормально было спать пять часов в сутки, а сейчас он может проспать восемь, а то и десять часов. Раньше для того, чтобы поднять себе настроение, Нику был необходим алкоголь, иногда травка, общение, друзья, приключения.              «Когда я начал встречаться с Томасом, моя жизнь будто бы обрела новый смысл, новый вкус, она изменилась, но всё ещё приносила мне удовольствие. Тогда я даже не думал о том, что за считанные дни этот вкус любви превратится во что-то другое».