Lacrimosa

      Время шло. Николас уже сыграл свою маленькую роль в мюзикле, за которую Фьюч даже похвалил его.       Знаете, у учителя была своя определённая шкала похвалы и оценок для учащихся у него детей. И самая высокая оценка у мужчины была «Неплохо», чуть ниже по шкале оценок стояла «Пойдёт», ещё ниже красовалась «На вас только по-пьяне смотреть» и на самом дне располагалась отметка «Тут даже водка не поможет! Даже если вы заставите всех зрителей перед просмотром пьесы ужраться в слюни, они всё равно поймут, что вы дерьмово играете».       Материала Ник собирал много, но всё равно не мог понять состояние наркомана изнутри. К тому же в последнее время учёбе мешали отношения. Стоило ему лишь пожаловаться Тому, что они мало видятся, как тот воспринял это близко к сердцу и бросился исправлять ситуацию: стал встречать его у колледжа, приезжать в обед, освобождать вечера. Теперь они каждый день читали, смотрели что-то, танцевали, шутили — насколько это мог позволить себе сдержанный Кемпбелл.       Раньше Николас порой возвращался раньше и успевал побыть наедине с собой: репетировал, думал, напевал, просто лежал и слушал тишину. Теперь этого времени почти не было. Он стал приходить домой позже Томаса. Но тот уважал его личное время: стоило Нику сказать «мне нужно порепетировать», Том сразу отвечал: «Хорошо, у тебя есть час», — и исчезал, стараясь не мешать.       И вдруг до Ника дошло: в их проблеме виноват не один Том. Он сам учился до изнеможения, уходя в семь утра и возвращаясь почти ночью. Ему стало стыдно: Том старался изо всех сил, а он в своё время несправедливо упрекнул его. Благодарность к старшему только усилилась.       Эта забота опьяняла. Николас никогда не чувствовал себя настолько бережно хранимым. Именно поэтому ему становилось всё сложнее задерживаться на учёбе. Он хотел быть с Томми — рядом, под его тёплой рукой, под его спокойным голосом. Отношения стали важнее. Ник не признавался себе в этом, считал себя трудоголиком, которого ничто не может сбить с пути. Но истина была очевидна: там, где Томас, было легче, теплее, лучше, чем в холодных аудиториях.       «Я просто выбрал быть там, где лучше. И это стало моей ошибкой».       Даже в морозное солнечное утро он снова сделал выбор. Вместо первых пар — ораторского и режиссуры, которые терпеть не мог — остался в мягкой постели рядом с тёплым, ласковым Томасом, который тихо гладил его по спине, пока Николас лениво пытался проснуться.       Ник потянулся, его уста озарила блаженная полуулыбка, и старший подвинулся к нему ближе, крепко прижимая к себе, вымолвил:       — С днём рождения, солнышко.       — Почему день рождения начинается так рано с утра, — вроде и недовольно, а вроде как-то шутливо произнёс Николас в ответ и ощутил невесомый поцелуй прямо в краешек губ.       — Потому что тебе нужно учиться. А после я заберу тебя, и мы поедем за твоим подарком, — говорит Том, и лицо юноши тут же мрачнеет, словно дождливая туча. Он был не рад не подарку, а тому, что этих подарков было из ряда вон много. А уж сколько они стоили — лучше промолчать, Николас за несколько месяцев отношений с Томом получил больше подарков, чем за всю свою жизнь. За эти несколько месяцев их отношений юноша узнал, что Томас любит делать дорогие подарки.       — Я же просил ничего не покупать. Зачем, Том? Я ведь не люблю подарки…       — Да-да, я помню, ты не любишь подарки, потому что тебе каждый раз кажется, что ты что-то должен человеку за этот подарок, и пока ты не подаришь что-то равноценное в ответ — ты не успокоишься и не сможешь пользоваться этим подарком, — перебил его Томас, и юноша, поражённый тем, что мужчина слово в слово повторил сказанное им ранее не единожды, повернулся в сторону старшего и удивлённо взглянул на него.       — Ого… Как ты запомнил? — саркастично спросил он, недоверчиво сощурившись.       — Просто ты сказал мне это раз сто.       — А ты один хрен меня не слушаешь, — недовольно фыркнул он.       — Солнышко, но это ведь день рождения.       — Ты меня не слышишь? — настаивает юноша на своём.       Ощутив на удивление недовольное и даже расстроенное состояние юноши, Томас поспешил предложить компромисс. Он всегда видел, как неудобно младшему принимать от него подарки. Каждый раз Николас говорил ему одно и то же, но после всё равно, скрепя сердцем, он добавлял, что подарок ему понравился. Однако Кэмпбелл, несмотря ни на что, всё-таки видел, что ему то ли неприятно, то ли неудобно получать подарки.       Несмотря на то, что мужчина не раз объяснялся перед Николасом о причине, по которой он так часто преподносил ему разного рода презенты, его милый мальчик всё равно не мог спокойно их принимать. Мужчина старался понять его чувства, найти логическую цепочку в поведении юноши, отыскать смысл и суть, однако он не находил ни того, ни другого. Он всё равно не мог ответить себе на вопрос о том, что же так коробит его душеньку, когда старший оказывает ему подобные знаки внимания и любви.       — Хорошо. Давай так. Не больше одного подарка в месяц, я буду дарить тебе что-нибудь только раз в тридцать дней. Как ты на это смотришь? — сказал молодой мужчина, и лицо Николаса изменилось с тени недовольства на очевидную грусть и наигранное безразличие.       — Том, забудь про подарки, — отмахнулся младший и уже было хотел подняться с постели, как Том ухватил его за рукав спальной рубашки и заставил не уходить.       — Нет, нет. Николас, я уже не раз объяснял, как мне важно дарить тебе что-то. Так я проявляю своё внимание, свою любовь, — повторяется мужчина и, заметив абсолютно бесстрастное, даже нестабильно грустное, состояние мальчика, осознаёт, что тот ничего сейчас ему не ответит. Но, набравшись терпения и готовности услышать любой ответ, он всё-таки решает задать вопрос.       — Неужели тебе настолько не нравятся мои подарки?       — Том, просто… Просто мне совестно от того, что я ничего не могу подарить тебе в ответ… Вообще ничего. Каждый раз, когда ты даришь мне что-то, я понимаю, сколько это стоит, и осознаю, что у меня этих денег нет. Я чувствую себя… Каким-то не самодостаточным из-за этого, — грустно и неожиданно для самого себя говорит мальчик, который осознал всю суть своей проблемы только тогда, когда начал говорить о ней. — Я чувствую себя ужасно. Ты делаешь для меня так много, а что могу сделать для тебя я? Что? — вопросительно изогнув бровь, спросил юноша, смотря на растерявшегося мужчину. — По дороге домой купить тебе кофе, к которому ты не притронешься, потому что его приготовил не твой дворецкий, а хрен знает кто.       — Николас, пожалуйста, не…       — Я тоже хочу как-то тебя порадовать, — перебивает его Греймонд, наконец-то понявший причину своего постоянного недовольства из-за подарков старшего. — Сделать тебе действительно нужный и важный подарок, понимаешь? Я тоже хочу… Я просто не дотягиваю до этого всего…       Объясняет юноша и замолкает, потупив взгляд на собственные кисти рук, ногтями которых он ковыряется в пальцах, словно желая почистить их прямо как картошку на работе. Молодому человеку становится совестно за то, что понял он это только сейчас, а раньше, можно сказать, в некоторой мере лгал и себе, и Томасу, который сейчас очень удивлён и не по-доброму хмурится в его сторону.       Мужчине было как минимум неприятно слышать, что Николас, человек, которого он полюбил, которого он выбрал и обожал, считает себя недостаточно достойным. Особенно тяжело было понимать, как сильно юноша верит в это, что даже расстраивается.       — Ник… Не говори так, — взяв аккуратные руки Николаса в свои ладони, как можно мягче попросил старший, нежно смотря прямо на мальчишку, который и вовсе поник, даже не в силах поднять глаза на Тома. — Ты даришь мне куда больше, чем какие-то материальные вещи, стоящие баснословных финансов. У меня всё это уже есть, ты не удивишь меня ничем, разве что подаришь мне букингемскую корону Королевы… И всё равно то, что ты даришь мне каждый день, будет ценнее этой бесполезной вещицы. Знаешь, что это?       Ласково коснувшись подбородка юноши, Том заставляет его приподнять голову чуть выше и всё же взглянуть на него. Николас смотрит своими карамельными глазками на старшего, из ряда вон заинтересованно и непонятливо. Он размышляет недолго. И говорит первое, что приходит на ум.       — Секс?       — Боже мой… Вот именно так ты убиваешь каждый, даже незначительный, романтичный момент, — прикрыв одной ладонью свой лоб, устало вздыхает Том, не в силах вынести столь пошлого в мыслях паренька. Николас, по натуре своей, всегда выделялся бесстыдством, его не смущали разговоры ни о религии, ни о сексе, ни о морали.       Его бесстыдство, раскрепощённость, открытость ко всему была очень кстати, но не всегда. Радостью для Кэмпбелла было хотя бы то, что Николас очень умело мог считывать ситуацию, эмоции и настроение людей, замечать их взгляд или движения. Он быстро анализировал всё вокруг себя, а поэтому редко попадал в глупые ситуации. Но с Томасом он чаще всего был расслаблен, говорил глупости или не самые обдуманные мысли, резко выражался или непонятливо бурчал.       — Я говорю о чувствах, — в ответ заявляет старший, и Николас абсолютно теряется в ситуации. Он, казалось, хотел бы услышать то же самое от Тома, чтобы точно знать, что он может дать ему. И сейчас, когда мужчина начинает говорить о каких-то чувствах, о существе абсолютно абстрактном, младший теряется в догадках.       — О твоей любви, о твоей верности, о твоих непростых чувствах, о твоих безумных и чудных мыслях, которыми ты делишься со мной, о твоих прекрасных глазах, которые говорят мне больше, чем можешь сказать ты сам. Речь идёт о твоей улыбке, которая дарит мне тепло даже в самую страшную стужу, даже в самые грустные моменты. О твоих устах, из которых я так часто слышу слова любви, о твоей сильной и яркой энергии, которая заражает всех вокруг. О твоём характере, о твоей сильной и безумной натуре. Николас. Ты даришь мне то, что я не смог бы купить ни за какие деньги. Ты даришь мне счастье. Каждый день, — восхищённо понижая тон, но с более динамичной интонацией, под конец своих слов объясняет мужчина. А Николас смотрит прямо ему в душу своими яркими кровавыми очами, буквально завораживает, заставляя чувства рваться из груди, а уста болеть от слов любви. Лишь бы дать этому мальчику как можно больше счастья, как можно больше любви.       Он смотрит так, словно не достоин, словно не заслуживает такого отношения. Любой другой, увидев баснословно красивые глаза юноши, просто сказал бы, что у него жалостливый щенячий взгляд неуверенного в собственной жизни глупого мальчишки. А Томас видит, как на дне этих тёплых карих очей качаются волны недоверия и боли, которые он ощутил за, пока ещё совсем малые, годы жизни.       — Неужели ты считаешь, что это стоит меньше моих подарков? — шёпотом спрашивает Томас, стараясь дать юноше понять, что он достоин большего, что он достоин любви, заботы, честности и дорогих подарков по пустякам. Том никогда не знал точно, почему Ник так восторгается простым, казалось бы простым, внимательным поступкам. Но всегда думал, что у него были какие-то проблемы с родителями, однако младший не говорил об этом никогда. Он отвечал сухо или же просто уходил от темы, и эта реакция давала Кэмпбеллу ещё больше уверенности в правдивости своих домыслов.       — Хочешь сказать, что я заслуживаю всего, что ты мне даёшь? — как-то неуверенно спрашивает Ник.       — Я хочу сказать, что ты достоин большего, чем я могу тебе дать. Ты прекрасный, ты невероятный, ты неповторимый, единственный в своём роде, Николас Греймонд, который одним своим существованием дарит другому человеку смысл жизни. И этот человек…       — Ты? — вопросительно сказал юноша, смотря на тепло улыбнувшегося мужчину, который очень заботливо притянул его к себе поближе и улёгся на кровать, прижимая юношу чуть ближе, прямо к самой груди. Одной рукой он поглаживал совершенно расслабленную кисть юноши, а другой обхватил его за плечо. Он знал, что Николас очень любит и ценит физический контакт, ему было важно обниматься, гладить друг друга или просто держаться за руки.       — Николас, ты даже не представляешь, что в тот вечер, когда мы познакомились, не я спас тебя, а ты меня, — мужчина решает разоткровенничаться абсолютно. Ибо Николас дарил ему такое спокойствие и умиротворение рядом с ним, что Томас, от столь расслабленной и не угнетённой обстановки, готов был рассказать всё, что на душе лежит. Никто и никогда не мог сделать такого с ним. Никто никогда не мог успокоить его сердце.       — Что ты имеешь ввиду?       — Малыш… В жизни бывают очень тяжёлые этапы, и вот на момент нашего знакомства я проходил этот самый сложный этап, который причинял мне боль каждый день, — рассказывает он голосом, который был мягче, чем обычно, ибо на самом деле он знал, что за время, проведённое вместе, Николас уже понял и принял своего любимого. И тешить душу старшего неуместными вопросами и уточнениями он не будет.       Вдруг взволнованный мальчик отстранился и стал внимательнее прежнего слушать Тома, который зачастую был скуп на откровения.       — Тогда я думал, что у меня больше нет сил, чтобы продолжать стараться и довести всё до конца. Но знакомство с тобой дало мне сил, уверенность и желание пройти это испытание. И я прошёл его. И ты — моя награда, — чуть приподнявшись, чмокает он юношу в маленький и аккуратненький носик. — Драгоценность, — вновь говорит старший, словно привороженный смотря в пленяющие глазки своего милого и такого хрупкого мальчика. — Самый дорогой металл. Самый яркий бриллиант…       Кэмпбелл обхватывает тоненькое тельце своего ненаглядного и тесно прижимает ближе к себе, выводя поцелуями на его руках и шее неизвестные никому в мире узоры. Он чувствовал, как ластиться к нему разомлевший от утренних нежностей в тёплой постели Ник, который осторожно и робко двигался навстречу поцелуям, краснея от слов старшего.       Томас никогда не был скуп на комплименты, он всегда заявлял Николасу о его невероятно притягательной и аккуратненькой внешности. Какими только эпитетами он не описывал его глаза, его кожу, его длинные пальцы, милый нос или шелковистые волосы цвета огня.       — Том… — хриплым голоском позвал старшего Николас, уже практически восседающий на нём, и Томас, оторвавшийся от игривых ласк, устремил свой взгляд прямо в глаза дорогого ему мальчика. И ужаснулся. В этих глазах он видел слёзы.       — Что такое? — взволнованно спросил Том.       — Пожалуйста, принимай мои даже самые глупые подарки… Мне просто важно что-то подарить, даже если они недорогие или глупые. Пожалуйста, пожалуйста, не избавляйся от них. Это не просто подарки, это мои чувства. Пожалуйста, береги их, — совсем робко попросил он мужчину об абсолютно невинном одолжении, и тот в миг растаял.       Он прекрасно знал о ранимости своего дорогого Николаса и никогда бы не сказал ему прямо в лицо, что ему что-то не понравилось. Он всегда знал, что обо всём с ним следует говорить мягко и осторожно, поскольку юноша реагировал очень ярко абсолютно на всё. Его эмоции совершенно всегда будто бы были выкручены на все 100%, как негативные, так и позитивные.       Старший протянулся к лицу мальчика и невесомо обхватил его за щёки, заставив нагнуться к себе ближе.       — Клянусь, я сохраню на память даже булыжник, который ты подаришь мне, потому что по форме он похож на бабочку. Обещаю, солнышко, — прошептал он, и Николас тут же улыбнулся. В одночасье эта улыбка показалась Томасу и счастливой, и до ужаса болезненной. Ему показалось, что Николас вот-вот был готов к тому, что ему сделают больно, но эта боль его обошла, его никто намеренно не обидел. Не задел.       — Ну, успокойся, — утирая большими пальцами слёзы, скатившиеся по щекам мальчика, заботливо пролепетал старший. — Тебе ещё на занятия идти, а после я заберу тебя. Хорошо?                               ***       Знаете, по дороге на учёбу я размышлял о том, что я чувствую в свой день рождения.       И я не чувствовал какого-то предвкушения или радости в этот день, не сокрушался о том, что мне уже двадцать лет, а по сути, за душой я не имею ни копейки. Я думала о том… Кто я…       Кем я стал за эти двадцать лет жизни? Что мне нравится? Кем я хочу быть? Почему я хочу быть этим человеком? Доволен ли я тем, кто я сейчас?       В дальнейшем я пойму, что эти вопросы преследовали меня всю жизнь. Я всегда хотел стать кем-то, но каждый раз в погоне за этой невиданной для меня, но очень привлекательной личностью, я забывал о том, кто я такой сейчас. Кем я являюсь сейчас?       Я видел себя кем-то только в будущем, а сейчас мне казалось, будто меня нет. Словно я — это промежуточный вариант какой-то грандиозной картины. Словно я черновик. И я не хотел видеть этого черновика, я не хотел смотреть на него, я хотел видеть лишь конечный результат без того тернистого пути, который мне предстояло пройти перед становлением великим произведением искусства.       Я боялся смотреть на себя сейчас, причём всегда боялся, ведь я понимал, сколько ещё необходимо работать, чтобы стать прекрасной картиной.       Отсидев несколько занятий, Николас расслабленно отдыхал на скамейке рядом с колледжем и раздумывал о жизни. Здесь были небольшие скамейки и столики, за которыми часто в большую перемену обедали ученики, однако сейчас было время маленькой перемены, всего десять минут, поэтому никто сюда не приходил. Кроме Николаса, которому нужно было уединение и спокойствие. Он не мог получить одиночество дома, пусть хоть на учёбе насладится вдоволь. Ну, десять минут это уже что-то.       В это время неподалёку он увидел Мэтью, который видимо опоздал на работу и торопливым шагом направлялся от ворот колледжа к самому зданию. Юноша помахал ему рукой, и тот как-то сдержано кивнул ему ответ, и мальчик даже как-то встрепенулся от такого непривычного для Мэтью жеста. А после почувствовал на своём плече руку и, обернувшись, увидел за собой Дэмиана, и поведение Мэтта тут же стало ему понятным.       — Что-то ты в последнее время закорешился с нашим медиком, — как-то укоризненно произнёс друг, присаживаясь напротив Греймонда.       — Медиком?       — Ну, наш медбрат, — уточнил черноволосый.       — А. Ну, он клёвый, всегда кормит меня леденцами, когда я к нему прихожу, — на ходу сказал он самое безобидное, что мог вспомнить. Вообще, Николас не думал, что их дружба так явно заметна сторонним взглядам, поскольку он старался обычно нигде вместе с ним не появляться. Да и разговаривали они редко в коридоре и то по учёбе.       Ник, конечно, знал, что тут всем есть дело до твоей частной жизни: кто-то хотел знать о тебе много, потому что ты ему был неприятен, а кто-то — потому что дружил с тобой. Но он не думал, что это коснётся его, поскольку уже вот больше года он скрывал всё о своей семье. Лгал о своём детстве, и никто, кроме Дэмиана, не знал правды.       С родителями юноша и так не общался, а вот друзья были ему как укромное местечко. Некоторые были очень близки по духу, некоторые просто являлись его знакомыми, но он знал, что после выпуска из колледжа вряд ли это общение продолжится, поэтому не заострял на нём особого внимания.       — Может тоже к нему тогда начать ходить почаще, — с явным подтекстом на некое предательство со стороны рыжеволосого фыркнул друг, и Николас только небрежно отмахнулся, состроив обиженную мину.       — Отвали ты, — сказал он, а друг всё так же пристально смотрел на него, ожидая хоть каких-то объяснений. Николас правда заметил, что стал меньше времени проводить с друзьями, стал отдаляться от них, его это не особо задевало, поскольку считал их всего лишь друзьями.       — С ним общаешься, а про нас позабыл...       — Нет. Я просто. Так вышло. Я, просто помню, где-то столкнулись с ним, разговорились, и он оказался неплохим чуваком, — в своё оправдание буркнул юноша.       — Ну да.       — Ты мне не веришь, — утвердительно ответил рыжеволосый на явно саркастичное согласие друга.       — Знаешь, я сомнительно верю в то, что есть люди, которые любят мармайт, в гетеросексуальность Элтона Джона и в то, что когда-нибудь наша Королева того… А в твою дружбу с тридцатилетним мужиком я верю ещё более погано, чем во всё вышеперечисленное, — весьма резко высказал своё мнение Дэмиан, который был на удивление серьёзен. Молодой человек правда не мог припомнить, чтобы Николас прямо-таки дружил с кем-то сильно старше самого себя, обычно он заводил дружеские отношения именно с ровесниками.       — Знаешь, у меня были друзья и старше.       — Помню! Ты однажды тусил с бездомными на вокзале. Сколько им было? Под пятьдесят? — издевательски сказал друг на глупую отговорку Ника, и тот нахмурился пуще прежнего.       Дэмиан знал, что Николаса порой можно легко задеть, но сейчас он видел, что рыжеволосый просто кривляется, и ни черта он не обиделся. Но на всякий случай решил извиниться, а то нажить себе врага в лице злопамятного Греймонда он не хотел от слова совсем.       — Прости, я не хотел сказать, что ты неразборчив в людях, с которыми общаешься… Просто в последнее время ты какой-то странный, все большие перемены ты проводишь в кабинете у Мэтта. Редко гуляешь с нами, вообще не приходишь на ночёвки, мы не ходим в кино все вместе, ты не гоняешь с нами в соседние города. Последний раз мы ездили куда-то вместе в прошлом месяце. А обычно каждые выходные куда-то выбирались. Ты больше гуляешь с кем-то на стороне, и нам без тебя скучно. В частности мне, но не суть. Я поэтому и подумал, что ты, наверное, тусишь с Мэтью и его друзьями.       — Нет… — отрицательно кивнул Ник. И, выслушав друга, Николас вдруг взглянул на сложившуюся ситуацию в его жизни под другим углом. Но она всё ещё практически никак его не задевала, за исключением того, что ему действительно хотелось больше свободы и свободного от отношений времени.       — Дэмиан, просто, я ведь переехал. Я говорил тебе об этом. И в том районе у меня совсем нет знакомых, а оказалось, что Мэтт живёт рядом, мы и стали общаться больше, чем просто ученик и медбрат. Да и его друзей я особо не знаю, учёбы много, я практически всё время провожу дома. Понимаешь я очень волнуюсь, что меня отчислят и из-за этих мыслей я загоняюсь. Сам хочу чаще с вами видеться, как раньше, но у меня как будто бы нет никаких сил из-за учёбы, — Николас не рассказывал своему лучшему другу о последних новостях собственной личной жизни, он боялся его реакции, а терять такого хорошего и близкого друга не хотелось. Тогда он остался бы совсем один в этом мире. Этого юноша боялся ещё сильнее, чем признаться в отношениях со взрослым мужчиной.       — Ты странный в последнее время.       — Я загнался. Хочу успеть всё и везде. Но не выходит...       — Не пора ли развеяться?       — Что ты придумал? — заметив, как сверкнули глаза друга, усмехнулся Греймонд на его задорный вопрос.       — Ну, вообще-то у тебя сегодня день рождения, и мы затеяли для тебя подарок, правда только в конце недели.       — А что будет в конце недели?       — Мы арендовали боулинг, — гордо сказал Дэмиан, прямо-таки всеми своими жестами показывая, что именно он придумал эту затею.       — Боулинг? — вдруг радостно улыбнулся Николас, словно ощутил глоток свежего воздуха.       — Ты же любишь боулинг. А там ещё будет дискотека на роликах, а потом можно поехать в какой-нибудь паб. Ну, как тебе подарок?       Николас от неожиданности такого подарка просто слова в адекватное предложение сложить не мог, не то чтобы как-то высокопарно восторгаться. Он был до безумия рад и, что немаловажно, удивлён.       Друзья, про которых он и думать забыл, сделали ему такой подарок. Друзья, за которых он не стремился держаться, оказались так внимательны. Конечно, он понимал, что всё это затеял Дэмиан, но от этого не становилось менее приятно.       Николас улыбался как дурак и смотрел на своего друга с безмерной благодарностью в глазах. Он так давно хотел сходить куда-то не в одиночку, не с Томом и даже не с Мэтью, просто с чужими и еле знакомыми ему людьми. После того, как у него завязались отношения с Томом, он стал намного реже просто так знакомиться с людьми на улице. Там чувствовал себя как-то неправильно, порой думал, что, если расскажет об этом Тому, то он расстроится или разочаруется в нём. Он забыл, как это приятно: просто развеяться с друзьями, познакомиться с другими людьми, погулять, пообщаться, потанцевать, скачать танцевальные песни восьмидесятых, говорить глупости на ровном месте, обсуждать какой-то конфликт.       Николасу нравилась яркая и разнообразная жизнь, но в последнее время она стала рутиной. Она стала слишком спокойной, монотонной, от чего юноша всё чаще и чаще был поглощён собственными мыслями, которые каждый раз загоняли его в ловушку.       Я мог жить монотонной и спокойной жизнью. Но тогда я ещё не задавался вопросом, а хотел ли я такой жизни?       — Круто… Просто офигеть, как круто. Спасибо Дэм, — радовался он настолько, что даже подскочил с места и побежал обнимать друга, который хохотал от уже знакомого поведения Ника. — Ты прав, мы уже давненько никуда вместе не выбирались, надо бы погулять до утра.       — Узнаю старого Ника, — удовлетворительно хихикнул темноволосый, пока Николас всё так же крепко обнимал его и шебуршил волосы. Но, подняв взгляд на здание колледжа, он увидел в окне медкабинета Мэтью, который пальцем поманил его к себе, мол, подойди. Время до конца перемены ещё было, поэтому он решил, что лучше как можно быстрее рвануть к нему, мало ли тоже хочет поздравить.       — Я пойду. Встретимся потом около кабинета хореографии, — протараторил Николас и, закинув тряпичную сумку, которую он всё никак не давал Томасу выбросить из его гардероба и купить статный кожаный портфель, на плечо, и побежал в сторону колледжа.       Ускоренным шагом топая по коридорам учебного заведения в сторону медкабинета, Николас даже не заметил, как прошёл мимо Мэтью, который выходил из клозета и заметил пролетевшую мимо него рыжую макушку.       — Эй! Бестия, — позвал его человек, которого Николас, пусть и не видел, но заведомо был уверен, что так его может назвать только один человек. Коридор был пуст, поскольку до начала занятий оставались считанные минуты, и большинство учеников уже ждали преподавателя в классе. Именно поэтому никто бы не услышал столь забавного прозвища от медбрата в сторону весьма несносного ученика.       — Ну почему всегда бестия? — одновременно и радостно, и обижено воскликнул молодой человек и, развернувшись, направился в сторону Мэтью, который что-то явно прятал за спиной. Мужчина только усмехнулся на такую реакцию юноши и, когда тот подошёл чуть ближе, протянул ему не примечательный бумажный пакет.       — С днём рождения, вредина.       — Капкан? — с интересом заглядывая в пакет, усмехнулся младший.       — Такое только ты можешь подарить. Фьючу, — подколол его Мэтт, и, стоило только мальчишке приоткрыть пакет и сунуть туда свою руку, он сразу нащупал что-то мягкое. А после увидел яркие вязаные узоры и, присмотревшись пристальнее, понял, что это мягкая и тёплая шапка, да и не одна. Это были очень интересные вязаные шапки, которые он так любил носить в любое время года. Николас всегда отличался чудной любовью к вязаным шапкам с необычными узорами, цветами или цветными бусинами.       — Это шапки! Это странные шапки!!! Очуметь, — с восторгом в голосе лепетал мальчик, за радостью которого наблюдал Мэтью. Довольный и счастливый Ник был для него как услада для ушей и глаз, юноша радовался прямо как его младший брат когда-то, которому сейчас уже было за двадцать.       Мэтт был старшим сыном в семье, соответственно, заботился обо всех младший, а их, на секундочку, было пятеро. Поэтому к Нику он научился относиться примерно так же, как к своим младшеньким. Более того, сам Николас по темпераменту был чем-то похож на одного из его братьев, который на данный момент только перешёл в среднюю школу. Он тоже был таким шебутным, эмоциональным и очень общительным, за него тоже иногда приходилось краснеть. И тот, и другой были самыми настоящими, искренними в своих словах и чувствах. Николас крайне импонировал ему как человек, а поэтому порадовать его на день рождение было важным для Мэтта моментом.       — Я знал, что тебе понравится, — усмехнувшись такой ребяческой реакции Греймонда, вымолвил старший.       — Бог мой… Это… Это… Охренеть. Это так круто. Мне очень нравится! — не в силах подобрать приличные слова для описания своих чувств, на данный момент с уст Николаса слетало всё, что в голову приходило. Одним словом, было понятно, что юноше понравился его подарок. Так сказать, запал прямо в сердце.       — Как ты вообще умудрился запомнить? — изумлённый внимательностью старшего к мелочам, вопросил юноша, впопыхах перебирая и резво рассматривая три красивые и поистине чудесные шапки. Ник точно помнил, что не говорил о своей страстной любви к чудным шапкам больше одного раза, ему было приятно, что Мэтью запомнил это.       — Ну… — задумавшись о том, стоит ли признаваться Николасу в истинной причине своей отменной памяти, промычал он. А после отмахнулся. — Не бери в голову. Я просто подумал, почему бы не купить тебе ещё немного странных шапок.       — Люблю всё странное, — широко улыбнувшись, ответил Николас, поднявший взгляд прямо на мужчину.       — Я это понял ещё, когда вы с Томом познакоми…       — Спасибо тебе большое, — даже не дав старшему договорить, Николас бросился обнимать друга, также ярко улыбаясь и без умолку благодаря его за такой важный для него подарок. — Мне очень нравится…       Как-то даже шёпотом сказал Николас и почувствовал, как Мэтью одной рукой обнял его в ответ. Нику никогда не дарили подарки от всего сердца, близкие и родные, все, кроме Дэмиана, дарили ему что-то, потому что так нужно. Это касалось родителей, это касалось друзей в школе, которые дарили любую безделушку, лишь бы подарить.       То, что сделал Мэтью, было для Ника невероятно важным, ведь они были знакомы всего ничего, а мужчина уже был так близок с ним. Юноша уже не раз ловил себя на мысли, что он благодарен судьбе за то, что она свела его с таким тонко понимающим его натуру человеком. Он чувствовал в Мэтью будто родственную душу. Даже сейчас, обнимая его, он ощущал, как на сердце становится тепло, приятно, уютно…       — Ну всё хватит телячьих нежностей! — как-то нервозно воскликнул Мэтью, словно ограждая самого себя от объятий с другом, и, мягко коснувшись плеча Ника, подался назад от него. — Иди на урок, а то опоздаешь.       Николас взглянул на настенные часы и понял, что у него осталось меньше двух минут, чтобы добежать до нужного кабинета. А поэтому он бегом ринулся на первый этаж, попутно оборачиваясь и выкрикивая слова тёплой благодарности.       — Спасибо большое, Мэтью. Это лучший подарок.       Мэтт вздохнул, и, чем дальше юноша отдалялся от него, тем более грустной становилась улыбка на его устах. Он смотрел вслед мальчику, светлому, доброму, по-детски наивному и даже глупому. Но такому открытому этому миру и людям.       Он очень хотел бы уберечь его таким лёгким и настоящим, но понимал, что таким он останется только в его памяти. Понимал, что ему не избежать ужасов этого мира. Что рано или поздно мир испортит его, нанесёт болезненные раны, оставит ему шрамы…       И когда-то яркая улыбка с годами станет совсем натянутой.

***

      — Что за глупая шапка? — спросил Томас, как только Ник уселся на переднее сиденье машины.       — Эй! Это Мэтью подарил, я же люблю глупые шапки, — радостно улыбаясь, комично возмутился младший и тут же взглядом зацепился за натянутую улыбочку Кэмпбелла.       — Мда. Вы как ровесники… Что-то ещё подарил? — отъезжая от колледжа, уточнил мужчина.       — Нет. А должен был?       — Нет. Но этот цвет тебе даже подходит, — безэмоционально ответил Том. Николас, тут же почувствовавший, что дело пахнет керосином, решил снять с себя головной убор и бросить его в сумку.       — Сниму. Всё равно в машине жарко, — показательно вздыхая, сказал юноша и, поудобнее усевшись, завёл лёгкий и непринудительный диалог с Томом, который был в неплохом расположении духа. Дорога оказалась совсем не долгая, на удивление Ника, поехали они совсем не домой к Томасу, а ближе к центру Ноттингема. Томас жил очень далеко от центра Ноттингема, его поместье находилось в районе Седжбург, как ехать по трассе Мелтон Роуд.       Оно на несколько километров было окружено полями и лугами, принадлежащими семье Кэмпбелл, местность вокруг поместья являлась невероятно живописной, правда, за эту красоту нужно было платить. Сном. По началу Николас просыпался за полтора часа до учёбы и отправлялся в Ноттингем. А свой путь до колледжа он мог назвать «Автостопом по захолустью» поскольку в пешей доступности здесь не было ни магазина, ни метро, ни даже автобусной остановки. Всё это находилось как минимум в часе интенсивной ходьбы от дома мужчины.       За час или полтора, прогуливаясь по окрестностям, можно было наткнуться на кладбище, гольф-клуб и небольшой только начинающий возводиться район с такими же богатыми и шикарными домами как тот, в котором жил Томас. Некоторые из них были уже жилыми, некоторые только строились, но все они располагались очень далеко друг от друга, пешком ходить от одного к другому было до ужаса трудно.       А ближайшая автобусная остановка находилась в часе ходьбы от поместья. Так и получалось, что сразу, стоило ему проснуться, он бежал до остановки, на которую раз в два часа приезжал автобус, и, не дай бог, Николас опоздает на него. Но после того как он садился на автобус, дорога прямо до колледжа занимала у него всего лишь пятнадцать минут. Самым сложным было дойти от поместья до остановки.       После, об этом задумался Томас, и с того дня Николаса на учёбу возил его водитель. Однако это не очень нравилось юноше, который чувствовал ограниченность в своих действиях. Иногда Николас опаздывал на автобус, ловил попутку. Это было всего пару раз, но всегда ему попадались интересные личности, с которыми можно было поболтать за эти пятнадцать минут поездки, а не молчать в тряпочку. Да и в автобусе он тоже постоянно с кем-то разговаривал, знакомился и узнавал новые судьбы.       Николас учился в районе западного парка и раньше, когда он жил в весьма бедном районе Грин Лейс, то идти до колледжа ему нужно было всего-то минут двадцать. А на автобусе так и вообще минут пять или восемь. Жить в городе для него было удобнее, а главное, привычнее. Но из любви и уважения к Томасу он не жаловался на проблемное расположение его поместья.       Сегодня же они поехали в сторону Спринг Клоуз и Саммер Драйв. Это были одни из немногих поистине спокойных и чистых районов Ноттингема. Там жили в основном либо пожилые, либо молодые пары и семьи с детьми; район этот был хорошим. По большей части, весь Ноттингем был усеян застройками жилых домов не выше трёх этажей. Дома были примерно все одинаковыми, но на их стоимость влияло их расположение и состояние, а так же безопасность того района, в котором они находятся. Районы, в которых недвижимость стоила дороже, чаще патрулировали блюстители закона, ремонт внутри домов в таких районах был значительно дороже и лучше, чем в грязных и старых домах, находящихся в бедных районах. Пусть они и выглядели одинаково с первого взгляда, но внутри всё было совсем по-другому.       Правда вот, Николас был в Спринг Клоуз всего лишь один раз, когда провожал до дома сестру своего друга, которая из-за переизбытка алкоголя в крови при прощании попыталась его поцеловать. Но амбре от неё, как вы понимаете, было непросто сногсшибательным, поэтому юноша отказал настолько галантно, насколько мог.       Здесь были аккуратненькие зелёные кусты, ровно подстриженные у каждого дома, около всех зданий стояли так или иначе достаточно дорогие машины. Дома здесь были один в один, похожи друг на друга: идеально красный кирпичный фасад с приятной для глаз тёплого коричневого цвета крышей. А за окнами домов, не превышающих в своей высоте два этажа, можно было увидеть семью, которая готовится к ужину, а в чьих то окнах и вовсе был выключен свет. Как понял сам Николас, один дом здесь приходился на две или три семьи. Здания тут были воистину аккуратненькими, всё в них было идеально: от небольшого чёрного коврика с надписью «welcome», до резных маленьких светильников, висящих по обоим сторонам от двери. Он вдруг подумал о том, что в этих домах живут такие же идеальные люди, но как-то не верилось ему в свои же нереалистичные мысли.       Каждый раз, когда я слышал словосочетание «идеальная семья», тут же представлял себе кучу идеально сложенных скелетов в идеально подобранном под интерьер хозяйской спальни деревянном шкафу. А всё по той самой причине, что я был ребёнком, растущим в той самой семье, которую все вокруг считали идеальной: красавица и умница жена, успешный бизнесмен муж и милый, а главное, послушный и воспитанный ребёнок, который никогда не испортит имидж идеального семейства. Я жил так очень долгое время, терпел скандалы родителей в доме, вечную ругань, насилие, оскорбления, унижения. Я видел всё это, я испытал всё это, я терпел это. И молчал…       У меня по спине проходился неприятный холодок как только я слышал словосочетание «идеальная семья», как только я видел что-то идеальное. Это невероятно пугало меня, поскольку я понимал, что идеальная семья — самая что ни на есть страшная внутри. Она не понимает ни собственного уродства, ни уродства собственных близких, из-за непонимания она этого не видит, а соответственно, не решает проблемы, которые таковыми не считает.       Идеальная семья играет на публику, она пытается казаться идеальной во всём, дабы поддерживать этот статус. И это очень страшно, потому что игра на публику отнимает такое огромное количество сил, времени и нервов, что на семью не остаётся и гроша. Это как вечный спектакль без антракта.       Такая семья живёт для публики, делает всё, чтобы удовлетворить её, говорит то, что желает публика, и поступает так, как хочет общество. Вот, что меня пугало всегда: соответствие чужим нормам в ущерб себе. Такой была моя семья.       А теперь вспомните то, что творилось внутри моей идеальной семьи… Вот она, цена идеальной картинки.       Всю свою жизнь я невероятно боялся и боюсь по сей день, что когда-нибудь наступит момент, когда и мне придётся жить ради публики. Именно этого я избегал всю свою жизнь.       И, что самое страшное, именно это меня всегда и преследовало. Я всю жизнь невероятно не хотел соответствовать каким-то ожиданиям общества, публики или конкретных лиц. Я не хотел подстраиваться, я не хотел быть послушным и правильным, чтобы меня ценили. Но это я смог понять только когда повзрослел, только когда познал себя, а не других.       Я так долго занимался изучением людей вокруг себя ради достижения цели, ради того, чтобы стать лучшим в своём ремесле, что совсем позабыл о самом себе, из-за чего я допустил страшную ошибку, даже не осознавая, что совершаю её.       Я забыл, кто я такой… Я не знал себя. Но пока не понимал этого…       Николас не знал, что они забыли в этом районе, здесь не было поблизости никакого ресторана или паба, куда можно было бы сходить отметить праздник. По крайней мере, на памяти юноши это был простой спальный район с идеально ровным газоном и идеально чистым тротуаром. Греймонд недолюбливал подобные районы, поскольку они были чересчур уж вылизанными, это было неинтересно и скучно. Здесь не было никакого полёта для фантазии, они не вызывали чувство предвкушения, восторга, азарта или чувства жизни. У них не было того британского колорита, который можно было встретить на куда более оживлённых и бедных улицах города.       — Помнишь, недавно ты говорил о том, что тебя очень выматывает дорога до моего дома, — невзначай припомнил Том, паркуя машину около одного из таких домов.       — Да, расстояние немалое. Но я же так, между делом сказал, мне не трудно, всего час идти-то.       — Нет, нет, нет. Всё в порядке, напротив. Тогда я ведь сказал, что решу твою проблему, — выходя из машины, обсуждают Николас и Том недавний их разговор, когда юноша вернулся с учёбы из ряда вон поздно. Тогда старший был в ожидании своего милого аж часа четыре. Когда к одиннадцати вечера он добрался до дома, то сил у него хватило лишь бухнуться на кровать и уснуть. В то время как старший устроил для него романтичный ужин, потому что хотел привить юноше любовь к романтике. Но не вышло.       — Тоже помню… Ты что, подаришь мне велосипед? — вдруг радостно улыбнулся Николас, чем вызвал недоумение, которое поразительно ярко сияло на лице старшего, и, чуть замешкавшись, он сдержанно улыбнулся в ответ мальчику.       — Нет но… Это будет не менее приятный подарок, который прослужит тебе всю жизнь, — словно подбирая слова, сделал паузу старший, который, в отличие от Николаса, выглядел сегодня просто неотразимо: на нём был чёрный, как мгла, костюм, белоснежная рубашка и сверкающие от чистоты ботинки. А, впрочем, Томас всегда выглядел великолепно, даже дома, что нельзя сказать про Николаса, который даже в свой день рождения не удосужился надеть ничего праздничнее белого свитера и широких чёрных джинс.       — Машина? — остановившись на месте, удивлённо и даже испуганно вопросил Николас. — Погоди, погоди, у меня же прав нет. Да и сколько она стоит, побереги моё сердце, такие суммы, — артистично восклицает младший.       — Николас! Успокойся, — с улыбкой на устах произносит Кэмпбелл и одним элегантным движением, доставая из грудного кармана красную ленту, поднимает ласковый взгляд на рыжеволосого. — Позволь мне.       Говорит он и аккуратно, даже невесомо, протягивает ленту за головой Ника, завязывая её так, чтобы юноша не видел ничего вокруг себя.       — Не туго? — озаботившись комфортом своего ненаглядного, уточняет он, пока Николас даже не в силах закрыть от удивления рот, не то чтобы говорить. Он только отрицательно кивает головой, и старший, поняв, берёт его под руку и медленно ведёт в неизвестном младшему направлении.       — А вот теперь мне стрёмно, — как-то взволновано и недовольно говорит Греймонд.       — Не бурчи, — усмехнулся Томас, и младший почувствовал, как тот отстранился, а после прозвенел щелчок открытого замка. Николас, заволновавшийся пуще прежнего, стал накидывать варианты того, что же это может быть за сюрприз. И вдруг вспомнил, как Том называл его озабоченным, не романтичным и так далее. Неужто он хочет сделать ему какой-то интимный подарок.       — Том, если что, я так-то БДСМ не очень люблю. Максимум, что можешь меня покусать или связать, но чуть-чуть, — вздрогнув от горячего касания рук старшего, который повёл его дальше, смущённо сказал Ник.       — Малыш мне дозволено и большее, но пока обойдёмся повязкой— уже откровенно смеялся Томас, сжимая тоненькую ладонь мальчика чуть грубее.       — Так, блять, я никуда не иду, — стремясь намёком стршего упёрся, — Я не хочу чтобы моим подарком на день рождения был секс.       — Успокойся, иначе кляпом рот заткну если не прекратишь пошлить. Секс — это не максимум что я могу тебе подарить на День рождения, — поспешил успокоить его и рассмеялся светловолосый, прижавшись к юноше сзади, горячо выдыхает ему на ушко соблазнительно сладкие слова. — Сегодня я буду особенно нежен…       — Растягиваешь удовольствие, гад такой.       — Немножко… Но тебе понравится, — Николас чувствовал, как эти слова мужчина сказал с широкой самодовольной улыбкой. Ещё он чувствовал, что они поднялись по лестнице. Юноша шел осторожно, словно боясь оступиться и навернуться, пока Томас внимательно следил за его шагами и поддерживал, чтобы тот ненароком не упал.       Они шли так около минуты, Томас вновь отстранился и открыл дверь, после, взяв молодого человека за руку, потянул в свою сторону. Младший понял, что зашёл в одну из комнат. А после Кэмпбелл подошёл к нему сзади и одним лёгким движением руки избавил его глаза от шёлковой повязки. Стоило только юноше почувствовать свободу, как он распахнул глаза и перед ним предстала достаточно искусно и дорого обставленная, весьма просторная комната. В нескольких метрах от него располагался небольшой туалетный столик, на котором был поднос фруктов, два бокала под вино и, соответственно, сама бутылочка красного полусладкого, рядом с которой стояла бутылка шампанского. Но есть юноша не особо любил.       Ещё дальше, прямо у противоположной от них стены, стояла огромная кровать со скромным балдахином. А прямо по правую сторону от кровати можно было разглядеть дверь и подоконник. ведущие на небольшой балкончик, который отлично бы подошёл для разведения на нём цветов. Только вот Греймонд уже успел подумать, как удобно будет на нём пить сидр и медленно, расслабленно потягивать сигаретку под какую-нибудь балладу a-ha.       Юноша непонятливо нахмурился и, легко улыбнувшись, как-то очень тепло вымолвил:       — Ты даришь мне романтичный вечер в компании тебя и красного вина, а это не тоже самое, что-то секс? — поняв в чём дело, молодой человек разомлел от такого внимания, ведь Томас знал, как в последнее время он устаёт на учёбе. Ему льстило, что старший так хотел, чтобы тот расслабился. Рыжеволосый облокотился головой о плечо старшего, ему хотелось бы совсем положить голову Тому на плечо, но выше бы он не дотянулся в силу роста мужчины.       — Николас, — каким-то осуждающим тоном позвал он младшего. — Ты же не глупый мальчик…       Словно намекая на более глубокие раздумья, серьёзно говорит он, и Николас послушно задумался. Сначала он вспоминал, что же говорил Томасу, вспоминал, что ему нравилось и на какие подарки может быть намекал сам Кэмпбелл. Он думал примерно с минуту, и за это время в его голове уже успели пробежаться, кажется, все их диалоги, скопившиеся за эти несколько месяцев отношений.       Он осмотрел помещение ещё внимательнее и поначалу подумал, что подарок находится внутри этой просторной комнаты, но о кровати он не мечтал. Акустической гитары, на которой молодой человек любил, играть здесь не было, а пианино уж подавно не смогло бы скрыться от его взора. Он осматривался и не понимал, что имел в виду старший, но, добравшись в своей памяти до сегодняшнего вечера, вспомнил, что ему сказал Томас, когда они приехали сюда. И это были слова «Помнишь, я говорил, что решу твою проблему?»       Вдруг от этих слов в голове юноши что-то неприятно и громко щёлкнуло, глаза его широко распахнулись, и он смотрел на окружающую его комнату. А после, так и не сложив столь не реалистичный пазл в собственных мыслях, взглянул на Тома и протянул насмешливое:       — Да. Не-е-е… Не может быть. Нет!       — Да, — серьёзно ответил старший, и Николас, просто потерявший дар речи от собственной догадки, на которую только что Кэмпбелл ответил положительным кивком, даже не мог и ответить.       Чувства в один миг сбились в одну большую массу и заполонили его грудную клетку, думать стало чертовски тяжело, а ощущение страха пронзило его сердце. Николас не мог объяснить, почему он так боялся дорогих подарков. Но много раз пытался сказать об этом Томасу: и говорил, и много раз старался донести это до старшего. И после этих разговоров он поступает подобным образом. Он делает ему такой подарок…       Разочарование сбило его дыхание, он не мог и двух слов вместе связать, не то чтобы как-то высокопарно излагаться.       — Ты… Ты… Это…       — Прежде, чем ты ответишь или начнёшь возмущаться, дай мне объясниться, — перебивая словесный винегрет, который всё никак не хотел слетать с уст юноши, он взял младшего за руки и притянул их ближе к себе. — Хорошо? Николас. В моём сердце покоя нет из-за того, что ты целый час идёшь пешком до дома, а с водителем не ездишь и вовсе, — излагает Кэмпбелл свою мысль, но, стоя прямо напротив парня и смотря в его испуганные глаза, он не на шутку заволновался и, даже сделав несколько шагов вглубь комнаты. предложил ему присесть. — Пожалуйста я… Присядь       — Не. Нет, — дрогнувшим голосом отказал Николас, и, тяжело вздохнув, Томас продолжил.       — Я хочу, чтобы у тебя что-то было; чтобы тебе не нужно было больше часа добираться домой по холоду или жаре, хочу, чтобы тебе было легче… Я не хочу, чтобы ты волновался о том, за что ответственность на себя могу взять я. Просто прими этот подарок.       — Я… Ты, ты. Ты охренел? А... Ты... — словно икая как индюк, пытался Греймонд вымолвить хоть слово.       — Давай помолчим до того момента, когда ты вновь сможешь говорить, — заботливо предложил старший, чуть крепче сжимая руки. Но в этот же миг дамбу молчания Николаса словно прорвало, и все мысли вылились в беспорядочные и совершенно необдуманные слова, по смыслу и красоте больше похожие на какую-то кашу.       — Зачем, Том? Зачем такой дорогой подарок? Мы ведь только с утра с тобой разговаривали о том, как я себя чувствую. Скажи, тебе что, нравится делать эти унизительные подачки в мою сторону?! — вспылил он, вырвав руки из ладоней мужчины, и, сделав несколько шагов назад, повысил голос. Ему вновь казалось, что его не слышат. Он хотел просто кричать, чтобы его услышали; он не знал, как донести до Томаса свою обиду за сделанный подарок.       — Что? Нет. Нет! Душа моя. Это твой подарок. Она твоя, это только твоя квартира, — выставил старший руки вперёд в оборонительном жесте, стараясь как можно спокойнее, но настойчиво донести до юноши весь смысл своего подарка. Томас действительно покупал эту квартиру не для себя, он делал это для того, чтобы они стали ближе.       — Да что ты несёшь?! — ещё злее выпалил Ник, который принял этот подарок на свой счёт. Он мгновенно решил, что Томас хочет задеть его самолюбие таким дорогим подарком.— Быть этого не может! Тебе просто нравится, что я не дееспособный, да? Скажи мне, нравится тебе, что я не могу позволить себе многого, поэтому ты такие выкрутасы исполняешь, чтобы я почувствовал себя ещё хуже! Как ты мог сделать такое, после нашего утреннего разговора? Неужели ты думал, что я буду рад этому подарку, благодаря которому ты так запросто унизил меня? — не сдерживаясь ни в резких выражениях, ни в возмущённой интонации, буквально кричал на него Николас. Он был невероятно зол на мужчину, ему был отвратителен факт того, что тот проявил настолько вопиющее неуважение в его сторону. А самое главное, он был поражён поступком Томаса, который никогда ранее не проявлял к нему неуважение и такой жестокости.       — Николас, сбавь тон! — вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, повысил Том голос, а юноша, стоящий перед ним, казалось, совершенно и не был напуган. Николас сейчас был зол настолько, что простым криком его было не усмирить, он ярко проживал эту эмоцию, ведь чуть ранее она была у него практически атрофирована. А поэтому злиться ему отчасти даже нравилось, ибо он каждый раз видел, что хоть с чем-то в своей жизни он справился, и это что-то было подавлением эмоций.       — Я не хочу ругаться и злиться на тебя в твой день рождения! — сказал Том так строго и жёстко, что юноше даже захотелось встать ровно по линеечке и приложить руку к виску, замерев в этом положении. — Она на самом деле только твоя! Да, я купил её пару недель назад и оформил на себя. Но после утреннего разговора я понял, что, если вот так подарю тебе квартиру, то задену твои чувства ещё сильнее. Поэтому, как только ты уехал на учёбу, я съездил и зарегистрировал тебя как владельца. Чтобы у тебя за душой было что-то своё! Понимаешь, что я сделал? Я ни по каким документам на эту квартиру не претендую, ты единственный собственник! Я сделал это для того, чтобы тебе было спокойнее, понимаешь? — даже не подумав понизить тон, на удивление эмоционально объясняется Томас.       А Николас был удивлён настолько, что даже рот не смог закрыть, ведь мужчина никогда не повышал на него голос. Они никогда не ругались на повышенных тонах, обычно все споры они решали как минимум тихо. Но не благодаря Греймонду. В глазах юноши Томас был ужасно терпеливым человеком, но, кажется, у него получилось вывести мужчину из равновесия.       — В смысле? — тихо и как-то наивно, удивлённо спросил Ник, и, терпеливо вздохнув, Кэмпбелл собрал всю свою волю в кулак и, взяв вспыльчивого, словно спичку, юношу за руку, усадил за стол, присев напротив него. Кэмпбелл знал, что Николас вряд ли уже будет кричать.       — Ты сказал, что чувствуешь себя не самодостаточным из-за того, что у тебя нет собственного состояния. Я каждый раз видел, как тебе неловко и совестно принимать любые подарки от меня, я знал, как ты расстраиваешься из-за того, что не можешь подарить мне ничего такого же дорогого в ответ. А теперь у тебя есть квартира в центре Ноттингема, за двести тысяч фунтов стерлингов! Я подумал, что, если у тебя будет собственное состояние, ты станешь чувствовать себя увереннее и спокойнее. И даже если ты ещё хоть раз почувствуешь себя бедным, ты можешь к чертям собачьим продать её и жить на эти деньги лет десять точно.       После оглашения суммы, которую Кэмпбелл потратил на подарок своего поистине дорогого мальчика, тот вдруг изменился в лице. Он в одночасье побледнел, глаза округлились до состояния бильярдного шара, а лицо застыло в одной лишь гримасе шока.       — За… За… За сколько фунтов с… с… стерлингов? — заикаясь, в ужасе уточнил молодой человек, на что получил непонятливый взгляд старшего и утвердительный кивок.       — Двести тысяч.       — У меня, кажется, давление поднялось, — как-то слишком правдоподобно сказал Николас и, приложив руку прямо к сердцу, стал ощущать явный недостаток воздуха. Он был поражён этой суммой настолько, что ему всё происходящее казалось галлюцинациями, а ему было с чем сравнивать — пару раз из-за крепкого косячка травки ему многое казалось и виделось. Вот и сейчас он думал, что это ему мерещится, он думал, что на уроке актёрского мастерства Мистер Фьюч крепко так треснул его журналом по голове, а он потерял сознание, и всё это ему снится.       — Успокойся. Николас, ну что за… — не на шутку разволновался Томас, который, пусть и ожидал ошеломляющей реакции, но никак не мог подумать, что его душеньке станет плохо, что он будет кричать и уж тем более подумает, что старший этим подарком хотел его оскорбить. — Боже, тебе двадцать, не шестьдесят.       — Двести. Двести! — запустив руки в волосы восклицал юноша.       — Успокойся, — успокаивающе поглаживая его по руке, поддерживающе говорит Том.       — Двести.       — Зря я сказал, да? — как-то с сожалением в голосе сказал мужчина.       Николас был поражён этой суммой до предобморочного состояния. Чтобы вы понимали расценки Ноттингема начала девяностых, сам Грэймонд мог месяц жить на 150 фунтов стерлингов. Да, он бы страшно экономил, порой не ел бы, чаще его бы кормил кто-нибудь; впрочем, жил бы как раньше.       Ещё до того, как устроился в то престижное казино, он зарабатывал 200 фунтов стерлингов в месяц. Эта сумма была ниже средней заработной платы жителей города, но ему этих денег хватало.       А когда он стал работать в том казино, до знакомства с Томасом ему платили 300 фунтов стерлингов — это была очень хорошая зарплата для тех годов. И из них он спокойно откладывал сотню на непредвиденные траты, другие 200 тратил на жизнь: 120 на аренду небольшой квартирки, а остальные 80 уходило на прочие жизненные расходы.              Николас немного знал про цены на недвижимость, но точно помнил, что даже самая недорогая квартира в Ноттингеме обошлась бы примерно в 55.000 фунтов стерлингов; это была бы самая простая и обшарпанная квартирка, в которой едва ли могли бы ужиться трое человек. А какая-нибудь простая машина стоила около 6.000 фунтов, можно было найти подержанные, но стоили они не сильно меньше, а были откровенно сильно хуже.       Обустроить собственную жизнь в Ноттингеме, купить самую дешёвую квартиру и самую дешёвую машину стоило бы в среднем как минимум 80.000 фунтов — это были сумасшедшие деньги. А 200.000 фунтов… Николас даже не мог представить себе, сколько это… Такие суммы мелькали в высших слоях общества, частью которого он не был никогда.       Он вдруг почувствовал себя безответственным, ощутил, что ответственность за него же самого несёт уже не он, а другой человек — это было очень странное чувство. Но оно было такое приятное, у него был взрослый и здравомыслящий человек, который отвечает за него, защищает его, обеспечивает ему жизнь.       Такого чувства он не испытывал никогда.       Когда Томас просто говорил, что он несёт за него полную ответственность, Николас не особо верил на слово. Но теперь он видел на деле, что старший очень серьёзен по отношению к нему.       Ему нравилась эта серьёзность, он чувствовал себя важным, чувствовал себя нужным, единственным.       Это было так необычно…       — Зачем так? Почему, почему такая дорогая? — умоляюще вопрошал юноша.       — Ну, знаешь, это центр города. Да и площадь у неё не мал…       — Нет. Нет. Нет. Том, зачем ты купил такую дорогую? Мне бы и маленькая комнатушка сошла, да я и пешком нормально ходил, зато свежим воздухом дышал…       — Николас! — перебил его старший, не готовый вновь выслушивать возмущения, он не хотел обсуждать эту тему, он уже закрыл её для себя. — Я уже говорил тебе. Ты достоин большего, чем я могу тебе дать.       — В данной ситуации это неуместные слова! Ты прыгнул выше головы, даже не своей.       — Хорошо, хорошо. Может и так. Но я захотел сделать это для тебя, — успокаивающе погладив руку вновь вспыхнувшего Греймонда сказал Том. А юноша, поднявшийся с места, угомонился и остановился прямо перед мужчиной, позволив ему мирно поглаживать свои руки. — Ты достоин этого подарка, ты заслуживаешь быть независимым и, как ты сказал, полноценным. Так мне будет спокойнее, что в твоей светлой головушке больше нет этих мыслей, а ты наконец-то успокоишься и прекратишь обижаться на меня за каждый подарок... Я просто в последний раз хочу сказать тебе, что ты для меня важен, и я хочу сделать для тебя всё, что в моих силах чтобы твоя жизнь была лучше, — как в последний раз объясняется перед юношей Том и на последних словах притягивает руки младшего всё ближе к себе. — Понимаешь? — с надеждой в голосе спрашивает Кэмпбелл, смотря на одновременно задумчивого и словно сомневающегося Ника. — Она только твоя, солнышко.       — Нет. Не моя… — как-то грустно и слишком спокойно произносит юноша, который осознал, что изменить случившееся уже не может. А принять должен попытаться. — Наша. Я не смогу… Я не буду жить тут без тебя.       — Я и не позволю. Всё же я хочу быть единственным, с кем ты здесь будешь жить… спать… выпивать и танцевать, — ласково улыбаясь, сказал Том.       — Прости... Прости, что я так отреагировал... Я просто... — Ник провёл рукой по волосам и устало вздохнул, — Я привык, что люди так просто не дают мне что-то и... И всегда требуют взамен что-то, чего у меня нет. И я просто. Не знаю. Я идиот... Я во всëм ищу какой то подвох...       — Всё хорошо, — мягко сказал Том обняв Ника со спины, пока юноша, чуть задрав голову, осматривался вокруг.       — Огромная, — наивно сказал младший.       — Будет тебе. Она меньше моего дома, — ответил Том, после чего заметил, как юноша, нахмурившись, укоризненно глянул на него. — Успокоился? Выпей, легче станет, — немного сомневаясь в настроении Ника, которое менялось со скоростью света, успокаивающе предложил он.       — В любом случае… Покупку нужно обмыть, — беря в одну руку бутылку шампанского, а в другую — вино, он держит их по разным сторонам и задумчиво интересуется. — Что выберешь? — сказал Николас, и Том, игриво ухмыльнувшись, нежно обхватил его за тонкую, как для молодого парня, талию, и, притянув к себе ближе, вымолвил.       — Это.       — Хороший вкус…