Lacrimosa

      Весь следующий день после того ночного происшествия Николас не разговаривал с Томом. Он молчал, игнорировал его слова, даже виду не подавал, что его волнует персона Тома, словно его рядом нет и вовсе.       И если в первый день мужчина этого не так уж явно заметил, ведь всё время провёл в своём кабинете за работой. То вот когда пришло время ложиться спать, он понял, что юноша затаил на него более болезненную и страшную обиду, чем он ожидал от него. Том, как и всегда, лёг в постель и приобнял свою рыжеволосую фурию, а тот и ухом не повёл. Обычно Николас всегда ластился к нему под бочок, нежно обнимал, совсем невинно целовал, и, удобно устроившись, чаще всего чуть-ли не на самом Томе, засыпал.       А в ту ночь со стороны подозрительно молчаливого юнца Томас ощутил страшный холод и отстранённость.       Естественно он думал, что юноша обиделся на него, за грубость или упёртость, но не знал, что обида будет настолько сильна. Николас буквально стал игнорировать Томаса. И что бы мужчина ему не говорил, как бы не уверял, что никаких подробностей работы старшего ему знать не стоит, Греймонд продолжал молчать. И вот на второй день это стало порядком сводить его с ума.       Его молчание раздражало, его бесстрастие и игнорирование любых слов старшего злило. Да, с этим он мог смириться хотя бы первые сутки. Но последней каплей стало то, когда Греймонд вместо того чтобы ночевать в их спальне расположился в гостиной перед камином и с равнодушным видом читал книгу.       Это уже был удар ниже пояса по самолюбию и самооценке Тома.       — Твоя взяла, шантажист, — заявил Томас так и не сумевший уснуть без юноши, а поэтому он спустился на первый этаж и присев на другой край диванчика чуть не отдавив младшему ногу, уверенно сказал, — Спрашивай… Всё, что угодно спрашивай — я расскажу.       Николас еле сдержал победную ехидную улыбку, он быстро отложил книгу в сторону, и взглянул на Тома.       — Иди сюда, — похлопав рукой по своим ногам сказал Ник. Он знал, от тоски Томас, что угодно сделает. Мужчина смерил его строгим взглядом, но поднялся и пересел ближе к Николасу положив руку на его колено. Он смотрел на юношу таким нуждающимся взглядом, но Николас удержался и не накрыл его ладонь своей.              И до ужаса проникновенным тоном, наверное от того, что Томас не слышал его голоса вторые сутки спросил:       — Мне интересно, когда это ты успел приставить меня к лику святых?       — Я не…       — Нет-нет-нет, я не закончил, — взбрыкнул рыжеволосый, очень торопливым и строгим тоном продолжил изъясняться, — Почему ты думаешь, что между твоей работой и мной не может быть ничего общего? Почему ты мне ничего не рассказываешь? С какой целью ты умалчиваешь всё? Кто этот чувак, который ворвался к нам домой в ту ночь? Почему даже Мэтью ничего не может мне сказать, ты ему запретил? Я хочу знать кем ты точно работаешь? С чем связана твоя работа И неужели ты думаешь, что реально ничего мне не должен?       — Это ты за два дня всё придумал? — чуть ли не шёпотом сказал Томас в голосе которого юноша уловил тусклую насмешку вперемешку с удивлением. И тогда из-за столь несерьёзной реакции в важном для юноши вопросе он вспылил.       — Хорошо, продолжай молчать дальше, только имей ввиду, что и я слова тебе не скажу! — воскликнул молодой человек, подрываясь с места и намеревался уйти, как Кэмпбелл немедленно остановил его прижимая к себе, только бы эта истеричка не раздувала из мухи слона.       У Николаса была такая порой пренеприятнейшая, а иногда и уместная особенность характера принимать всё чересчур близко к сердцу. Тому иногда казалось, что он всё ощущал раз в десять сильнее, чем старший. Поэтому мужчина знал как с ним совладать.       — Нет-нет, Николас, стой, — крепко схватившись за руки, не позволяя вырваться удерживал его Том, очень старательно скрывая усмешку, — Я имел ввиду, что меня просто очень удивило то, как это задело тебя, что ты уже нагромоздил себя кучей вопросов.       — А что прикажешь делать? Когда человеку не говорят правду, то он начинает выдумывать её сам! — всё так же злостно бросает юноша, пока его ярость медленно угасает в объятьях Тома.       — Я знаю, ты ждёшь объяснений.       — Как минимум. Как максимум мольбы о прощении.       — Ты их получишь. Я всё тебе расскажу, я всё сделаю только не смей больше делать вид, будто мы чужие.              И тогда Том рассказал всё. Не то что хоте, а то, что скрывал годами от самых близких. Я слушал и впадал в ступор. Я не понимал подовину того, что он говорил, не знал слов, терминов, всей этой химико-криминальной каши. Я ведь такого в жизни не слышал. Просил повторять проще, он повторял. Было страшно, но я хотел знать правду — любой ценой.       Суть оказалась простой и чудовищной: Том почти восемь лет — главный специалист в лабораториях по производству наркотиков. Что-то между химиком и врачом. Он отвечает за качество, безопасность, перевозки, склады и работает на влиятельного человека. Том назвал его «Джон». Тому он доверял почти как родному, он был у этого Джона как самый верный и близкий сотрудник.       Джон — не политик, не наследник. Человек, прошедший через нищету и выстроивший огромную сеть сбыта по всей стране, щедро оплачивая своё прикрытие. Сам он жил в Лондоне, Том курировал для него Ноттингем: лаборатории, каналы импорта, переговоры, внутренние разборки. По сути был правой рукой, которую хозяин в последнее время безжалостно изматывал из-за нестабильной ситуации на рынке криминального мира.       И тут — Энрике. Тот самый, что ночью ворвался к нам. Много лет назад он делил с Томом влияние в городе, пытался подставить его, украсть поставку, скинуть это на Тома, поймать его с поличным и выслужиться перед боссом. Но провалился, был избит, обложен долгами и изгнан как крыса. Спустя годы каким-то чудом Энрике вернулся в игру — с новыми покровителями, новыми полномочиями, но с той же гнилью в душе. Томас назвал Энрике и тех с кем он связан очень грязными людьми. Рассказал, что для них человеческая жизнь не значит ровным счётом ничего, убить могут всех, от женщины до ребёнка, издеваться могут толпой над одним, и убивать пытками. У них не до никакого кодекса чести, они противились чужим законам и никогда не играли по правилам. Шакалы, так он их назвал. Джон строго велел всем держать ухо востро.       И да, Энрике не имел ни малейшего права входить в дом Тома — тем более так. В ту ночь Том, к слову, стоял у парадного входа и решал очередной мерзкий конфликт между Джоном и другим воротилой, тоже торговавшим запрещёнкой. Я понял одно: Энрике был врагом. И что Томас не «немного связан» с криминалом — он в нём жил. Годы. И жил по его правилам: кому доверять, с кем говорить, кого бояться, а кого давить без разговоров. В узких кругах его уважали, а с другой стороны он держал семейный бизнес по грузоперевозкам — который давно переложил на подчинённых и отца.       Разумеется, с такой жизнью у него полно врагов — отсюда и секретность. Потому он никогда не выводил меня в люди, да звал, но ради приличия чтобы я не волновался куда это он ходит без меня. Он знал, что я буду отказываться. Даже знакомство с Мэтью он хотел избежать, и только случайность нарушила его планы. За Мэтта Том был спокоен — тот знал его пятнадцать лет и Мэтью никому бы не навредил. Уж тем более мне. А вот то, что обо мне узнал Энрике, было уже серьёзно. С этого дня вопрос моей безопасности стал для Тома главным.       От чего Томас так и нервничал. Оказалось, что в их кругах начали ходить слухи о том, что у Тома появился любимый мальчик. А если кто-то появился, значит этот человек может оказаться рычагом давления на самого Тома. Это последнее во, что хотел вмешать меня Томми.       А во мне — появилась обида. Я перестал верить чему-либо, что касалось его работы, друзей, врагов. Верил только тому, что касалось лично нас. Мне как-то стало волнительно за всех людей, которых я так или иначе знал. Я боялся, что впаду в самую настоящую параную и повсюду мне будут казаться враги.       Но вместе с недоверием пришло и новое — странно спокойное — чувство. Мы поговорили, замяли несколько назревающих скандалов, стали внимательнее друг к другу. Он приезжал за мной из колледжа, шёл рядом, избегал ночных исчезновений, а я перестал убиваться на учёбе и ходить на свои привычные гулянки. Естественно, он попросил меня воздержаться от каких-то массовых мероприятий, поскольку там мне могла угрожать опасность. Никогда не знаешь кто затерялся в толпе.       Опасность сблизила нас. Том стал бережным, почти нежным, даже чересчур. А требования, запреты, контроль. Как только я слышал о чём-то из этого то мигом грозился уехать в квартиру, если он ещё раз упомянет эту идею. Он сразу становился мягче и шёл на компромисс. Ведь в квартире я был бы один и вне его глаз, а это пугало его сильнее, чем моя невинная вечерняя посиделка с друзьями в пиццерии. Он отступил, но контроль всё равно держал, а я — обходил запреты как мог. Потому что хотел жить.       Вскоре я понял: да, все правила, которым я стал следовать сохраняли мне жизнь, но не делали меня счастливым. Я жил в клетке из страхов, ограничений и его вечной тревоги. Мэтью увидел это первым — рядом с ним я мог быть собой, признаться во всём, а возле Тома становился кем-то другим.       Через пару недель моего терпения не осталось. Я устал от тишины, от правильности. От соблюдения правил. Мне хотелось открыто перечить, кричать, ломать его правила, рушить запреты. Я и ломал. Наши отношения снова треснули. Я думал: «Куда уж хуже?» Но мы пережили столько переломных моментов, что я привык жить между конфликтами и примирениями. Я научился видеть хорошее даже в их тени.       И, наверное, поэтому я всё ещё верил: у нас ещё всё получится.

***

      — Мистер Фьюч? — громко позвал Греймонд учителя и мужчина тот же час навернулся со стула о который он упирался коленом в попытке починить сломанную во время сегодняшней репетиции ножку.       — Ты судебный запрет на приближение ко мне хочешь или что? — раздражённо бросил мужчина в сторону Ника, который очень испугался своего учителя. Слова, сказанные им, юноше с расшатанным эмоциональным состоянием, показались пропитаны злостью и агрессией, которые уже несли угрозу. Учитель сказал эти слова точно так же язвительно как он говорил другие в адрес юноши, но именно в этот раз ученика что-то очень насторожило.       Николас вздрогнул и сделал шаг назад, что не осталось без внимания учителя, который вот-вот услышал просто немыслимые слова от своего самого нахального ученика.       — Простите, — послышался тихий голосок Николаса и Фьюч застыл на месте в полу скрюченом состоянии и округлив глаза взглянул на юношу. Спустя несколько долгих секунд тяжёлого молчания он всё же нашёл в себе силы отойти от шока.       — Николас?       — М? — хмыкнул напряжённый мальчишка.       — Это точно ты?       — Что? — в недоумении спросил юноша не понявший смысл слов учителя, который тогда вообще не отличался саркастичностью.       — Греймонд, которого я знаю не только бы не извинился, так ещё и рассмеялся мне в лицо отпуская гаденькие шуточки. Ты, что пришелец? Пророчество сбылось и нас захватили гуманоиды? — объяснился Фьюч и Николас совершенно понимавший, что речь идёт об изменении его характера, о наличии сил на дискуссии и тому подобному просто сделал вид словно ничего и не понял.       — Эм… Я просто спросить хотел, — весьма отстранённо сказал юноша и учитель, всё же разогнувшись, одобрительно кивнул, дав ему волю на вопросы, — Вы с утра сказали, что хотите со мной поговорить.       — А. Точно, — неожиданно для самого себя вспомнил мужчина и отбросил в сторону отломанную ножку стула, который он починил потом, то бишь никогда. Фьюч приблизился к очень подавленному и молчаливому в последнее время молодому человеку и приобняв его за плечо, вымолвил.       — Ты впервые в жизни получил главную роль и я как твой наставник, твой учитель, просто обязан предупредить тебя о том, как ты должен держаться за неё.       — Я держусь за неё, Мистер Фьюч, — взволнованно пролепетал Ник, — Я буду очень стараться чтобы оправдать ваши ожидания и ожидание публики, я не подведу…       — Да не об этом я, — перебил его учитель, похмурившись, — Малыш, я хочу предостеречь тебя о крысах.       — Крысах? — в недоумении задумался Николас.       — Да. Видишь ли, ты ещё очень молод и неопытен, а потому не знаешь, что поприще, в котором мы работаем, достаточно опасно. В актёрском искусстве всегда есть конкуренция, как и в любом другом искусстве. И здесь конкуренция как никогда жестока, на кону стоит успех, слава и конечно же деньги. Это пока тебе досталась главная роль лишь на сцене небольшого театра, в зале будет всего лишь около трёх сотен зрителей. Об этой пьесе не напишут в городской газете, не снимут репортаж, о ней будут знать ничтожно малое количество людей и вероятность того, что в зале одним из зрителей окажется какой-нибудь действительно важный театральной критик, режиссёр, постановщик или агент, ищущий молодых актёров невероятно мала. Но даже на таком начальном этапе, который всё же играет огромную роль в карьере актёра.       В нашей профессии, к сожалению, присутствуют крысы, это те люди, которые не получили главную роль или те, которые просто не любят тебя, их раздражает факт того, что тебе досталась главная роль. Крысы — это завистники, которые не могут сделать ничего больше, кроме как увязнуть в собственной зависти. Крысы делают всё для того чтобы актёр не смог сыграть свою роль, чтобы его отстранили от роли, чтобы он пострадал, засомневался и так далее. Это проявляется как в физическом воздействии на актёра, так и в моральном. Поэтому я хочу чтобы ты был готов к тому, что кто-то может препятствовать между тобой и твоей ролью. Что бы не происходило — не верь, не верь никому, будь на чеку, старайся в колледже постоянно находиться рядом с Дэмианом или другими твоими друзьями, которые точно не подведут и не претендуют на твою роль. Я понимаю, что учитывая твою репутацию не самого адекватного и спокойного ученика, не каждый будет нарываться, но всё же есть вероятность того, что это может случиться, поэтому будь осторожен.       Мистер Фьюч говорил это с такой заботой и волнением, словно Николас для него родной, юноша не первый раз слушал нравоучения своего учителя, который желал ему только лучшего. Пусть иногда ради этих изменений к лучшему было необходимо прибегнуть к весьма тяжёлыми и травмирующим способами.       Даже тогда, наставляя своего подопечного на путь истинный и предостерегая его, учитель был очень внимателен и заботлив, пусть это и видел только сам Николас. Мистер Фьюч никогда не отличался показательной добротой или напыщенными похвалами в сторону кого-либо. Он был человеком более чем честным, порой даже его честность граничила с хамством. Он был конструктивным правдорубом и эти самые качества являлись лучшими для учителя. Именно поэтому Николас всегда знал что ему есть куда расти, что нет пределу совершенству. Спустя несколько секунд задумчивого молчания Николас как-то игриво усмехнулся и взглянув на учителя произнёс.       — Мне даже стало интересно       — Интересно что?       — Посмотреть на этого самоубийцу, — уже более издевательски заулыбался он и учитель в тот же миг озарился улыбкой.       — Ты ж моя хищная пиранья. Вот всё и на своих местах, — рассмеялся учитель похлопывая юношу по спине и Николас совершенно расслабился, ожидая, что он сумел таки сохранить своё амплуа в глазах Фьюча. Но он не знал как долго еще сможет это делать.       После этого разговора Николас встретился с друзьями в кофейне через дорогу от колледжа и пока они что-то бурно обсуждали молодой человек не мог думать ни о чём, кроме как о том, что Мистер Фьюч начал замечать его изменённое состояние.       Греймонд знал, что он меняется, но не мог предположить, что это может заметить кто-то столь посторонний как учитель. Всё-таки Фьюч был ему только учителем и юноша хотел верить в то, что мужчина просто списал его состояние на усталость, волнение перед спектаклем или переработками на учёбе. Он не хотел бы чтобы учитель знал что-то больше о нём кроме своих догадок.       Да что там учитель, даже друзья не знали того, что он скрывал, никто не знал про его отношения с Томасом, никто не знал где он теперь живёт и никто не знал про последние кардинальные изменения в его жизни.       Он никогда прежде не жил такой жизнью затворника, скрывался, врал, отнекивался, никому ничего не говорил.       Конечно ранее он уже скрывал что-то, но только про свою мать и на этом всё. А теперь ему приходилось врать насчёт всего, приходилось врать Томасу, приходилось врать друзья, врать учителям. Но главное врать самому себе, что всё в порядке, что вот так и должно быть.       Он знал, что не так, знал в чём проблема. Но не знал, что с ней делать, не знал как изменить ситуацию. Ведь он всё ещё очень любил Томаса, который заботился о нём, который обнимал когда плохо, который никогда не бросал и как бы ни было сложно понять Ника — он принимал.       С момента начала их отношений Том стал для Николаса самым близким человеком. И поделиться чем-то он мог только с ним, а если не мог поделиться с ним значит мог довериться в этом Мэтью.       Уже несколько недель подряд Николаса игнорировал какие-либо приглашения друзей на совместную попойку, простую прогулку или музыкальное мероприятие.       Он не ходил с ними в парк, не забегал с ними после учёбы в паб, даже не приходил в гости, ведь делать всё это по мнению Томаса было не безопасно. В последние разы когда он всё-таки давал добро на то чтобы после учёбы юноша зашёл с друзьями в кафе Николас обещал вернуться сразу после этого. Но не возвращался к обещанному времени потому что несмотря ни на что у него было желание нагуляться, он в такие моменты дышал полной грудью. Не испытывал ни страха, ни волнения, ни вины.       Он ощущал исключительную свободу, правда если не опаздывал, а Греймонд никогда не отличался пунктуальностью. Он был вольным вплоть до того момента пока не приходилось идти домой и объясняться перед Томом почему же он пришёл на пять часов позже. Ник смог обдурить Тома только дважды и знал, что уже на третий раз мужчина ему не поверит.       Он действительно очень ответственно подходил к теме безопасности Николаса, но сам Ник плевал на свою безопасность. Он хотел быть свободным, невзирая на то, насколько это опасно. Юноша знал, что в отношениях с Томом он может быть свободным и честным, что мужчина может понять его, не ограничивать, не ругать, не осуждать. По крайней мере так и было раньше до той злополучной ночи. Будь она проклята. До неё всё было ещё терпимо, даже хорошо с вкраплениями споров и скандалов, но их в отношениях разбавляла любовь, умиротворение и страсть.       А теперь…       Томаса невозможно было сдвинуть с места, его мнение и воля были непоколебимы и это безумно раздражало Николаса, который был человеком столь же упёртым и напористым как Кэмпбелл. Он не принимал мнение старшего о том, что с ним может что-то случиться, он с недюжей уверенностью отрицал, что ему могут навредить. Мужчина в свою очередь не принимал, что всё будет хорошо и ничего не случится.       К этому моменту ни Николас, ни Томас не могли доказать друг другу свою точку зрения и не могли принять чужую, ведь собственную считали важнее и правильнее других.       И вот после очередных вечерних посиделок с друзьями в кафе Николас был приглашён вместе со всеми на пастбище дяди одного из друзей. Дома ему пришлось поговорить с Томом об этом и Ник услышал, что ему не следует на выходных ехать с друзьями в соседний город на пастбище чтобы просто развеяться, ведь это такое опасное место. Юноша не знал как доказать Томасу безопасность банального пастбища на котором есть овцы, лошади и пастушьи собаки на пару с деревенскими котами.       Ник не знал, что делать. Ему просто хотелось былой свободы.       Он решил вновь поговорить об этом с Томасом, но вернувшись домой заметил, что старший не в духе. Их небольшая поездка должна состояться уже на утро следующего дня поэтому у него не было выбора, утаить, промолчать и на следующий день даже не вернуться домой после учёбы.       Нужно было что-то делать и он принял только одно решение- очень мягко и аккуратно поговорить с Томом о том, что завтра он домой не вернётся. И на его удивление всё в тот вечер шло хорошо, мужчина даже был не против того чтобы Николас поехал, он уточнял хорошо ли юноша знает тех людей с которыми он поедет и вроде бы всё складывалось как можно лучше для юноши. Но до того момента пока Том не спросил когда вернётся Николас и самым ужасным оказалось то, что юноше нужно было остаться на ночь в другом городе у чёрта на куличках.       Сказать, что Томас обомлел от этой новости это не сказать ничего и тогда всё стало разворачиваться как можно хуже для Греймонда. Дорога была долгая, остаться на ночлег в другом городе молодой человек, по мнению Тома, не мог потому что должен был вернуться после каждой своей гулянки домой или в квартиру. Это было условие не такое уж принципиальное, но Николас старался приезжать именно домой чтобы не заставлять Тома искать себя.       После оглашения этого факта дела пошли как нельзя хуже: Томас был против, всё пошло по-старому сценарию; крики, споры, запреты, но на этом всё и закончилось. Мужчина выдвинул своё железобетонное и критичное «Нет» и ушёл спать, а Николас мог бы не идти за ним, но остаться ночевать в гостиной или в любой другой из спален означало, что они поругаются куда сильнее.       Ни Томас не любил спать без Ника, ни юноша не мог засыпать без Томаса, поэтому он пришёл спать в спальню.       А проснувшись на следующее утро не обмолвился с мужчиной ни словечком.       Парень был ужасно зол и обижен, он чувствовал, что не заслужил такого, не заслужил того чтобы ему так, откровенно, не доверяли, никуда не отпускали и так грубо с ним обращались.       За завтраком молодой человек очень тяжело молчал, медленно и монотонно ковырялся вилкой своей тарелки не съев не кусочка. Что быстро заметил Томас.       — Почему лицо такое недовольное? — даже не взглянув на юношу произнёс Том, медленно попивая крепкий утренний чай каркаде.       — Хочу встретиться с друзьями, — совершенно не насытив свой голос какими-либо эмоциями ответил младший и оперевшись кулаком о голову рассматривал содержимое тарелки, которое он в пух и прах размазал по её краям.       — Мы это уже обсуждали. Ты не умеешь держать слово, — так же бесстрастно добавил Кэмпбелл. И Николас раздраженно сжал челюсти, осознав, что ему вновь сейчас придётся что-то доказывать старшему. Он уже был обижен из-за их вчерашнего разговора, его задевало, что Том не извинился чего ранее он за ним не замечалось более того старший вообще видимо умолчал и забыл об их вчерашнюю ссору.       — А почему я должен его держать, разве ты мне без этого не веришь? Это мы не обсуждали, — уже настойчиво изложил Николас свою мысль, на что старший весьма строго более грубым тоном ответил.       — Потому что это и есть доверие. Доверие держится на обещаниях, которые люди держат, а ты свои обещания проёбываешь. Как, спрашивается, я должен верить?       — Ты не даёшь мне права на ошибку, — пусть и жалко, но всё же смело возразил Николас легонько отбросив вилку в сторону, — Откуда мне знать как правильно если меня никто не учил как правильно жить?!       — Я тебя учу! Представь если бы я был таким же пустословом как ты, я бы что-то кому-то пообещал и не выполнил.       — И что? — непонимающе буркнул Ник в ответ на язвительное замечание старшего.       — Я бы даже до твоих двадцати лет не дожил… Так что лицо попроще сделай. Какое ты просил отношения к себе такое ты и получаешь, — сурово отчеканил он в адрес Николаса.       — Я просто хочу уехать на сутки, что со мной может случиться, ты думаешь, что на меня упадёт самолёт? — спрашивает упёртый юноша доводящий взгляды Томаса до совершенного абсурда. Николас не хотел упускать новые эмоции, новые события своей жизни и уж тем более шанс получить новый жизненный опыт, каким бы он ни был.       Несмотря на все перипетии, которые происходили между ним и Томасом, он всё-таки не мог выстроить в голове точную и чёткую картину происходящего между ними. Посколько его мнение было максимально субъективно, а ему хотелось совета, хотелось выговориться, получить поддержку. Ему хотелось чтобы кто-то из сторонних взглядов сказал ему, что он прав в своих суждениях.       Том бы этого не сделал, у него было совершенно иное мнение насчёт их отношений. Конечно, он порой поддерживал, но не так как нужно. Николасу не нужна была поддержка по типу «Ты конечно не прав, но мы справимся. Я тебя понимаю». Нет!       Ему нужна была абсолютная поддержка, чтобы ему сказали, что он прав, что он не идиот,который не понимает всей сути происходящего, что он действительно видит всё так как оно и есть.       Но разве он мог поделиться кем-то своими проблемами?       Сам Николас считал, что нет.       — И это мы тоже обсуждали и не раз. У меня правда сейчас нет сил и времени решать проблемы, которые можно спокойно избежать. А тебе только дай волю и ты натворишь с лихвой, — снисходительно произнёс Кэмпбелл и его тон из ряда вон взбесил Николаса, который терпеть не мог когда с ним разговаривали как с дитём малым.       Николас никогда не любил снисходительного отношения в свой адрес, это каждый раз так или иначе оскорбляло его, ведь он не был глупым, всегда был готов учиться и ошибаться. Он никогда не противился выслушивать чужую точку зрения и редко когда встревал в вопросы в которых ничего не понимал. Он не был идиотом чтобы к нему так относились.       — Тогда почему ты всё ещё не ушёл и не дал уйти мне? — заявил Николас и заметил как тут же старший поднял очень уж недоброжелательный взгляд на него.       — Ты хочешь верности — я верен, хочешь честности — я честен с тобой, и тебе всё равно… Раз уж ты воспринимаешь всё как должное так и проблемы, которые я приношу воспринимай так же. Но нет! Как только появляется хоть одна возможность ткнуть меня лицом в мои же ошибки ты делаешь это. Твоё отношение ко мне абсурдное как слон танцующий в кадрилках!       — Сбавь тон, Николас! — повысил Кэмпбелл голос совершенно обомлевший от такого хамства в свою сторону. Ему было неприятно каждое сказанная юноше слово ведь он придерживался совсем другого мнения.       Николас очень часто заходил в диалог между ними с козырей, а козырь в его рукаве были нападками, оскорблениями, намёками и тому подобным. Он знал, что Томми терпеть не может столь неуважительное поведение в свою сторону и знал что тем самым может быстро вывести старшего из равновесия правда так думал только Томас. Он считал, что Ник делает всё нарочно, а не от большой обиды.       Сам же юноша пользовался подобными приёмами в их диалогах чаще всего из-за того что заведомо знал - Том его слушать не будет. А вот услышав неуважение и оскорбления хотя бы ухо навострит задумается о проблеме и мнении младшего.       Греймонд, от бессилия сгрудивший руки на столе и уткнувшись в них головой, тяжело вздохнул, стараясь унять свой гнев. Ему всегда было тяжело говорить с Томом за исключением того времени когда он был в амплуа того, кто точно бы расположил старшего в свою сторону.       Но сил у юноши на игры больше не было, не было сил и на притворство, и ложь. Он просто дал себе волю вести себя так как хочется.       «Молчи… Просто молчи, дурак, хуже будет если ругаться начнёшь.»       — Ты даже позавтракать не можешь из-за своего дрянного характера, — упрекнул его Том и это стало последней каплей.       Николас, не придумав ничего лучше поднялся с места и схватившись рукой за скатерть сбросил её вместе со всем его содержимым на пол. Из-под носа Кэмпбелла исчезли не только его уже опустевшая кружечка чая, недоеденный завтрак, столовые приборы, но и в довесок ко всему самообладание.       Юноша стоял напротив него сжимая в своей руке скатерть напористо смотрел прямо в светлые очи Кэмпбелла.       Немного погодя Том поднялся с места и молча стал приближаться к юноше, который в один миг осознал, что старший говорить и не будет. Николас знал, что молчание Томаса- это самая крайняя черта его злости, от понимания плачевности всей ситуации по спине пробежался холодок.       Глядя на мужчину, казалось, словно он объят ледяным спокойствием, непоколебимой уверенностью и жёсткой строгостью, он казался безэмоциональным и Николас знал, что ничего хорошего это не сулит. Однако и шагу в сторону от него сделать не мог, ведь знал, что будет только хуже.       Между ними нередко были моменты, когда самым злым и разъярённым являлся Николас, чаще всего он просто швырялся вещами или оскорблениями. В прямую драку не лез никогда, да и успокоить его можно было легко. По силе Томас превосходил его в разы, несмотря на то, что у Греймонда была отличная физическая подготовка как для актёра. Но старшему всё же хватало сил просто схватить юношу и крепко прижать к себе или какой-либо поверхности чтобы он начинал успокаиваться. Либо так, либо Ник мог разнести всё вокруг.       Разница между ними была в том, что Николас безжалостно громил неодушевлённые вещи вокруг себя, он не мог ударить того, кого любит, он был слишком бережлив для этого. В то время как Томас считал, что имеет право выместить всю свою злость на том, кто её и вызвал.       Не бояться Тома было невозможно…       — Объясняй… — в плотную приблизившись к юнцу уверенно пряча за стальной выдержкой свою ярость приказным тоном тихо сказал Кэмпбелл.       А Николас только и мог, что смягчить свой взгляд, он уже не был таким уверенным как ранее, он уже не был таким напористым. Скатерть сама собой выпала из руки, пальцы трусливо скорчились, корпус его чуть отстранился назад от старшего, словно готовясь защищаться.       Теперь юноша нервно сжав зубы не в силах отвести глаз от очей старшего, ведь именно это могло бы стать последней каплей его терпения, даже не знал что сказать. Он не мог подумать, что же ответить, в голове был белый шум и страх, дичайший страх, который приказал молчать.       Простояв так с минуту Кэмпбелл уже было отстранился и развернувшись успел сделать только шаг чтобы уйти. Как Николас вдруг посчитал, что Том усмирил ярость и поэтому хочет уйти и решил подпитать его спокойствие своим сожалением о случившемся.       — Прости... Я не хо… — Николас не успел и договорить как в ту же секунду когда он подал голос старший развернувшись, что есть силы ударил его ладонью прямо по лицу.       Удар был нанесён с такой силой, что юноша мгновенно шатнулся назад. Николас спиной налетел на стул позади, который просто немного отодвинулся, но стал ему некой опорой, и не устояв на ногах рухнул на пол, словно поломанная кукла. Он рефлекторно схватился рукой за скулу и поджал ноги к себе.       Парень не сразу всë понял, ощутил только безумный звон во всей голове, такой протяжный и глухой, а перед глазами всё тот же час помутнело, словно он видел сквозь толщу воды. Изо рта медленно стало стекать что-то склизкое и юноша совершенно дезориентированный решил, что это слюна.       — Объясняйся, а не оправдывайся! — грозно вложив в свой тон всю ненависть и злость крикнул на него Томас. Николас смог услышать только отголоски сказанных старшим слов шум перебивался с вперемешку с его голосом мужчина что-то говорил тормошил за плечи хватал за лицо пытаясь повернуть к себе. Но Греймонд не понимал общности происходящего с ним из-за удара.       — Чего же ты молчишь?! Ты намеренно доводишь меня до ручки, а потом обижаешься! Это твоя вина! Что ты вытворяешь каждый раз?— на полусогнутых ногах наклонившись к юноше с неестественным рыком и нотками требовательной ярости высказывался Том. Он говорил, точнее кричал на юношу достаточно долго для того чтобы он уже пришёл в себя. Ник прикрывая рукой рот и утирая стекающую из разбитой губы кровь в полуобморочном состоянии старался не заплакать от боли и обиды за эту как позже выразиться сам Томас «просто пощёчину».       Оттолкнув обмякшую руку младшего он крепко схватился за его лицо и повернул к себе, совершенно злостно прошипел:       — Если ты сегодня выйдешь за порог – я тебе все кости переломаю. Клянусь тебе, я слов на ветер не бросаю. Услышал меня?       В ответ он увидел только испачканное в крови бедное лицо, жалостливый испуганный взгляд и лишь тишину. Николас понимал, слышал, но боялся и звук издать.       — Отвечай! — вновь ударив младшего, но уже куда как легче и более небрежно крикнул Томас не дождавшись ответа.       — Да, — немедленно услышал он тихие и жалостливые слова от юноши, который и вовсе отвернулся.       Том в последний раз взглянул на него с неимоверной злостью в глазах и развернувшись казалось уже ушёл прочь, но он ненароком наступил на тарелку, которую не заметил под ногами. Тогда ярость взяла верх, мужчина поднял её и швырнул прямо перед ногами Ника.              Юноша, утонувший в собственных мыслях, не сразу заметил резкий рывок Тома. Слишком поздно прикрыл лицо. Щёку обожгло, будто в рану вдавили фарфоровую занозу. Ник только зашипел, а Том, даже не взглянув на него, ушёл.       Когда шаги стихли, Ник тихо заплакал. Несколько секунд он сидел на полу, боясь, что Том вернётся. Потом осторожно вынул осколок из щеки. Рана была поверхностной, но боль резала до онемения. В ванной ему стало хуже, когда он взглянул в ззеркало: губа рассечена, он ударилась о зубы, кожа на краю губы треснула. Всё произошло мгновенно, но каждый миг оставил в теле тяжёлый след.       Он редко получал удары по лицу. Даже материнские шлепки не шли в сравнение с этим. Удар Тома был таким сильным, что мир помутнел, в ушах зазвенело — как тогда, в детстве, когда мальчик сорвался с балки, он тогда игрался с друзьями на заброшенном заводе. Сейчас он понял реальную разницу между женской яростью и силой мужчины.       Он обработал раны, приложил лёд к щеке, а весь оставшийся день лежал на диванчике в актёрском зале, который Том когда-то подарил ему. Но теперь всё казалось чужим — и дом, и его голос, и улыбка, даже руки. Ник не хотел чтобы Том даже смотрел на него или прикасался. Юноше хотелось исчезнуть. Хотелось уйти.       Глупо, конечно: уйти — значит остаться без денег, без крыши. Но за двадцать лет жизни он уже спал с взрослым мужчиной, не раз бросал работу, переезжал огромное количество раз — и ничего. Всегда выживал. Стать бездомным казалось не самым худшим исходом. Он знал: не пропадёт. Такие как он — симпатичные, харизматичные, острые на язык и смелые на характер — всегда найдут, где переждать бурю. У друзей, у знакомых — не впервой.       Он пытался понять: хочет уйти из страха или чтобы проучить? И в какой-то момент поймал себя на страшной мысли: на несколько минут он перестал любить.       К вечеру, убедившись, что Том ушёл по делам, Ник собрал несколько вещей и выбрался через кухонное окно. Поймал попутку, добрался до города и решил для начала позвонить друзьям из автомата. Дэмиан не ответил. Другие оказались либо заняты, либо не дома. Он позвонил Дэму снова — трубку взял его отец. Ник хрипло попросился переночевать пару дней. Мистер Солери, знавший его ещё с детства и всегда принимавший, согласился без раздумий. Он знал о непростой жизненной ситуации Николаса и всегда готов был предложить помощь, даже если мальчик не попросит.       Но Ник не хотел приходить в таком виде. Отёк сошёл, но синяк на всю скулу — слишком явный. Он не хотел, чтобы миссис Солери хваталась за сердце, а мистер Солери смотрел с сочувствием, которое так больно принимать. Да и рассказывать об этом он не мог — стыд давил на него, было стыдно за то, в какую авантюру он ввязался и теперь не мог справиться. А поговорить с кем-то хотелось.       Решение пришло само собой: бар, вечеринка, случайные лица. Люди, которые завтра и имени его не вспомнят. Он прикурил последнюю сигарету и пошёл туда, где шумно и темно.       В пабе болтал с барменом — сыном владельца. Потом пришла шумная компания, а две девушки из неё разговорили его, пригласили на чей-то день рождения. Ник скинулся на выпивку и поехал с ними. Они были чуть старше, но весёлые и добрые. Он не любил ярлыки и возрастные рамки — и им их не навешивал.       Через час он уже сидел на домашней вечеринке, дарил имениннику джин и пил всё подряд. Гремел рок, кто-то танцевал, кто-то спал прямо в гостиной, народу было валом. Ник же сидел на лестнице при входе на задний двор и рассказывал какому-то пьяному парню о своих проблемах. Тот слушал с такой тяжестью в глазах — пока не ушёл, резко побледнев.       Ник решил просто пить в одиночестве. Но длилось это не долго, к нему подсела девушка — темноволосая, развязная. Расспрашивала об отношениях, жалела, обнимала, держала за руку. Он не смог объяснить, почему отстраняется. Сам себя Ник не понимал, ему не хотелось сейчас вообще никаких касаний, ни от кого. Юноша помянул лишь, что переживает тяжёлый период. Девушка сочувствовала, прижималась к нему ближе. И вдруг потянулась к поцелую. Ник отшатнулся, и рассыпаясь извинениями, вскочил и кривой походкой пошёл к домашнему телефону.       Сейчас он был уверен только в одном человеке...       Мэтью взял трубку с первого гудка. Но сразу понял, что Ник пьян в дрызг. Юноша пытался объяснить адрес, отбиваясь от неизвестной ему девушки, пытавшейся его приобнять или потанцевать. Ник умолял забрать его, но не говорить Тому. А Мэтт и так бы не сказал.       Он хотел поехать в колледж — пробраться ночью в здание и переночевать в классе. Но Мэтт настоял: заберёт домой. Не хватало ещё, чтобы Том нашёл его в таком состоянии.       Выйдя с девушкой во двор и сев на бордюр, Ник впервые смог рассмотреть её. Полли — темноволосая, с мягким ирландским акцентом, светлыми глазами. Она смотрела так тепло, что Ник на мгновение забыл обо всём.       — У тебя действительно кто-то есть? — взяв милого юношу за руку произнесла она.       — Да. Прости, — ответил ей парень не в силах убрать руку из её мягкой и тёплой ладони. Он не хотел, он не хотел лишать себя этого тепла и заботы, какую чувствовал от совершенно незнакомой ему девушки.       — Ты же сам сказал, что тебе плохо. Зачем тебе человек с которым плохо?       — Но раньше не было плохо. Понимаешь, это просто тяжелый период и мы должны пережить его, я не могу предать его. Он единственный дорогой мне человек в жизни, — постарался оправдываться молодой человек правда вышло это как-то из ряда вон грустно и неубедительно.       — Он? Ты гей? — похмурилась девушка.       — Наверное, но мне не нравятся мужчины. Мне нравится только он... — пожав плечами юноша не придал этому значения. Полли тоже.       — Но сейчас ведь тебе плохо. Или я тебе просто не нравлюсь?       — Нравишься… Правда, ты очень красивая и классная.       — Не подумай лишнего, я не всегда такая, — сказала девушка, перекладывая свои руки на колени Греймонда, который буквально сгорал от столь нежных и совершенно не пошлых ласк. Он положил свои ладони поверх её и осторожно сжал, тяжело вздыхая, — Просто я редко встречаю парней, которые мне правда нравятся, что даже контролировать себя трудно... В смысле, с тобой так классно, спокойно, так уютно.       — Ты мне очень нравишься… Но я не изменю. Правда, я… Не могу, — запинаясь в собственных мыслях объяснял Николас, то и дело ощущая как в груди от одного только этого слова что-то неприятно щемило.       — Давай просто сделаем так чтобы он ни о чём не узнал, — предлагает девушка всё ближе прислонясь к юноше.       — Кто? — в недоумении похмурился он.       — Твой парень.       — Ах, ты об этом…– грустно усмехнулся рыжеволосый и сжимая ладонь девушки чуть сильнее опустил взгляд, — Понимаешь, я просто так устал врать, я боюсь потерять любимого человека из-за своей лжи…       — Но ты ведь и сейчас врешь! — уверенно заявила она и парень удивлённо взглянул на неё и она приблизившись ещё ближе к лицу Греймонда соблазнительно выдохнула, — Врешь, что не хочешь меня поцеловать, обнять. Хотя я вижу как сильно ты хочешь... Я вижу, что тебе не хватает тепла,— понимающе кивнула она.       — Я… Слушай даже если у меня в отношениях полный пиздец, даже если мне противно слышать голос этого человека, даже если я больше не хочу секса с ним, даже если бы я с удовольствием закончил бы всё это… Я не стану предавать. Даже если это просто поцелуй, то думаю для моего любимого человека это измена... Я не хочу чтобы ему было больно...       — А тебе самому не больно? — игриво спросила она и Николас даже не задумываясь утопая в таких понимающих и добрых очах девушки ответил.       — Больно...       Только и смог тихо ответить юноша и в ту же секунду ощутил как его губ коснулись мягкие и тёплые уста прижавшейся к нему девушки. Греймонд несколько невесомых секунд не смел отстраниться от чарующих его разум губ Полли. Но в миг приоткрыв очи он узрел свет фар мерцающих в далеке улицы и тут же собрав себя по кусочкам отстранился, попутно очень горько извиняясь. Он подорвался с места и не прекращая раскошеливаться извинениями пошёл прочь от девушки, которая удивлённо смотрела ему в след.       — Я учусь в университете Ноттингем Трент, на факультете криминалистики, — только и успела она крикнуть юноше в след, Полли грустно смотрела как торопливо уходит от неё совершенно очаровательному юноше, который был первым, кто смог понравиться ей. Своей мягкостью характера, своим трепетным голосом и уважительными обращениями, казалось бы он был пьян, а какой джентльмен…       Николас прикурил сигаретку одолженную у кого-то в том доме и почти дойдя до конца улицы встретил Мэтью, который очень любезно остановился впуская в машину юнца.       — Что с лицом? — немедленно спросил удивлённый Мэтью, прекрасно знающий ответ на свой вопрос.       — А, ты, что синяков не видел? — в ответ буркнул юноша не желающий говорить с другом об этом. Он совершенно не хотел влиять на его с Томом отношения, ещё меньше он хотел чтобы Мэтт осмелился поговорить с Кэмпбеллом о том, что красовалось на лице его дорогого мальчика.       Вариантов было не много. Врать Мэтту он не хотел, но и рассказывать всё тоже. Оставалось только отмахиваться или молчать.       Мэтью немного растерялся, когда увидел Николаса. Мужчину поразило и его пьяное состояние и лицо на котором красовался внушительных размеров фингал. Но он не отказался помочь. Николас знал, что даже не мог спокойно пойти домой. Томас бы убил его.       Тогда друг ничего умнее не придумал, кроме как предложить переночевать у него.       Самому Нику было всё равно где спать. Но лишь бы не у Томаса, который ему голову оторвёт за своеобразный побег и уж тем более не у Мэтью. Ведь если бы Кэмпбелл узнал, что Ник ночевал у его друга к которому и без того страшно ревновал юношу, то он сто процентов бы посчитал, что они не просто спали в разных комнатах. Он бы не поверил.       Но всё-таки ещё пару раз обозвав Николаса ядерным идиотом и заявив, что не допустит его самоубийства в виде возвращения домой к Томасу он усадил его в свою машину и решил отвезти к себе домой. Лишь бы в таком состоянии Греймонд не сталкивался с Кэмпбеллом. Словами не описать как он подставил себя и юноша это понимал, поэтому противился как мог. Но всё же старший его уговорил.       — Тебе лучше дать зимнее одеяло или обычное лёгкое? — уже дома спросил Мэтт роясь в кладовой в увлекательных поисках всего необходимого для Ника.       — Да мне и плед пойдёт, — обхватывая руками подушку за мягкие, словно пушистый снег края виновато вымолвил Ник, смущённо хмуря брови.       Они достаточно быстро добрались до квартиры Мэтью, он жил в небольшом комплексе похожим на тот, в котором Том купил квартиру Николасу.       Там было всё привычно просто, два этажа, новая ухоженная мебель, деревянные полы и аккуратная люстра. Но квартиру Мэтью от той квартиры в которой жил Николас отличала лёгкое минималистичность у него не было много вещей он жил здесь как будто бы недавно. Но присмотревшись молодой человек заметил ровно повешенные на стенах картины, какие-то были большие какие то маленькие. Они выглядели как те, которые продаются на барахолках, это не картина великого художника или что-то в этом роде. Нет, это были простые картины для украшения интерьера, которые не отличались высокой стоимостью, они просто были для души и стоили примерно столько, сколько могла позволить заплатить за них душа.       Гостиная была весьма просторной в ней расположился камин, два кресла, телевизор, виниловый проигрыватель и целая стопка виниловых винила лежала на небольшом комоде у балконной двери. А на стенах красовались старые подсвечники всё было как-то просто но уютно. Как понял сам Николас всё барахло Мэтью хранил в той самой кладовой в которую стоило ему только открыть дверь как на него выпали старые вещи подушки, одежда и даже какой то старый торшер.       — Значит зимнее, — решил за него Мэтт, всё-таки центрального отопления в этих домах не было все отапливались как могли. Что с помощью камина и печек.       — Спасибо.       — Можешь спать в гостиной, там мягкий диван, — втюхав в руки юноши одеяло он взял ещё и плед и направился к месту ночлежки Ника.       — Спасибо.       — Прекращай, — немного недовольно, даже грустно и с ярко-уловимым упрёком ответил Мэтью, пристально взглянув на юношу. Только увидев глаза юноша он понял, что его опасения подтвердились: Николас смотрел на него удивлённым и испуганным взглядом. Перед ним стоял тот же самый Николас, который никогда никого не боялся, просто он начал бояться, казалось что совсем недавно. И Мэтью знал кого он так страшился.       — Прости… — виновато произнёс младший и Мэтт вздохнув стал заправлять диван пледом.       — Ник. Знаю, всё это сложно, страшно, запутанно, грустно и всё такое. Но… Скажи мне если тебе нужна помощь. Я сделаю всё чтобы помочь тебе, клянусь я помогу, — заправив пледом диван попросил Мэтью стараясь уак можно мягче подойти к теме, которую он хотел обсудить. Но одно только выражение лица, одно только широко распахнутые совершенно напуганные и жалостливые глаза младшего дали ему понять, что никакого диалога между ними сейчас не будет.       — Ладно… Если станет плохо не бойся, разбуди меня, я же врач, помогу. На столе я оставил мешок со льдом и обезболивающее, пару таблеток, — переключившись с тяжёлой для юноши темы сказал Мэтью и направился в свою спальню.       — Доброй ночи, Ник…       — Доброй, — прошептал юноша, когда друга уже и след простыл.       Глаза вдруг предательски защипало от слез, Николас испугался пуще прежнего того с кем он связался. Он бросил на диван подушку, одеяло и выключив свет плюхнулся поверх всей этой мягкой, словно облака, конструкции.       Николас неожиданно для себя задумался, а было ли такое раньше с Томом, ведь реакция Мэтью наводила его на то, словно произошедшее он видел и раньше. Мэтт даже не удивился, а только предложил помощь, либо это значило, что он хорошо знал своего друга и просто с сожалением отнёсся к Николасу, который знал Тома хуже, либо это значило, что не так уж и хороши его отношения с Томом и он хочет ему насолить.       Николас вспоминал такие родные и тёплые объятья Тома, его мягкий и совсем тихий голос, говорящий о своей любви, его улыбку, его поддержку. Он вспоминал Томаса, он любил его, страшно сильно любил человека, который был первым кто полюбил его в ответ. Кто любил просто за то, что он есть. Николас растворился в этой любви, он хотел верить, что у них просто неудачный период, хотел думать, что ему показалось. Но ни вера в лучшее, ни сомнения в своих догадках не помогали сердцу прекратить болеть.       Ник путался в догадках, вертелся на этом грёбанном диване, не мог уснуть, всё думал о том, что возможно он не первый такой человек у Томаса на котором он срывается. Возможно были ещё другие до него.       Он должен был узнать всё. Он не хотел совершить с ним все те же ошибки, которые совершили другие ещё до него.       Это была яркая специфика характера Николаса: сначала напридумывать гору нелепицы и только потом поговорить, дабы узнать истинную правду. Он смахнул слезы и чуть успокоившись выровнял дыхание, но заставить руки не трястись он не мог. И без того остального было достаточно чтобы казаться спокойным.       Юноша пробрался к Мэтью в спальню и увидев спящего на большой кровати друга медленно и осторожно прилёг рядышком, прямо напротив лица старшего. Но по истечению примерно минуты Мэтт ощутил что-то необычное и лениво приоткрыл глаза, которые тут же вытаращил на Греймонда, лежащего прямо напротив его лица.       — Что ты делаешь? — нервно сглотнув спросил опешивший Мэтт.       — Ты можешь помочь мне... Совсем немного, — тихо заинтриговал его младший.       — Чем же?       — Мне нужно переехать. Я пока нашёл место где могу пожить временно и то ненадолго. Подсоби мне с квартирой, работу я найду, мне нужно на это пару дней, — медленно рассказывал он о своей просьбе то и дело неудобно мявшись перед другом, который с сожалением понимал в каком юноша состоянии. Ему как никогда нужна была помощь и Мэтт без лишних раздумий готов был помочь.       — Это Том сделал? — тихо вымолвил друг.       — Оказалось он сильнее меня, — попытался усмехнуться и отшутиться Николас, но всё тщетно, выглядела эта попытка унизительно жалко.       — За что?       — Я испортил ему завтрак своей хмурой миной... Ну... Мы завтракали, потом я начал разговор, потом он стал давить, давить и давить на меня. Я перевернул стол вверх дном. В он... Он вот...— не желая углубляться в подробности максимально поверхностно объяснил Ник.       — Это ведь не первый раз? — угрюмо уточнил Мэтт пока юноша старался держаться молодцом.       — Все мы не без греха. Правда ему мои грехи не нравятся.       — Человек устроен так, что ему легче принять собственные грехи, чем чужие, ведь собственные он может оправдать.       — Мне легче оправдать его грехи, чем свои… — горько признался Николас и Мэтт поддерживающе положил ему руку на плечо уверенно вымолвил.       — Я помогу тебе переехать. Только пообещай честно рассказать в чем проблема.       — Это будет долго, — недоверчиво и боязливо ответил Николас, вновь ощутив как на глазах выступили слёзы.       — У нас вся ночь впереди. Мы никуда не торопимся, — заверил его Мэтью и юноша долго помолчав, будто взвешивая все за и против всё же тихо, словно мышка ответил.       — Спасибо…