Lacrimosa

      Это был обычный воскресный вечер — тот, когда большинство людей наконец дают себе передышку. Но не Томас Кэмпбелл. Выходные для него никогда не существовали: с юности он жил по правилу «работа прежде всего», и именно она давала ему привычный комфорт и ощущение правильной жизни.       Дисциплинированный с детства, Том всегда стремился быть первым: победа в скорочтении, первый в призовой олимпиаде по химии, диссертация на втором курсе, квартальный план за первый месяц работы. Это стремление к первенству распространялось и на личную жизнь — в отношениях он тоже хотел быть номером один и требовал того же от партнёра. Его слово должно было быть законом.       Но с Николасом эта система дала сбой. Юноша подходил ему как никто прежде, и тем больнее было видеть, как тот постепенно меняется, растёт и отдаляется. Николас выполнял всё, что Том просил, но Том чувствовал, что парень делает через силу. И однажды понял: дело не в том, что партнёр недостаточно хорош, а в том, что он сам не дотягивает до Николаса. Это разрушило всю созданную им годами идеалистическую картину.       Злость и бессилие съедали его. Он злился на Ника — за требовательность, за отстранённость. Злился на себя — за то, что сорвался, за то, что не так совершенен как Ник. Обычно они решали конфликты словами, но в этот раз Том не выдержал и ударил. Это мучило его сильнее всего: не хватило терпения понять, выслушать, не хватило сил остановиться. У Ника хватило бы, ведь он лучше него.       Он и правда был вымотан: работой, бесконечными проблемами, расследованием, которое вел за Энрике, необходимостью контролировать каждый шаг этого человека — и одновременно беречь Ника. Страх потерять его жил в Томе постоянным холодом. Он был готов удерживать его любой ценой, лишь бы не отпустить.       Но несмотря на любовь, злость и внутренний хаос, Том оставался верен одному — своей работе. И в то злосчастное воскресенье, спустя сутки после ссоры, он снова сидел над делами, пытаясь забить голову чем угодно. Лишь бы не думать о боли, которую сам же и создал. Лишь бы не метаться от страха: где же Николас?       — Том! — воскликнул знакомый, но крайне возмущённый голос обычно более весёлого друга, ворвавшегося в его рабочий кабинет. Немедленно Томас принялся извиняться перед собеседником на том конце провода и прикрыв рукой телефонную трубку недовольно похмурил брови.       — Прошу прощения. Мэтт, я работаю!       — У меня важный разговор, — уже спокойнее заявил Мэтью волнительно поправив свои волосы но Кэмпбелл настоял на своём.       — Не важнее миллиона, — злостно бросил друг и Мэтью, подметив его враждебный и раздраженный настрой Тома, решил сдаться.       — Ладно... Работай, что ты. Я подожду…– нарочито наплевательски объявил Мэтт и, присев на диван в углу комнаты, добавил, — И Николас подождёт.       Вдруг Том на несколько секунд замер, другу показалось, что он даже перестал дышать. После небольшого затишья он немедленно положил трубку и, повернувшись к Мэтту, вопросительно взглянул на него.       — Чего же ты трубку повесил, кретин?       — Что ты сказал про Николаса? — не обратив внимания на упрёк своего друга сказал Том, обеспокоенно повернувшись в его сторону.       — Я думаю сделка дороже. Перезвони пока не поздно, — наигранно       — Где он?       — Я не знаю, — безинициативно ответил друг.       — Мэтт… Я знаю, что раз ты заговорил о нём, значит в курсе всего. Поэтому не морочь мне голову, отвечай где он, что он уже успел себе надумать? — требовательно сказал Том.       — Я не стал бы врать тебе на счёт него. Я правда ума не приложу где он, но я его видел… И увиденное меня разочаровало, — выждав небольшую паузу с угрюмой досадой в голосе добавил Мэтью, подняв раздосадованный взгляд на друга, в глазах которого он наивно выискивал хотя бы тень сожаления за содеянное. И с первого же взгляда нашёл, Томас корил себя и это было приятно видеть, ибо он действительно заслужил всё то самобичевание, которым наградил себя после ухода Николаса.       Друг понимал, что Том допустил ошибку, однако понимал и то, что для Николаса эта ошибка была страшной.       — Мэтт, послушай всё не так как могло показаться...       — Том, я не собираюсь выслушивать твои оправдания, уж тем более ругаться или спорить. Я знаю Николаса и зная его я понимаю, что он не заслужил того, что я видел, — совершенно небрежно перебил друга Мэтт.       — Конечно же, — с ярой очевидностью в голосе усмехнулся Том, поняв, что его догадки касательно сакральности отношений его лучшего друга и его любовника абсолютно оправдались, — Как я сразу не догадался. Он жаловался тебе на меня, чтобы заручиться твоей поддержкой!Какой я урод, и какой он идеальный...       — Хуже... Он врал, — немного повысив голос, чтобы говорить вровень с тоном своего друга сказал Мэтью, — Врал, что всё у вас хорошо. Он никогда не жаловался на тебя, никогда не говорил о твоих недостатках, выгораживал тебя перед самим собой чтобы не разлюбить. Потому что ты, блять, единственный любимый человек, который у него есть, — рассказывал он лишь в общем о малейшем проценте того, что говорил ему сам Ник. И наблюдает как рот друга медленно открывается от неожиданности сказанных слов. Он видимо даже не предполагал, что ранее Николас так скрытен в разговорах с Мэттом, раз друг узнал об их проблемах только сейчас.       — А в тот вечер он даже не захотел мне ни о чём говорить, промолчал из вежливости. Но позже он, скрипя зубами, признался в истинной причине того, почему его щека по цвету похожа на чернила.       — Мэтью, ты не понимаешь. Он стал невыносим в последнее время, мне всё тяжелее контролировать его, понимать его, он всё сильнее отстраняется от меня, противиться моей воле. Он делает всё наперекор моим словам, делает так, как вздумается, не подумав обо мне, — потерев ладонью лоб измученным тоном рассказывал Томас.       — А кто ты такой, чтобы делать всё по твоей указке? Даже закон люди нарушают!Том, этот мир состоит из противоречий, именно это я и пытался сказать тебе, когда всё между вами только начиналось. Не бывает ничего идеального, не бывает ничего безупречного- это касается вас обоих. Ты изначально позарился на человека из совершенно другого мира, который тебе чужд! — в ответ изрекал друг, уже приближаясь к реальной причине столь срамного поступка Тома.       — Я не думаю, что он должен делать всё по-моему. Я только хочу чтобы он стал таким, как прежде. Он был идеален для меня, Мэтт, — с грустью в голосе и волнительной пустотой во взгляде признался Том. Тогда-то товарищ и понял истинную суть проблемы своего дорогого друга, который был ослеплён совсем не любовью.       — Только в твоих глазах… Том, ты всегда искал идеал, ты всегда обращал внимание на кого-то превосходного, совершенного. Но никогда не мог найти тот самый идеал, и вместо того чтобы принять, что идеальных людей нет. Ты находил кого-то близкого к своему идеалу и превозносил его образ в своей голове до небес. И когда тебе приходится сталкиваться с реальностью ты разочаровываешься, увидев перед собой не тот образ, что ты отбелил до чиста в собственном разуме.       — Чёртов ты мозгоправ, — цокнул Томас, замечая как сгустки исключительной образованности в области психического анализа стали вливаться в из разговор.       — Я только анализирую ситуацию, — спокойной признался Мэтью.       Мужчина действительно преследовал цель лишь помочь своему дорогому другу и Николасу, который во всей сложившейся ситуации и в этих отношениях могу быть только проигравшим. Он знал то, как сильна любовь Кэмпбелла и прекрасно видел это в любых его отношениях, он видел то что Томас готов был дать своему возлюбленному всё о чём-то только пожелает. Однако, Мэтт знал и обратную сторону медали, знал, что ненависть Томаса точно такая же безграничная и всепоглощающая какой была любовь.       Он уже знал о том, как просто юноша вызывал в его друге злость или ярость и знал, что от этих чувств не так уж и далеко до ненависти. Мытью понимал всё абсурдность этих отношений ещё когда они только зарождались и он говорил об этом Томасу, правда вот Кэмплбелл не предпринял ничего чтобы не дать этим отношениям развиваться.       Хьюитт хотел чтобы друг был счастлив, но понимал в силу разницы в возрасте, что для Тома счастье — для Николаса беда.       — Ты даже не представляешь как я стараюсь понять его, принимать его, продолжать любить его, не смотря на все изменения. Но это не так уж легко и я пытаюсь… Мне кажется только, что он не пытается, не пытается меняться ради меня, не пытается понять меня.       — Вряд ли он захочет понимать любимого человека, который вместо разговоров предпочитает вмазать ему по лицу, — в ответ на признания друга говорит ему Мэтью мысленно поражаясь его эгоистичностью.       — Я знаю, — с позором признавая своё поражение в его отношениях с Николасом, вздохнул Том, — Ты защищаешь его потому что не равнодушен к нему.       — Том, я понимаю твоё желание его защитить и я знаю про ситуацию с Энрике, но твоя жажда собственничества вышла из-под контроля.       — Боже, он и об этом сказал тебе, — бегло практически перебивает его Том недовольно усмехнувшись.       — Да! — воскликнул Мэтью, которого задело такое недоверие своего старого друга, — И у меня к тебе огромный вопрос, почему ты не сказал мне о том, что вы оба в опасности? Я бы помог, хоть иногда за ним приглядывал.       — Мне не нужно, чтобы ты за ним присматривал, — отмахнулся Том.       — Почему? Я достаточно времени провожу с ним, чтобы обезопасить.       — Потому что я вижу как он себя ведет.       — Как? — неугомонно вопросил Мэтью.       — Он флиртует, — сказал Томас и после этих слов между друзьями повисла давящая на ушные перепонки тишина, — Флиртует со всеми, не только с тобой, он всегда делает это но как только видит меня закрывает рот и ведёт себя как невинная овечка!       Объяснял раздражительный Томас, который уже давно горел желанием поговорить с другом на столь насущную тему как его общение с Николасом. Ведь ему не нравилось их общение ещё с самого начала когда они только познакомились, и уже тогда Том предупредил своего друга чтобы тот не совал нос не в своё дело. Более того он сам знакомить их не хотел, не хотел чтобы Ник виделся с Мэтью, не хотел чтобы они ходили куда-то вместе.       Его в крайней степени раздражал сам факт того, что они могут проводить время без него. И одно дело когда Мэт приходил домой к Томасу, они играли в шахматы или коротали время за партейкой в бильярд, а Николас просто ошивался рядышком. Такой расклад его хоть немного, но устраивал.       А вот когда они виделись при других обстоятельствах и без ведома Томаса мужчина с недоверием относился к их дружбе. Он учитывал факт того, что и Николас и Мэтью знали о том, какой он ревнивый человек. Хьюитт помнил это в силу множества других моментов, которые он лицезрел за всё время их дружбы, а Николас хорошо запомнил это после того как Томас встретил его в квартире после лёгкой попойки с Мэтью.       В тот вечер он решил забрать Николаса с учёбы, однако приехав, увидел, что Нику совсем не скучно и он совершенно не устал. Даже нашёл силы дурачиться с Мэтью и после пойти с ним же в паб.       И уже ночью он прямо в глаза врал, что ходил туда якобы со своим другом по учёбе. Томас ясно дал понять, что подобную ложь в свой адрес он не потерпит. Николас мальчишкой был не глупым, он очень хорошо понимал людей, он чувствовал их настроение, их расположение духа, и не скажи в тот вечер Том ни слова он бы всё равно понял в чём дело.       Кэмпбелл был страшным собственником, однако именно это чувство собственничества и могло защитить Николаса. Все его требования, все запреты и ограничения служили лишь защитой благодаря которой он мог не допустить того чтобы юноша пострадал от рук его недоброжелателей. Томас изначально абсолютно не хотел, чтобы дорогой ему человек хотя бы кончиком своего мизинца касался того дела, которому принадлежал он сам. Он готов был сделать всё, лишь бы юноша туда не попал, однако Николас так самоотверженно порывался узнать все подробности и внутреннюю кухню той жизни, что именно это любопытство и могло его погубить.       — Том, ну ты и идиот, — поражаясь очередному приступу ревности своего друга ахнул Мэтт, — Ему двадцать, он симпатичный парень! Было бы странно, если бы он не флиртовал ни с кем. Он уверенный в себе, харизматичный, общительный человек, с ярким характером, он разносторонний человек. И был бы он не таким, ты бы даже не посмотрел на какую-то неуверенную глупую замухрышку. Он тебе нравится и ты хочешь его именно таким, но ты не умеешь жить с таким человеком как он.       — Ты оправдываешь его распущенность только потому что она льстит тебе.       — Какая к чертям распущенность? Ты белены объелся? Это просто манера общения, поверь, у доброй половину подростков она ровно такая же. Им ведь по восемнадцать-двадцать лет. Они открыты к новому, они практически безотказны…– не подумав над последними словами проронил Мэтью от чего брови на лице его друга вмиг вскочили вверх. И, сознав свою ошибку, Хьюитт тут же попытался реабилитироваться, — Вот это я сейчас сказал вообще не в том смысле, в котором ты подумал. Я имел ввиду, что они рады пробовать новое, они волнуются, учатся, пытаются, влюбляются и Ник уже влюбился. Это уже произошло между вами. И он не тот человек, который мог бы предать тебя, ведь он ещё слишком молод, слишком не испорчен, слишком доб…       — Ты спал с ним? Понравилось брать чужое? — резко перебив друга с ледяным выражением лица спросил Том и Мэтт моментально замолчал. Мэтью сам не успел заметить как его рот невольно приоткрылся, а глаза широко распахнулись, он ожидал много чего от своего друга, но никак не мог подумать, что Том способен на такие мысли. Естественно, он был шокирован столь не доверительным отношением в первую очередь к Николасу, а потом уже к себе.       Мэтта вмиг охватила злость на Кэмпбелла.       — Том… Ты из ума выжил.       — Отвечай на вопрос! Ты спал с ним? – закричал обычно бесстрастный Том.       — Мне жаль, что ты требуешь от двадцатилетнего парнишки затворничества, словно он сорокалетняя монахиня, живущая с раннего детства в аббатстве, — с сожалением и долей призрения в голосе объяснял Мэтт, заметивший как его друг раздухарился, — Я не думаю о нём так, как думаешь о нём ты. Я не смотрю на него так как смотришь на него ты… У меня к нему ничего нет.       — А у него? У него к тебе что-то есть? — обнадёживающее и недоверчиво спросил Томас, совершенно неуверенный в самых близких ему людях.       — Знаешь… Относясь к нему как к последней бляди, которая при любом удобном случае тебе изменит ты только сподвигнешь его к тому, чтобы он вёл себя так, как ты к нему относишься. Помяни моё слово, когда-нибудь он начнёт соответствовать твоему отношению.       — Пошёл вон, — почуяв укол совести прямо в сердце сказал Том.       — Ты думаешь о верном, не знающего предательства и измен человеке, который прощает и терпит твои выходки из-за каких то там чувств к тебе как о какой то дешёвой дряни, которой плевать с кем трахаться.       — Я сказал пошёл вон, Мэтт! — повысил Том голос не желая ни слышать, ни видеть своего друга. И Хьюитт с укором взглянув на него поднялся с места намереваясь действительно уйти, ведь он понимал, что дальнейшего разговора уже не будет. Но прямо перед дверью остановился и обернувшись сказал на последок.       — Николас возможно лучшее, что было в твоей жизни… Он не обязан терпеть твоё свинское отношение к себе, не должен терпеть рукоприкладство и по-хорошему уже давно должен был уйти. А он всё ещё с тобой. Почему?       Только сказал Мэтью, прежде чем покинуть рабочий кабинет своего друга и буквально спустя пару секунд того как он это сделал услышал страшный грохот, доносящийся из рабочего кабинета.       Мэтью знал, что задел Томаса за живое, но он должен был это сделать чтобы напомнить ему о том, что Николас всё ещё любил его.

***

      Я даже не знаю, как описать тот вечер с Мэтью. Это не была исповедь и не разговор с мозгоправом. Это был почти интимный монолог, я раньше ни с кем так не говорил как с Мэттом.       Пока я объяснял ему, почему мне страшно жить с Томом, почему я отдаляюсь, почему всё трещит по швам, — в его взгляде было столько поддержки, сколько я, наверное, никогда в жизни не видел. Он слушал меня так, будто не собирался ни осуждать, ни давить, просто быть рядом независимо от того, что я выберу — остаться или уйти.       Я не рассказывал грязных деталей. Только правду: о первой серьёзной ссоре, о том дне, когда он ударил меня так, что я потом лежал несколько суток, о моментах, которые действительно ломали меня. И все эти истории вёл к одному — мне страшно просто быть рядом с ним. Страшно жить с человеком, которого я всё ещё люблю, но которому не могу простить то, что он сделал. Не могу довериться вновь, не могу расслабиться, не могу успокоиться.       Когда я рассказал про ситуацию с Энрике, Мэтью резко изменился в лице. Он встал на сторону Тома и объяснил, насколько серьёзна эта среда, где Том живёт и работает. Насколько я беззащитен рядом с такими людьми, насколько легко со мной могли бы сделать что угодно. Только тогда я по-настоящему понял смысл слов Тома «Ты мой». Эти слова были смесью собственничества, защиты и любви. Они означали, что быть рядом с ним — значит быть неприкосновенным.       Но мой страх никуда не исчез. И сомнения тоже.       Мне нужно было поговорить с Томасом — но я не смог, я не был готов, я даже видеть его не хотел. Гордость, обида, боль и потускневшая со временем любовь перемешались внутри меня так, что я буквально задыхался. Я скучал по нему до невозможности, но каждый раз, глядя на оставленные им следы на себе, понимал: того Томаса, которого я любил, уже нет.       Пропустив несколько дней учёбы из-за фингала и головной боли, я пытался найти работу и жильё. Мэтью нашёл мне квартиру и отказался брать деньги — а я уже не мог больше оставаться в доме Солери, как бы ни любил этих людей. Мне было двадцать, и я хотел жить отдельно.       Вернувшись работать в казино, я вдруг почувствовал странное облегчение. Свободу. Я снова жил один, кормил себя, просыпался, когда хотел, думал, как хотел, делал, что хотел, общался с кем хотел. Я жил, как хотел. В моей новой маленькой квартире было холодно, тесновато, но спокойно. И это спокойствие будто вернуло меня к себе прежнему — тому, кто когда-то сбежал от матери и впервые вздохнул свободно.       Я не знал, ищет ли меня Том. Не знал, зол ли он, обижен ли. Иногда мне становилось тоскливо, но я пытался принять мысль, что, возможно, всё уже кончено.       Неделя прошла, а желание поговорить так и не появилось. Я жил своей маленькой жизнью: пил кофе на куханном подоконнике, утренние сигареты, попытки вжиться в роль для предстоящей пьесы. Я смотрел на людей во дворе своего дома и впервые за долгое время чувствовал стабильность. Никаких криков, упрёков, страха сказать что-то не то, сделать что-то не так. Только тишина и я сам.       И в этой тишине я наконец смог честно признать: мы оба виноваты. Я словами ранил не хуже ударов, он — поступками. Мы перегибали палку оба. Но обида за тот вечер сидела слишком глубоко — почти на уровне той обиды на мать, которую я годами носил в себе.       Я не хотёл его видеть. Не готов был говорить. Даже когда уже собирался на учёбу в клетчатой рубашке от Мэтью, даже когда жизнь будто снова становилась моей. Я любил актёрское дело, уходил в него с головой, мечтал когда-нибудь выйти на настоящую сцену. И впервые за долгое время чувствовал, что живу так, как хочу.       Я просто ещё не знал, что будет дальше.       Об этом Николас думал и в тот вечер когда заканчивалась его учёба и он как всегда остался в кабинете актёрского мастерства, чтобы подтянуть, как ему казалось, свои слабые стороны. В тот вечер ему показалось, что это его слабая сторона в роли Лоренцо- это мимика. Он уже готов был приступить к отработке и исправление собственных ошибок, но вспомнил, что у него совсем нету воды; её можно было набрать в коридоре из общего бойлера. Туда-то Ник и отправился, однако стоило ему только сделать шаг в сторону выхода, как он тот же час замер на месте.       — Почему ты дома не живёшь? — спросил высокий, порядком седовласый мужчина облокотившийся о дверной косяк. Он вцепился своими карими очами прямо в исхудавшее от нескончаемой нервотрёпки тело собственного отпрыска и Ник напрягся.       Эти слова ударили Николаса прямо в голове, он давным-давно не видел и что там, даже не слышал ничего об этом о человеке. Признаться честно, ещё бы сто лет Греймонд видеть его не хотел. Он испытывал к нему обиду, злость и с годами разросшуюся до страшных масштабов ненависти. Николас не был тем человеком, который может вот так вот легко взять и возненавидеть кого-то, он обычно испытывал крайне неприязнь к людям, которые ему не нравились по тем или иным причинам.       Но этот мужчина был тем, кого он хотел именно ненавидеть. Всем сердцем.       Он знал кому принадлежал этот голос. Он помнил, что этот голос не раз спасал его в детстве от разъярённой матери, помнил и то, как этот голос не раз задевал за живое своим безразличием хрупкое детское доверие и сердце.       Этот голос принадлежал единственному человеку с которым Николас одновременно и хотел и не хотел видеться или говорить.       — Какое тебе дело?       — Я твой отец, мне есть до тебя дело, — упрекнул его мужчина и Николас отвернувшись дошёл до сцены где взял свою сумку. Он уже понимал, что у него есть только два выбора: либо сделать так, чтобы отец ушёл, либо просто уйти самому; Николас выбрал второе просто потому что это было более лёгким вариантом.       — Четырнадцать лет подряд ты так не считал. От чего же передумал? — пренебрежительно бросил Ник в сторону отца и накинув куртку поверх рубашки, чуть вздрогнул, услышав хлопок входной двери. И обернувшись он взглянул на отца, поняв, что в класс к ним никто не зашёл, это означало, что кто-то наверняка вышел. По крайней мере так подумал сам Ник.       — Твоя мать скучает. И оказалось, что добраться ей до меня куда легче чем отыскать тебя.       — В кой-то веке и тебе от неё достанется... Если ты пришёл убедить меня вернуться домой чтобы облегчить тебе жизнь, то лучше зарежь меня, застрели, переедь катком, сожги или утопи. Я не против. Но с этой женщиной я не намерен иметь ничего общего, — безэмоционально предложил юноша, собирая в стопку листы с текстом для пьесы, которые он обязан был выучить в ближайшее время.       — Почему ты всегда думаешь только о себе?       — Потому что мне достались родители никогда не думающие обо мне. Пришлось компенсировать.       — Я пришел не для того, чтобы слушать твои детские обиды.       — Тогда какого чёрта ты мне тут сопли и слюни разводишь? Говори, что надо, мне на работу пора! — раздражённо солгал Николас. И засунув в сумку небольшую стопку листов он обернулся, отец протянул ему открытую папку, юноша взглянул на неё только мельком. Он смог прочесть только одно «свидетельство о смерти».       — Что это? — спросил он испуганно похмурившись.       — Твой дедушка скончался, — ответил отец и Николас только и смог что разочарованно охнуть. Несмотря на это он ощутил только злость и пренебрежительно фыркнул.       — Я бы посочувствовал тебе, но ни ты, ни он никогда не сочувствовали мне, поэтому плевать я хотел и на тебя и на этого старого хрыча.       — Мне не нужно твое сострадание и прочая чепуха, — отчеканил отец заставив Николаса вопросительно взглянуть на него, — Мне нужна твоя подпись.       — Зачем? — выражая своё искреннее непонимание вопросил Ник.       — Понимаешь, он оставил наследство и я не могу получить его без твоей подписи в документах. Этот дурень указал в завещании, что пока я не налажу отношения со своим единственным сыном, не могу вступить в право на наследство, — прискорбно сообщает отец Николаса и после непродолжительной паузы юноша усмехнувшись тихо стараясь скрыть в голосе своё разочарование произносит.       — Ох. Вот почему ты вдруг соскучился по мне.       — Николас. Пойми, мой отец всю жизнь поприкал меня за то, что с первым браком у меня не вышло. Он считал, что единственное хорошее в моём первом браке - это ты. И конечно, он упрекал меня за то, что я с тобой не общаюсь. Даже после того как я снова женился он говорил, что несмотря ни на какие сложности я должен держать свою первую семью на плаву. К слову, только поэтому я выплачивал алименты и содержал тебя и твою мать, — объясняет мужчина и невзначай медленным шагом приближается к сыну.       — По тебе принудительная стерилизация плачет от того, насколько ты поганый отец, — сморщившись от отвращения грозно фыркает Ник в его сторону.       — Закрой рот,– совершенно спокойно фыркнул мужчина, – Этот старый маразматик даже в завещании указал, что пока я не воссоеденюсь хотя бы с тобой, то я не имею права вступить в наследство. Поэтому мне нужна твоя подпись здесь, чтобы доказать нотариусу, что мы с тобой в неплохих отношениях,— подойдя как можно ближе к сыну говорит ему мужчина, указывая пальцем на графу где молодой человек должен поставить свою подпись. Сам Николас не то что не горел желанием расписываться в каком-то паршивом документе, который сделает жизнь его отца чуть лучше, он бы с удовольствием расписался в противоположном документе, который бы испоганил его папаше всю оставшуюся жизнь.       Несмотря на то, что в детстве Николас никогда побавился своего папу, он к удивлению страшился его сейчас. Более того, даже спустя годы как Николас стал взрослым парнем он понимал, что уступает отцу во многом.       Несмотря на то, что он понятия не имел как отвязаться от отца и выйти из этого пренеприятнейшего разговора победителем он знал, что должен делать. Он чувствовал.       Ничего из вышеперечисленного не остановило его искренний порыв ткнуть отца лицом в суровую действительность.       Раз уж мужчина это сделал первым, то Николас не стал сдерживаться.       — Ты бросил меня с матерью- шизофреничкой в шесть лет. В семь лет она выгнала меня зимой на улицу, потому что я забыл последние слова молитвы, тогда я заработал воспаление лёгких. В десять я выставлял из нашего дома каких-то церковных сектантов на которых она хотела переписать дом. В одиннадцать я разбирался с её долгами, чтобы нам включили отопление в минус пять. Прятал от неё деньги, чтобы она их в церковь не отнесла. А в двенадцать она проломила мне голову кочергой и я даже не помню за что... У меня детства не было... Я был взрослым потому что вы не были, — горько усмехаясь рассказывал Николас о своих болезненных воспоминаниях и невзирая на эти откровения он видел на лице отца совершенное безразличие, которое ранило сильнее воспоминаемй.       — Моя тысяча и одна жизнь уже иссякли поэтому пойми меня правильно… Я лучше сдохну, чем хоть пальцем пошевелю, чтобы тебе, уроду жилось хорошо, — злостно выплюнув эти слова в лицо мужчины Николас с отвращением во взгляде сделал шаг назад и направился прочь из кабинета, но за ним тут же последовал отец.       — Николас, я понимаю. Но и ты пойми, ты не останешься в проигрыше…– схватив юношу за плечо и пытаясь развернуть его к себе, и в ответ получил только резкий рывок. Ник отпрянул от руки старшего как ошпаренный и с вызовом глянул на отца, который тут же убрал руку и остановился вместе с сыном, — Тебе отойдёт несколько тысяч фунтов, можешь рассматривать это как компенсацию за тот моральный и физический урон, который ты понёс за все эти годы жизни с ней.       Николас ощутил страшную злость и болезненное разочарование, он испытал такую страшную боль и обиду на своего отца, который посчитал что за весь тот ужас, который он собственноручно подарил ему своим уходом из семьи может откупиться деньгами.       Ему захотелось врезать мужчине, что есть силы и он не смутившись ни разницы в возрасте, ни в статусе, замахнувшись ударил отца прямо по щеке.       Он знал, что мужчина даже миллионами не откупиться от него. Никакие деньги не смогут помочь Николасу забыть то, как над ним издевалась родная мать, от которой отец его не защитил.       — Ты, реально измеряешь в деньгах то, что я пережил по твоей милости? Неужели ты хочешь откупиться от меня, думаешь так я перестану ненавидеть тебя, так я забуду обо всём, что было? — закричал на отца юноша и тот попытался успокоить его, но сын не давался в руки, тогда и мужчина вспылил.       — Николас, что за разговоры?       — Я злюсь на тебя, я ненавижу тебя, презираю. Неужели не понятно? Я же тебе это в лицо говорю! — возмущённо прокричал молодой человек, отстранившись от отца и замер на месте как и старший, — Потому что я был ребёнком, который ничего не мог сделать. У меня не было выбора. Я ничего не мог сделать… Но ты! Ты был взрослым! И ты выбрал ничего не делать… Ты просто ушёл.       — Мы все ошибаемся, Николас. Не строй из себя прямо таки агнеца, которому жизнь испортил родной отец! — зло проворчал мужчина.       — Твоя ошибка стоила мне жизни... Ты не сделал ничего для того, чтобы моя жизнь была хотя бы немного лучше. Дети учатся у родителей... И вот в этом мы похожи. Я ничего не подпишу чтобы тебе жилось лучше, заруби себе это на носу.       — Ник, я не уйду без твоей подписи, — строго вымолвил Греймонд старший.              — Хорошо, — издевательски согласился юноша и суетливо забравшись в сумку достал ручку, — Хорошо, можешь её подделать, держи ручку. Ах, хотя стой. Ты ведь даже не знаешь какая у меня подпись. Вот проблема то!       — Я сказал подпиши! — резко пригвоздив лист бумаги к небольшому столу, который ученики использовали для различных сценок настаивал уже разъярённый отец.       — Нет! — попытавшись отпихнуть от себя мужчину твёрдо заявил он, но тут же отец схватил его за грудки и прижав ближе к себе с невообразимой злость прошипел.       — Взял ручку и живо подписал, — сказал он и Ник замахнувшись ручкой на отца был быстро остановлен. Мужчина ухватившись рукой за худую кисть сына и сильно сжал её.       — Быстро подписал! — с былой яростью в приказном тоне сказал он Николасу, который уже засомневался в том что сможет спокойно уйти от этого разговора. Он пытался придумать что же ему делать, как вывернуться из этой ситуации, ведь всадить в отца ручку уже не получилось. Вариантов было не много, либо что есть силы укусить его прямо за нос и бежать пока он не очухается, либо действительно поставить свою подпись не дав ему принудительно заставить сына это сделать.       Николас не учёл того, что у него оказывается был и третий вариант как выйти из этой ситуации. Именно этот вариант со скрипом открывающиеся двери очень неожиданно ворвался в класс актёрского мастерства.       — Николас, вот где ты! — воскликнул кто-то и обернувшись вместе с отцом в сторону от куда раздался голос Николас остолбенел. Прямо перед ним стоял поразительно спокойный Томас.       "Что, блять за вечер неожиданных встреч?!»       Пронеслось в голове Ника, который открыв рот смотрел на уверенно стоящего напротив Кэмпбелла.       — Что здесь происходит? Вы кто такой? — совсем в непривычной для Томаса манере сказал он высоковатым и нахальным тоном, ярко жестикулируя. Словно… Мистер Фьюч? Что за дурдом?       — Для начала кто вы? — спросил отец тут же отпустив Ника и закинув руку на плечо сына настойчиво прижал ближе к себе.       — Для начала я его преподаватель, — высоко задрав нос с пренебрежением глядя на Греймонда старшего сказал Том, притворившийся учителем, — Поэтому отвечайте на мой вопрос.       — Я отец Николаса приехал забрать его домой после учёбы, — поняв плачевность ситуации и немедленно сменив свой тон мужчина вдруг став любезным и улыбчивым.       – Он учится здесь и одновременно с этим проедает мне плешь уже как три года. И я ни разу не видел чтобы вы забирали его после учёбы, — изогнув одну бровь сказал Томас.       — Я был крайне занят работой, но это вас не касается, — доброжелательно улыбаясь Томасу говорил отец от лицемерия, которого было тошно уже и Нику, который со скептицизмом глядел то на Томаса, то на отца.       — Я не слепой, Мистер Греймонд…       — Ошибочное у вас утверждение.       — Он мой ученик. И вас это тоже не касается, но я всё же знаю, что Николас живёт один, — намеренно делая небольшую паузу перед словом ученик заявил Томас и переводя взгляд на пылкие очи юноши, чуть усмехнувшись уточнил, — Верно, Ник?       — Да, — в замешательстве согласился мальчик, желающий поскорее отстраниться от отца.       — Ты хочешь поехать домой со своим отцом?       — Нет, — немного подумав ответил юноша и вновь возвращая взгляд полный злости к отцу Николаса чётко и понятно вымолвил:       — Разговор окончен, Мистер Греймонд. Пошли, — уже привычным для Ника низким и шелковистым голосом сказал Томас, подзывая к себе юношу кивком головы.       И Ник немедленно отпрянул от отца, который уже не сопротивляясь отпустил сына. Том еле ощутимо прикрыл юношу рукой, когда тот подошёл к нему, но не решаясь касаться и без того сейчас эмоционально раздражённого и напуганного Ника даже не коснулся его.       Они молча направились на выход и чем ближе подходили к двери ведущей на улицу тем больше отдалялся от мужчины Николас. А стоило выйти на улицу за ворота учебного заведения как Николас только увидев машину Тома ещё больше отдалился.       Мужчина уже подошёл к машине и стоя буквально в нескольких метрах от Николаса заметил, что тот совершенно не торопится к нему. Кэмпбелл обернулся и взволнованно посмотрел на всё ещё напуганного и взвинченного мальчика.       — Спасибо, конечно. Но я с тобой не поеду, — резко вымолвил он как-то грустно и устало смотря на старшего.       — Я понимаю, но… Я хотел лишь поговорить с тобой, — с присущим ему спокойствием сказал Томас подойдя чуть ближе, но и на это Николас только нехотя, прямо-таки вымученно, отмахнулся.       — Не сейчас, правда не сейчас. Не надо. Я не хочу говорить с тобой. Уходи.       Его голова в тот момент была забита совершенно не их отношениями. Он совсем не был готов настроиться на разговор, обсуждать, прощать и всё остальное. Его чувства бушевали, на душе был полнейший беспорядок из-за слов и действий отца, из-за воспоминаний, а его сердце было наполнено болью и унизительным страхом.       — Зачем ты врал про родителей? — немного помолчав осторожно поинтересовался у него Том, который старался понять мотивы своего мальчика.       — Том, не сейчас. Прошу тебя, блять, просто не сейчас. Оставь меня в покое, — сбивчиво просил Ник жалостливо глядя на старшего, который находился в непозволительной близости к нему. Николас жалел о не произошедшем между ними ранее, потому что сейчас он бы очень хотел просто обнять Тома и спрятаться в его руках от всего, что навалилось.       Но он от обиды не мог прильнуть к Томасу, не мог попросить помощи, поддержки. Злость не позволяла.       — Пожалуйста, скажи мне почему ты врал, я постараюсь понять.       — Так же как ты постарался понять почему я хочу видеться с друзьями? Нет уж, лучше не старайся, — попытался перевести тему юноша, злостно упрекнув Томаса, но старший всё ещё стоял на своём.       — Николас, пожалуйста…       — Я не врал! — вспылил Николас, изо всех сил сдерживая свои разрушительные эмоции. Ему хотелось кричать, крушить, плакать, лишь бы не признаваться. Не признаваться самому себе в том, что прошлое его до сих пор так страшно волнует, что он всё ещё так уязвим перед прошлым.       Он так рьяно метался из стороны в сторону, будто зверь, загнанный в угол, потому что всё ещё пытался сохранить лицо перед Томом. Ему было дико страшно, что любимый человек узнает правду, узнаёт самый ужасный секрет о нём. Узнает насколько же он боязливый, ранимый, слабый, уязвимый и трусливый. Прямо как ребёнок.       Никто никогда не должен был узнать о том, что пережил Николас.       — Николас, я помню все, что ты говорил тогда и слышал всё, что ты говорил сейчас, — честно признался Том, что стал невольным свидетелем его щепетильного разговора с Ника отцом и от осознания этого юноша застыл на месте. Широко распахнутыми в ужасе глазами он смотрел на мужчину, тяжело придумывая как же выкрутиться, что же придумать, как объяснить.       Он готов был на всё, лишь бы Том не узнал правды.       — Я… Я придумал всё это чтобы… Чтобы ничего не подписывать. У меня правда хорошие отношения с родителями, не лезь в них, — безуспешно пытается он оправдаться, а голос срывается на дрожь и хрипотцу от подкатывающей к горлу истерике.       — Да, я видел как ты хотел всадить ручку в своего отца. Отличные отношения.       — Это не правда!       — Ты боишься сказать мне правду? — путаясь в догадках мягко спрашивал Томас, он старался не грубить, не злиться, ибо видел, что Николасу очень плохо. Юноша буквально был на грани своего эмоционального состояния.       — Нет! Нет…       — Николас, я смотрю тебе в глаза, — Кэмпбелл замер на секунду и хмуро подчеркнул, — И я вижу, ты боишься.       — А я смотрю тебе в глаза и хочу чтобы ты понял — это не твоё, блять дело! — грозно произнес юноша попытавшись уйти, но Том ухватил его за руку останавливая.       — Не трога меня! Не лезь не в своё дело! Не лезь! — противился Ник, стараясь как можно сильнее отпихнуть от себя старшего. Но тот не уступал, старался удержать его рядом. Николас хотел защитить свой секрет, хотел спрятать его от глаз Томаса, но даже когда Греймонд начал ещё сильнее вырываться и бить старшего по лицу, тот не ушёл. Он вытерпел несколько пощёчин, но дальше начал уворачиваться, перехватил руку Николаса и прижал к себе, как можно сильнее, а младший продолжал биться в истерике. Он не мог вырваться сколько бы сил не прилагал, Томас намертво вцепился в него. И молчал. Он позволил говорить только Николасу. Через несколько минут такой борьбы юноша обмяк, устал, и прожившись к Томасу тихо признался:       — Она ненавидела меня... Всегда, ненавидела…       Я не смог сказать Томасу больше этих слов, я не мог рассказать ему всю предысторию, не мог посвятить в эту страшную тайну. И несмотря ни на что Том тогда посмотрел на меня таким шокированным и понимающим взглядом, а после крепко обнял, дав уткнуться ему в плечо. И стоило мне оказаться в его объятьях как я немедленно почувствовал безопасность, спокойствие окутало мои расшатанные нервы и дрожь в груди стихла.       Я никому и никогда не говорил про своё детство…       О моих тяжёлых отношениях с матерью и о том, что я пережил знал только Дэмиан, естественно и мой отец об этом знал и родители Дэмиана, но больше никто. Я знал, что Дэмиан никому ничего про меня не расскажет. Я тоже был уверен. Такое странное чувство, я больше уверен в чужих родителях, нежели в своём отце, который даже не догадывается, что для меня моя прошлая жизнь — это страшная тайна.       Тайна, которую нужно хранить за семью печатями, чтобы жить дальше. Я всегда так и делал, я старался соответствовать тому имиджу, той личности, которую я создал в глазах всех вокруг и даже в своих глазах. Я создал его давно, методом проб и ошибок, я узнал, что это самый удачный и беспроигрышный имидж в обществе.              Весельчак, душа компании, бесстрашный умелец, креативный авантюрист и всё такое.       Я не смог бы жить дальше, если бы все вокруг знали какой я на самом деле, если бы я остался таким каким был, я бы не дожил и до восемнадцати.       Меньше всего в своей жизни я хотел слышать от людей слова поддержки, осуждения, сожаления или слова понимания. Меньше всего я хотел чтобы об этом кто-то говорил, кто-то знал и припоминал мне о том, о чëм я и так с содроганием сердца вспоминал каждый Божий день.       В душе я был сломленным маленьким ребёнком трусливым, забитым, скромным, зажатым, испуганным. Я боялся всего и вся в этом мире…       Я создал себе новую жизнь, когда сбежал, я создал нового себя и мне нравилось жить во всём этом потому что тут я сильный… Тут я смелый, я уверенный, я непоколебимый, бесстрашный, всё это никак, совсем никак нельзя было состыковать с тем каким я стал из-за пережитого.       Живя так я ощущал будто не я всё это пережил, всё это было с каким-то маленьким ребенком. Но не со мной. Со мной в этой новой жизни такого не было, со мной настоящим такого не было. Так мне было легче пережить всё случившееся.       И тогда в зале актёрского мастерства передо мной появился человек напомнивший мне о том, какой я на самом деле. Перед отцом я моментально ощущал себя ребёнком, ребёнком, которого предали и бросили.       Поймите меня, я не видел своего отца уйму лет, я не разговаривал с ним, с определённого возраста, он совершенно никак не участвовал в моей жизни. А более того, именно он оставил меня с мамой, он не боролся за опеку надо мной, он не пытался помочь, он осознанно выбрал бросить меня с ней. Он бросил меня с человеком, который мучил, измывался надо мной годами. И он знал об этом, он знал её, знал её характер, знал её проблемы, знал её нестабильное состояние, он всё это прекрасно понимал и вместо того чтобы выбрать, спасти меня, забрать меня, бороться за меня — он выбрал себя.       Настоящий отец никогда бы не выбрал себя.       Об этой простой истине меня просвятил Мистер Фьюч.       Мы когда-то с ним рассуждали о роли родителя в жизни своего ребёнка. Я меня тогда была сценическая роль брата главного героя, это была незначительная и весьма простая роль в одном из мюзиклов. Тогда у меня не получалась правильная интонация мерзкого мелкого пакостника, он остался чтобы поработать со мной над этим.       Мы остались в аудитории с Мистером Фьючем одни и начали философствовать о предназначении родителей и детей о том как правильно, как неправильно и всё такое. И тогда я спросил у Мистера Фьюча: почему у него нет детей, ведь он как раз в том возрасте когда все мужчины уже обзавелись жёнами и хотя бы одиним спиногрызом, как их называл Фьюч. Тогда-то он и сказал мне, что слишком эгоистичен для роли родителя потому что он всегда выбирает себя. Ему тяжело сделать выбор в пользу кого-то, тяжело стараться для кого-то.       А родитель всегда должен выбирать своего ребёнка. Он сказал, что именно в жертвенности и заключается суть родительства, что любой родитель является родителем, потому что он в любой ситуации выберет своего ребёнка. Если у родителя будет шанс получить Благо - он нам даст это благо своему ребенку, если ребёнок должен будет получить удар судьбы- родитель возьмёт на себя этот удар, если у родителя останется последняя грош еды - он отдаст её своему ребёнку. Он говорил об этом с такой грустью в голосе и досадной пустотой в глазах, что я моментально понял, что это касается его самого. А после он удивлённым взглядом в котором я на секунду увидел долю надежды.       До сих пор помню, что я тогда сказал ему:       — Но вы ведь умеете жертвовать, вы же остались со мной после пар. А могли бы уехать домой, лежать сейчас на диване и пить какое-нибудь дешёвое пойло. Но вы остались… Потому что, вы хотите чтобы у меня получилось и вы готовы пожертвовать ради меня самым ценным, тем, что вы никогда не сможете вернуть. Вашим временем.       — Ох, мой мальчик. У меня более корыстные цели, чем ты думаешь.       — А я не верю.       — Да и не верь…       Тогда я не совсем понял, что он пытался до меня донести, мне даже показалось, что он говорит о жалости, а не о жертвенности. Но когда я пришёл в пустую квартиру где жил, лёг на почти развалившуюся кровать, я задумался задумался аж до трёх часов ночи.       Я лежал и думал о том, что было бы если бы мои родители выбирали меня, а не себя. Ели бы они заботились обо мне, а не о себе, если бы они работали над моим детским счастьем, а не над своим? Что было бы если бы отец выбрал потратить уйму времени, денег и нервов чтобы только отобрать меня у матери—садистки и подарить мне счастливое детство без побоев и истерик? Что было бы, если бы моя мама могла трезво оценивать свои действия и хотя бы в какие-то моменты просветления взять и отдать меня отцу, а самой лечь на реабилитацию в психдиспансер?       Тогда-то я понял, что мой папаша не мог пожертвовать собой, своим временем, своей жизнью, своими нервами, деньгами, которые потратил на адвокатов и душевным равновесием ради того чтобы вызволить меня из дома в котором я жил с матерью.       Ему легче было откупиться.       Легче было просто уйти и создавать видимость заботливого отца, который выплачивает алименты, содержит семью, в которой даже не живёт. Он пытался быть хорошим только для себя, пытался быть достойным человеком только для себя. Отец считал, что я сочту его выплаты по алиментам как что-то хорошее, но мне было плевать на эти деньги. За все годы их развода я не видел ни гроша из тех сумм, которые он выплачивал ежемесячно.       В моих глазах отец был предателем.       Мне было всё равно на то, что он предал мою мать - он предал меня. Предал своего ребёнка. Я был маленьким ребёнком и никто не убедит меня в том, что я мог себя защитить от взрослой женщины, которая годами морально насиловала меня и физически измывалась надо мной. Я не мог себя защитить, перед своей матерью я был маленьким ребёнком и как бы не хотел у меня не получалось защитить себя достаточно.       В то время как мой отец был взрослым и сильным мужчиной, и он мог защитить меня. Он выбрал бросить, выбрал не защищать меня, не уберечь меня, а просто бросить.       И это было самое страшное предательство которое случалось со мной в жизни.       А в тот вечер я был потрясён встречей с ним, потрясён разговором с ним. Безусловно я знал о том, что он редкостный мерзавец, но я даже не мог подумать, что ему хватит наглости прийти ко мне. К человеку, которого он обрёк на долгие мучения, на страшные годы жизни в одном доме с сумасшедшей. Я не мог поверить…       Я конечно считал его уродом, предателям, но я никогда не думал, что он способен вернуться и без капли сожаления и стыда не попросив прощения сказать, что ему что-то от меня нужно. Естественно я ничего не подписал в тот вечер потому что меня забрал Томас.       Но позже он пытался связаться со мной, снова встретить в колледже, звонил мне, спрашивал у учителей и моих однокурсников где я живу, где работаю. Вот настолько ему нужна была эта подпись. Я понятия не имел сколько денег ему завещал дед, которого к слову я видел от силы раз пять за всю жизнь.       Но я, к слову, понимал почему дед так ко мне относился, я был единственным сыном своего отца. В новом браке у него было трое дочерей, а мой дед считал рождение девочки неким браком, ошибкой, якобы праздновать нечего и радоваться этому не стоит. Он любил меня, считал меня более достойным, чем они исключительно в силу моего пола. Но даже он меня не любил.       После встречи с Томом я понял, что единственная укромный уголочек где я мог спрятаться от страшных деяний своей матери, от бесчестных поисков моего отца, от ужасных воспоминаний - я мог спрятаться только рядом с Томасом.       В его руках я мог спрятаться от всего, но проблемой было то, что там я не мог спрятаться от самого Томаса…