Часть 17. Я верил, но не в Бога
19 декабря 2024 г., 15:00
После разговора с отцом Николаса Мистер Фьюч на удивление был взволнован тем, что один родитель его ученика находился в неведении о судьбе родного сына, а другой и вовсе пребывал в учреждении для душевнобольных.
Фьюч не был идиотом чтобы взяв руки в ноги понестись сломя голову к матери Греймонда в дурдом. Мужчина конечно когда-то предполагал, что у Николоса было весьма даже весёлое семейство. Однако он не догадывался, что слово веселье к его семье можно применить лишь в кавычках.
Учитель не мог найти ответы на свои вопросы, которые крутились в его голове после разговора с отцом Ника. Они накапливались у него уже долгие месяцы, мужчина молча наблюдал как юноша терпел всё более и более пагубные изменения. Этот ученик не был для него таким же как и все остальные, он не вызывал в нём равнодушие практически никогда.
Поэтому Мистер Фьюч собрал волю в кулак и решил, что незамедлительно должен поговорить с юношей. Его нужно было привести в чувство дабы он не был сломлен в самый ответственный момент. Ведь уже меньше чем через месяц должен был состояться их выпускной спектакль в театре. Он видел как Греймонд из кожи вон лезет, как старается и насколько сильно он устал. Однако учитель понимал, что усталость и безжизненностью его глазах была следствием не только изматывающей учёбы.
В жизни ученика происходило что-то совсем плохое, что-то очень ранящее его с каждым днём всё сильнее и сильнее. Фьюч ещё несколько раз замечал синяки на открытых участках тела Ника, однако завести непростую и болезненную тему в разговоре было трудно.
Всё же Греймонд воспринимал его как учителя, как наставника, но никак не друга или, уж простите, родителя.
Но Фьюч понимал, что это лишь отмазка для того чтобы не разговаривать с ним.
Он знал, что кроме него Николасу не может помочь никто, все друзья как один говорили, что он стал очень редко с ними общаться. А про родителей Греймонда уж и говорить не стоит, им был совершенно побоку родной сын. Поэтому Мистер Фьюч считал собственным долгом поговорить и помочь ему, он был единственным кто прекрасно видел его состояние и не мог относиться к этому равнодушно.
После того как Фьюч поболтал с Николасом старшим он вернулся домой и открыв бутылочку вина вальяжно сидел на балконе закинув ноги на парапет и сконцентрировано глядел в незамысловатую даль, придумывая варианты как после выходных поговорить с учеником. Всё-таки Греймонд пусть и был ему занозой в заднице, но это была его любимая заноза и последнее чего хотел бы учитель так это навредить ему или вызвать недоверие.
Фьючу казалось, что он даже почти подготовился к тому страшному разговору с Николасом. Он был готов до такой степени, что если бы знал где живёт мальчишка то одарил бы его вечернем визитом, дабы поговорить по душам.
Наверное его мысли были чересчур материальны настолько, что где-то в далеке пустой улицы на которой он проживал услышал истеричный голос своего ученика. Голос был настолько правдоподобным и звонким, что Фьюч уже через секунду осознал, что он действительно слышал настоящий голос Греймонда. Тогда, порывавшись с места, мужчина обернулся в ту сторону улицы к которой ранее сидел спиной и действительно у соседнего дома увидел Николаса. Правда не одного.
Юноша что-то надрывисто и одновременно зло кричал в сторону высокого мужчины, который с явным нетерпением приближался к нему. Они были достаточно далеко чтобы Фьюч размыто, но всё же слышал громкий и возмущённый тон своего ученика.
Вдруг для самого себя Фьюч ощутил желание защитить, подорваться с места и срочно помочь своему подопечному, который кричал явно не слова благодарности светловолосому и хорошо одетому мужчине.
Но немедленно отдернул себя. Он не мог лезть в жизнь Николаса. Всё-таки он только учитель…
Но должен ли он быть только учителем.
— Я не хочу, я не хочу! Почему ты, мать твою, не слышишь меня? Отвали, блять от меня! — резво отдаляясь от машины из которой Ник выскочил пулей говорил он. Юноша выглядел как- то подозрительно поникшим, даже уставшим в отличие от светловолосого незнакомца уверенно приближающегося к Нику.
— Николас, сбавь тон!
— Тебе нужен слуховой аппарат чтобы я не орал так каждый раз, когда ты глохнешь!
Они говорили что-то повышенных тонах, Ник был зол, тот мужчина- сдержан. После они чуть тише, но так же яростно говорили друг другу что-то, что не доходило до ушей учителя. Юноша ярко жестикулируя, словно защищался от незнакомца, его движения были рваными, истеричными, но неуверенными. Он отрицательно мотал головой, ругался и с обидой смотрел на мужчину, чей язык тела выдавал лишь ледяное спокойствие и сосредоточенность.
Мужчина как то нехотя попытался успокоить Николаса, схватить его за руку, остановить, но тот вырывался так, словно от этого зависела его жизнь. Ему явно было страшно.
Он ещё бросил в этого человека несколько не самых приятных выражений, оскарблений, просьб отстать от него и совсем не заметил как вместо того чтобы отдаляться от него в противоположную сторону улицы он стал приближаться к стене сзади стоящего дома. А точнее Фьюч со стороны наблюдал как именно этот мужчина медленно направлял его куда угодно, лишь бы загнать в угол.
И после очередного злостного восклика юноши, звучащего примерно как «Да ничего я не должен тебе. Я не собственность твоя. Оставь меня в покое! Терпеть тебя не могу!" Мужчина попытался уже более резко, буквально силой остановить его, но Николас так неудачно вырвал кисть из его руки, что задел ею лицо незнакомца. А тот немедленно вспыхнул яростью, которая оказалась куда сильнее, чем у Николаса.
Мужчина сначала замер лишь на секунду, а после одним резким движением схватил юношу перед собой за грудки и как-то излишне грубо впечатал в стену позади. Николас только успел схватиться за его руки и отвернуться, боясь удара.
Сказать, что Мистер Фьюч хотел было с балкона свалиться и побежать на помощь к своему головастику — это не сказать ничего. Но он покрепче обхватил перила руками и сжав зубы выжидал. Он понимал, что не может сорваться и влезть в личную жизнь Николаса. Нет, конечно, до определённого момента.
Фьюч знал, что если этот мужчина начнёт избивать Николаса, то ему ничего не останется кроме как вероломно нарушить их профессиональные отношения ученика и учителя и вмазать этому выродку по морде. Николас был на целую голову ниже этого незнакомого Фьючу человека, меньше его и как- то даже смиренее, а поэтому учитель не верил, что его ученик справится.
Но пока оставалось ждать.
— Если ты меня ударишь, так получишь в ответ, что ни о каком спектакле и речи идти не будет, — гневно прямо в лицо прокричал ему мужчина. И со стороны показалось, словно Ник сжался так, что вот-вот хотел бы исчезнуть в стене дома позади себя. Юноша шумно выдохнул, словно усмирив свой пыл и даже как- то расслабился в сильных руках, сжимающих его плечи. Даже Фьюч, находящийся от них в соседнем доме, ощущал какое-то моральное давление, исходящее от светловолосого незнакомца.
— Ещё хочешь ударить? Нет? — уже тише стал спрашивать мужчина издевательским тоном, ведь знал, что Греймонд лучше на спор собственную шапку съест, нежели в наглую позволит себе ударить Томаса.
В душе Ника бушевали обида и злость, которую он не мог выплестнуть на Томаса ибо знал, что этой самой злости получит в ответ в тройном объёме. Ему было очень страшно, унизительно и больно от поведения любимого. Он не мог ничего ответить.
Том убирает руки, наблюдая за тем в каком приятном покорстве младший склонил голову.
— Ну чего же перехотел? Ммм? — всё не унимается мужчина, небрежно погладивший его по щеке.
«Так касается его, а он и бровью не повёл. Мальчик мой, почему ты ещë не врезал ему? Не уж то мои опасения были верны.»
Мысленно восклицал Фьюч.
Томас попытался наигранно нежно и спокойно прекратить пугать Николаса и приподняв его голову за подбородок небрежно вымолвил.
— Ну-ка посмотри на меня, — но на просьбу старшего юноша только отвернул голову в сторону. И сразу же пожалел об этом, ибо его левую щеку обдала сильная боль от пощёчины. Он выставил руки вперёд, схватившись за рубашку Томаса, жестом пытаясь остановить его и заметив как тело позорно потряхивает, поднял взгляд полный ненависти и недоверия.
— Ну и зачем ты доводишь до этого, Николас? Зачем ты разочаровываешь меня? — смехотворно-утешительно подмечает незнакомец, взяв руки юноши в свои, — Ведь это же твоя вина. Зачем ты до этого доводишь? Ты же знаешь, что может быть… — в игривой манере говорил мужчина будто хищник играющий со своей добычей, которая почему-то не может сбежать и уже смирилась со своей участью.
— А пальцы, ты посмотри какие красивые, тоненькие, хрупкие, их же сломать одну секунду, — сказал мужчина перебирая пальцы на правой руке испуганно следящего за ним Николаса. И в один миг резко дёрнул руку в низ, имитируя движение, словно он вывернул его безымянный палец. Юноша страшно перепугался и вскрикнув «Том!» немедленно схватился свободной рукой за свою вторую, дабы вырвать её.
Томас чуть отстранился и тихо посмеялся над ним, пока Николас смотрел на него с ужасом в глазах. Но как только понял, что он так и не ощутит той самой страшной боли, то врывался из хватки мужчины и легонько пихнул его в грудь.
— Придурок! Это не смешно! — сдерживая ярость сказал юноша в глазах которого виднелись слёзы.
А Мистер Фьюч тем временем уже осушив свою бутылку с вином прикрыл её пробкой, ожидая когда этот мужчина хотя бы ещё раз ударит Николаса. Ведь этот стеклянный снаряд с толстым дном предназначен исключительно для этого мерзавца, который не может держать руки при себе.
— Тебе же было смешно, когда ты заставлял меня ревновать, — стерев ухмылочку с лица, приблизившись к юноше тихо прошипел ему Томас.
— Добро пожаловать в мою шкуру.
— Ты думаешь я ревную? Так думаешь, да?— недовольно попытался приближаясь ещё ближе к Греймонду он буквально как какой-то закон повторял ему одни и те же слова, которые юноша слышал уже не раз.
— Нет, Николас. Я не ревную потому что невозможно ревновать того, кто по праву принадлежит мне. Ты можешь перестать быть моим только если сдохнешь! И ты это знаешь. Если ты ещë хоть раз меня выведешь из себя, клянусь я тебе просто язык отрежу, — со злостью в голосе разъяснял ему Томас и с каждым словом Ник всё сильнее и сильнее хотел отвести взгляд в сторону, лишь бы не смотреть в безумные глаза напротив, которые прожигали его чистой яростью.
— Тебе много кто спасибо скажет, — боязливо и злостно съязвил юноша.
— В машину, — отстранившись сказал Томас, отправившийся к водительской двери. Но Николас не сдвинулся с места он с невероятной обидой и каким-то животным страхом смотрел на того кто раньше открывал для него дверь, дабы он сел в машину. На того, кто раньше никогда не позволил бы себе повысить на него голос, на того, кто раньше целовал его руки, а не пытался сломать или скрутить их.
В собственной душе он уже бился в истерике, но внешне и виду не подавал, что его сердце от страха бьётся как сумасшедший попрыгунчик.
— Ты меня не услышал? Или просто жить надоело? — оказавшись уже со стороны водителя восстановился Томас и в недоумении взглянул на Николаса, который и шагу не сделал в сторону машины. Николас предпринял последний шанс успокоить его. Он так не хотел садиться в машину, он так не хотел ехать с Томасом домой, что просто не знал как спасти себя. Знал, что ему снова придётся умолять…
— Том, вот как с тобой говорить? Если ты ни черта понимать не хочешь? — тихо и раздосадованно пролепетал юноша, но мужчина сразу же перебил.
— Неужели так сложно просто рассуждать логически? Делай, что просят с первого раза, не вынуждай заставлять и всё будет хорошо. Давай ещё раз, — разъяснил Томас и юноша только раздосадованно опустил глаза.
— Садись. В. Машину.
Словно для идиота с большими паузами между словами сказал Том, но парень вновь даже не колыхнулся. Он только тихо и издевательски ответил.
— Ты ещё заплачь и ножкой топни. Ëбанный, большой ребёнок!
И только увидев вновь распалённую ярость старшего, который только-только сделал шаг в его сторону и Николас отстранился от стены и послушно сел в машину, ужасно громко хлопнув дверью.
— Да хоть оторви её, мне всё равно, — наплевательски заключил Томас и сев в машину они скрылись в далеке улицы.
А Мистер Фьюч с ужасом для себя стал свидетелем той самой проблемы о которой он и переживал.
Руки сами потянулись к бутылке, дабы устаканить произошедшее и принять самое главное решение.
А что вообще делать в такой ситуации?
— Хорошо, мам...
И стало ещё тише. Страшнее тишины в жизни Николаса не было никогда...
***
Кухня была тихой до абсурдности — звенящей тишиной, будто звук уже дрожал в воздухе, ждя приказа. Николас сидел за столом на краю стула. Спина прогнулась от усталости, пальцы сцеплены на коленях, а глаза застыли на очах Тома стоящего у раковины. Очередная ссора. Снова он виноват. Снова он всё испортил. Ник чувствовал, как тело медленно немало от страха, как когда-то было сним в доме матери, когда начинался очередной её «приступ». Томас стоял у раковины, дышал хрипло. Молча. Слишком молча и слишком много в этом молчании было злости, которую Николас молился не увидеть сейчас. Через секунду Трм будто сорвался с цепи. Сначала с кухонной стойки на пол полетела чашка. Белая, крепкая кружка с трещиной на донышке, от прошлого эпизода злости Тома, — упав на пол она щёлкнула, как кость. После чайник ударился о дверцу шкафа и взорвался фарфоровой россыпью по полу. Потом тарелка. Потом другая. Как будто он вытаскивал ярость из шкафа, по одной единице сервиза, и швырял её в стены. Шкаф зазвенел, как будто выл, и тут же осип. Фарфор сыпался градом. Летели блюдца, хруст стекла, гул от падения кастрюль. Всё превращалось в шум, ревущий, неразборчивый, как удары в виски. Он вырывал из гарнитура ящики и бросал их на пол, кидал в стену. Томас крушил кухню так, будто хотел стереть её из дома, выжечь из памяти. Стол перевернулся, скатерть сорвалась, вилки и ножи, как холодные насекомые, разлетелись по полу. Его плечи ходили судорожно — будто не в силах подстроится под ярость своего хозяина. Том что-то кричал, бросался оскарблениями, обвинениями, криками пытаясь достучаться до испуганного юноши. Николас не шевелился. Он не говорил. Он не слышал. Он боялся даже дышать. Он сидел — и чувствовал, как тело становится ледяным. Сначала он перестал ощущать пальцы. Потом ладони. Будто кровь отступала, по тихой, но строгой команде, сжималась где-то в груди и не хотела идти дальше. Он не дышал глубоко. Воздух входил коротко, точно по инструкции. Безопасные вдохи. Никаких лишних движений чтобы не задеть и без того опасное пространство вокруг него. В голове было пусто. А чувства бушевали. Каждый звук — ломал. Каждый удар посуды — хрустел внутри словно Томас разбил не стекло в духовке, а сломал самому Нику руку. Юноша не смел меняться в лице. Но с каждым новым грохотом в груди появлялась ещё одна тонкая трещина, которую он чувствовал почти физически. Страх в нём не дрожал и не взывал к защите. Страх в нём был стройным, дисциплинированным. Как у жертвы, которая преследует только цель «выжить» любыми способами. И Николас знал, что его единственный способ выжить— это покориться, склонить голову и согласиться, пусть всё в душе рухнет, пусть его мировозрение даст трещину. Но он выживет. Страх всегда приходил к нему как хорошо обученный солдат и отдавал приказ: «Сесть. Молчать. Ждать. Не вмешиваться. Терпеть.» Но хуже всего было другое — чувство, что он знал заранее, что этой ссоры не миновать. Всегда неуверенное, мелкое, едкое ощущение: как только сегодня утром он увидел, как Том сделал глоток кофе и слишком долго смотрел в окно — Николас понял. Сегодня случится что-то из-за того, что я сделал вчера. И Николас готовился. Как ребёнок, который знает: если тарелка упадёт — мама начнёт кричать, ругать, стыдить, бить. Он был снова этим ребёнком. Слишком взрослым, чтобы плакать. Слишком уставшим, чтобы защищаться. В такие моменты в нём будто включался другой орган. Некое сердце… запасное. Оно билось реже настоящего. Ниже. Где-то под рёбрами. И там рождалась мысль: Это не навсегда. Нужно просто переждать. Потом будет тихо. Тишина внутри него была ровной. Он смотрел на Тома ледяными глазами, в которых застыли слезы выдающие надлом его души. С тем самым взглядом, который появляется у животных, жаждущих выжить. Нужно было обмануть хищника, притвориться мёртвым и улизнуть когда тот ослабит хватку и отвлечься. Вдруг он понял, что уже знал этот сценарий ранее. Он уже жил в нём когда-то. Он вспомнил ровно такую же сцену развернувшаяся перед его глазами много лет назад когда он ещё жил в родительском доме. Тоже кухня, тоже истерика, тоже ярость, тоже давление, тоже страх. И вдруг запах дыма от загоревшегося подотенца, запах пыли от разбитой мебели, и стальной страх. Мама — с безумными глазами и склянкой успокоительного в руке, в другой руке молоток. Голос, который сперва шептал, потом визжал. Стук тарелки, падение кастрюли, треск полки, громкий бах, будто дом рухнул в саму преисподнюю, а вместе с ним и сердце четырнадцатилетнего Ника. Тогда мальчик сидел в углу, обхватив колени. Его не били — и всё же он чувствовал, что его медленно убивают. Не ножом. Не кочергой. Не ремнём. Нет, убивают нежно, тихо, долго. Морально. И сейчас то же самое. Сменились декорации, но пьеса всё та же. И Николас. Всё тот же Николас. Томас тяжело дышал посреди разгромленной кухни. Разбитый сервиз был вокруг него, как поле битвы, оторванные дверцы держащиеся на последнем шурупчике скрипели. Он опёрся разрезанной обо что-то рукой о раковину. В пустоте звенело эхо. И на него всё так же смотрел Николас. — Ты понял меня? Ты понял, что не нужно этого делать? — хрипло спросил Кэмпбелл. И Николас заранее знал самый верный ответ в такой ситуации. Он точно так же когда то ответил своей матери. Юноша не отрываясь от глаз Тома, сжимая кулаки до крови лишь бы руки не тряслись тихо ответил, спустя вечность: — Хорошо, Томми...***
После сделки между нами всё рухнуло. Я почти сразу понял, какую чудовищную ошибку совершил, заставив Томаса переписать квартиру. Я, блять буквально продал себя, дал письменное согласие на это. Первые два дня прошли спокойно: выходные, дом Тома, уговоры уйти с работы — и я послушался его. Я пытался говорить с ним, понять его, но Томас вел себя так, будто ему это ни к чему. И когда пришло время возвращаться с учёбы, я тихо уехал в квартиру, попросив Мартина передать ему. Я не догадывался, что Том добрался туда раньше меня и даже не предупредил. Я вернулся измученным, хотел просто провалиться в сон, но он уже стоял в спальне и стучал пальцами по тумбе. Он возмутился, что я уехал в квартиру без его ведома, будто не имел права и шаг в сторону сделать без него. Мы обменялись раздражёнными фразами, я сказал, что мне плевать и лёг спать. А Том неожиданно лёг рядом, начал целовать, ласкать меня. Так, словно не видел меня неделю. У меня не было сил. Я сказал, что не хочу, а он только бросил: «Мне лучше знать, что нам нужно». Он продолжил — и я уже не сопротивлялся. Желание появилось позже, но ощущение тяжести осталось. Пугало не то, что происходило, а то, что я не хотел этого вначале. Я думал, что наши изменившиеся отношения не изменят секс. Но ошибался. Через пару дней я понял: Томас перестал слышать слово «нет». Секс, ласка, покладистость стали ежедневной обязанностью — вечером, иногда утром — и часто мне был ненужен. Даже неприятен. Он говорил, что я принадлежу ему. Каждый день. Словно вещь. На пятый день мы начали ругаться. Я хотел, чтобы близость была по согласию, он — когда «нужно нам обоим», потому что, по его словам, моё «безразличие» уже однажды довело его до измены. Виноват всегда был я. Я никогда не умел молчать — отвечал, перечил, спорил, срывался на крик. Томас обвинял меня в тоне, а я повторял это снова, потому что знал, как он не любит мой крик. Когда доходило до крайности, я тут же клялся, что больше не буду. После ссор он меня не трогал — пока я не успокоюсь. Если я отбивался от его прикосновений, он тоже не сдерживался. Однажды я швырнул в него чайником и ушёл спать вниз. На следующий день он появился в колледже и, пока я думал, что он хочет поговорить, извиниться, он же просто затащил меня в пустой кабинет и взял своё. Он знал, что там я не могу кричать или бросаться вещами. Я не понимал, чего он добивается — доказать правоту? унизить? поставить на место? Но его слова «Ты — мой» звучали всё чаще, и я понял: дело в собственничестве. Я стал соглашаться, поддакивать, говорить, что принадлежу ему, лишь бы он успокоился. Но почему то это не работало. Он не успокаивался. Любви у нас больше не было. Ни тепла, ни разговоров, ни интереса. Только секс и бесконечная ругань. Мы будто говорили на разных языках, как две враждующие страны. Ссорились из-за всего: лёг без него, ушёл не предупредив, отказался целоваться, косо посмотрел, пролил чай, неправильно сварил кофе, поговорил не с тем человеком. Легче назвать то, из-за чего мы не ругались. Меня удерживали на плаву только редкие моменты, когда он мог прийти с работы, обнять — и мы засыпали. Тогда он был тем, кого я когда-то любил. Но чаще — тем, кого я боялся. Я выдержал две недели. Две недели насилия, постоянных скандалов, бессонницы и изнеможения — и сбежал. Пришёл к Мэтью ночью, в домашней одежде, со слезами и синяками. Я солгал, что всё в порядке, но он понял. Я сказал лишь одно: Том меня ненавидит. На большее меня бы не хватило. Мне было стыдно — за слабость, за то, кем я стал рядом с Томом, за то, что позволял ему делать с собой. Томас был сильнее — физически и морально. Он мог заломать мне руки, а потом убедить, что я сам виноват. В это время Мэтью заботился обо мне: покупал таблетки, еду, даже витамины. Он видел моё состояние без объяснений. И он хотел помочь. Я узнал, что из-за меня он поругался с Томасом. Я и так слышал от Тома обвинения, что у нас с Мэтью был секс, и он требовал признаний, спрашивал, с кем ещё я спал. Его не смущало, что Мэтт — его лучший друг и гетеро. Через пару дней Мэтт сказал, что у него оставаться опасно. Я переехал в старую квартиру. Он приходил каждый день: приносил одежду, продукты, слушал меня, поддерживал и успокаивал. А после уходил. В одиночестве мне становилось легче — только тогда я мог думать ясно. Но Том нашёл меня уже через неделю. И всё началось заново. На учёбе он преследовал и меня, и Мэтта, пока мистер Фьюч не выгнал их: велел больше в его класс даже носы не совать. Это было спасением. Фьюч даже не понимал, как сильно он помог мне. Я сменил три квартиры за три недели. И даже это оказалось бесполезно. У него были ключи отовсюду. Он приходил, требовал разговоррв или близости, а если я отказывался — снова заставлял. Его настроение менялось мгновенно: то любимый, заботливый Том, то мой ночной кошмар. Между ними была тончайшая грань, по которой я балансировал ежедневно. Я чувствовал, что меня насилуют — морально и физически. Я не спал, не ел, меня трясло. Жил на чае, кофе и пачке сигарет в день. Пять дней без еды. Дошло до того, что я рухнул в обморок на репетиции. Фьюч перепугался за меня, и дал выходной, он даже не ругался. Мэтт узнал об этом от мистера Фьюча и снова поговорил с Томасом. Я не знаю, что он сказал, но Том вдруг изменился. Стал мягким, спокойным, заботливым. Привозил продукты, спрашивал, когда может приехать, и главное — больше не спал со мной, даже не трогал меня. Я привыкал к новому ему, но прошла всего неделя. Синяки с тела ещё не сошли. Память жгла каждую мелочь. И у меня всё ещё были причины бояться его. После очередного учебного дня когда Ник вместе с однокурсниками сдавали черновой вариант пьесы Лоренцо юноша вернулся домой немного раньше и застал там Тома. Он что-то делал на кухне и младший даже не удивился. — Ну что, сдал? — Угу. Ты кофе сварил? — разуваясь в коридоре ответил Николас. — Не-а. — Но пахнет же, — принюхался юноша. — Не понимаю о чём ты. — Ну я же чувствую запах кофе, — заглянув из коридора на кухню наивно сказал Ник. Он заметил еле скрываемую мягкую улыбку на устах старшего и понял, что тот в хорошем настроении. Удивительно. — Том. Я тоже хочу, — искренне возмутился юноша и лицо Кэмпбелла озарила тёплая улыбка. Он развернулся и отдал Николасу кружку свежесваренного кофе, который стоял за его спиной. — Держи, солнце. Николас минут десять посидел с Томом кухне и допив кофе сказал, что пойдёт спать ведь очень вымотался за день. Он ушёл и присев на кровать стал заводить будильник на завтра как перед ним возник Кэмпбелл. Ник посмотрел на Томаса и мужчина голосом полным серьёзности сказал: — Я хочу чтобы ты засыпал со мной. Мгновенно, откуда не возьмись всё тело одолело дрожь, Николас замер не в силах пошевелиться. — Не надо, — резким, но тихим и прямо-таки умоляющим тоном попросил мальчик, ведь под словом спать он услышал совсем иной смысл. — Ник, ну хватит. Уже столько времени прошло. Я хочу чтобы ты засыпал со мной… Как раньше, — прошептал он накрыв руку младшего ладонью и нежно заглянул в его широко распахнутые глаза. — Я могу на кухне поспать, — не унимался он. — Николас. Там холодно. — Но. Может не…– попытался юноша воспротивиться, но не смог, ведь Том присел рядышком с ним. — Прошу тебя. Успокойся, — Том положив ему руку на плечо и обвёл кончиком пальца уже пожелтевший синяк на ключицах, виднеющихся из-под футболки, — У тебя ведь вроде всё уже прошло. Кажется будто и следов не осталось, — мужчина проскользнул своей тёплой ладонью под футболку Греймонда и обвел пальцами его выпирающие рёбра, — Думаю тебе лучше. Ничего не болит? Пусть руки Томаса и были тёплыми, но по всему телу юноши прошёлся страшный холод, каждое касание отзывалось болью в груди. Зря мужчина напомнил ему про синяки и ссадины, оставшиеся на его теле. Ведь в душе Николаса тут же вспышками стала стрелять тревога, ноги стали непроизвольно отниматься, он переставал чувствовать кончики пальцев, а сердце забилось быстрее прежнего. — Том, я сейчас ударю тебя будильником, — сквозь зубы испуганно прошерестил мальчик и Том на секунду удивлённо замерший медленно убрал из его рук будильник, поставив его на тумбу у кровати. Томас нежно положил руку на плечо юноши и притянул его чуть ближе к себе Николас только уткнулся своим замёрзшим носом в грудь старшего, что-то промычав. Мужчина приобнял юношу покрепче, слегка подался назад и они медленно улеглись на кровать. Он невесомо поглаживал Николаса по голове, перебирая между пальцами рыжие прядки волос. — Всё хорошо? — Да, у меня ничего не болит. Всё хорошо, просто я… Я не хочу, я правда не хочу. Потому что я боюсь, я не могу просто расслабиться и уснуть. Прости…– смущённо говорил юноша пока старший внимательно слушал его и лёгкими движениями блуждал своей рукой под его футболкой, — И можешь не лезть мне под одежду руками! — отчаянно отрезал Ник. — А не руками можно? — Том! — возмутился младший и ощутил как Кэмпбелл игриво чмокнул его в макушку. Юноша немного задрал голову, чтобы заглянуть мужчине в глаза и к собственному счастью подметил, что его взгляд был теплым и заботливым. А растрёпанные волосы чуть достающие до маленького носа и щёк приятно щекотали, он успокаивающе гладил младшего по плечу. Николас готов был поклясться, что в тот момент Томас выглядел как сам заботливый и спокойный человек в мире. Глядя на него он не верил, что Том ещё когда-нибудь сможет причинить ему боль. Кэмпбелл заправил за ухо выбившуюся прядку рыжих волос и одной рукой крайне медленно блуждая по груди и шее младшего нежно чмокнул его в мочку уха. Николас покраснел от пяток до макушки словно мякоть переспевшей малины и то ли недовольно, то ли жалостливо похмурившись заявил: — Том, какого чёрта ты меня лапаешь? — Что? — удивился Томас не понимающе покосясь на Николаса, который кажется успел подумать лишнего, — Нет, Ник я ничего тебе не сделаю, я ведь обещал. Ну что ты ведёшь себя так, словно я тебя покусаю? — раздосадованно сказал мужчина, не ожидавший столь бурной реакции своего милого на простые касания. Ему показалось, словно краешек губ Николаса дрогнул в неуверенной улыбке. — Можешь ты меня покусать, я не буду сопротивляться, — он обхватил личико Ника рукой и медленно стал водить большим пальцем по мягким чуть шершавым губам, приоткрывая их, — Я же знаю как сильно ты любишь кусаться… Правда более сильно и старательно ты любишь когда я открываю твой ротик и… — Том, я ненавижу тебя, — смущённо сдерживая улыбку фыркнул юноша попытавшись укусить его за палец. — Я знаю, солнышко, — мягко улыбнувшись сказал старший и поцеловав юношу в кончик носа спустился чуть ниже, — Я просто хочу чтобы ты расслабился. Опаляя горячим дыханием чувствительную шею юноши сказал он спускаясь всё ниже. — Не… Не надо, — смущенный настроем старшего нервно сказал он, чуть дернувшись в сторону, но Томас только настырно и ласково продолжил расцеловывать шею Ника. Николас уже настолько привыкший, что им пользуются, что его просто жадно и бесцеремонно берут, даже не знал, что ответить на такое необычное пожелание Тома. Но впервые за недолгое время он почувствовал возбуждение без примесей в виде страха и злости. Особенно остро он ощутил спокойствие и безопасное возбуждение, которому дал волю, когда Томас добрался до ширинки его брюк. Ему казалось, словно всё наладилось Томас от которого он не мог добиться и йоты нежности вновь был прежним. Крепко обнимал его, нежно гладил по голове, целовал макушку, щёки, даже руки от чего младший мгновенно млел. Он знал только одно. Ему нужно быть как можно аккуратнее с Томасом в каком бы состоянии он ни был. Отношения Николаса и Тома медленно, но верно стали приходить в норму, если понятие нормы вообще применимо к их отношениям. И Греймонд считал, что этим он обязан Мэтью, который в отличие от самого Николаса имел смелость поговорить с Томасом о всё происходящем и втемяшить ему в голову, что он творит какое-то мракобесие. Николас знал каким Том был человеком и переубедить этого упёртого и зацикленного на собственном мировоззрении барана было чем-то из рода фантастики. На следующий же день после того как Томас в некотором роде помог Николасу успокоиться и уснуть, а с утра напоить его горячим чаем с печеньем юноша одарил его прощальным поцелуем и пулей вылетел из дома. Дабы вновь отправился в колледж. На парах не было ничего интересного, а вот во время небольшого перерыва между парами он предложил Мэтью встретиться в кафе напротив колледжа когда будет большой обеденный перерыв. Мужчина успел ответить согласием и как только прозвенел звонок юноша убежал учиться. И спустя целый час он бегом направился в кафе даже не удосужившись переодеться после пары по хореографии. Так и выбежал на улицу в большой грязно-чёрной футболке и свободных спортивных штанах. Он быстренько добежал до кофейни через дорогу и мгновенно увидел в окно Мэтью, который занял столик в самом углу кофейни. — Привет, — запыхавшись сказал юноша. — Ну что, бестия, как твои дела? — на удивление радостно поинтересовался Мэтью видимо заметив приподнятое настроение и здоровый румянец уже давным-давно угрюмого и уставшего от всего вокруг Николаса, — Больше никаких ссор? — Ты был…– усевшись за стол попытался ответить Николас, но не смог сформировать мысль. И дав себе ещё несколько секунд на передышку, еле справляясь с искрящимися в душе эмоциями, с подозрением сказал, — Какой винтик ты подкрутил у него в башке, что он так исправился? — Я ничего не крутил, мы просто поговорили. — Странно, когда мы говорили через пять минут в меня летело позорное «ты скотина, Николас!" , а в него торшер, — иронично сообщил юноша вспоминая собственные попытки поговорить. — Ну я с ним и не сплю чтобы у нас были настолько страстные разговоры и ещё более страстный примирительный секс. — Какой там. Я даже просто спать с ним не хочу. — За что ты с ним так? — А он за что со мной так? — отвлекаясь на меню притихает юноша и мужчина явно увидевший тень грусти на его лице немедленно извиняется. Он не хотел чтобы Николас лишний раз вспоминал хоть что-то, что происходило между ним и Томасом всё-таки Николас был человеком очень хрупким и ранимым для такого как Том. Юноша очень много умалчивал, много не рассказывал, не договаривал, даже приверал и Мэтью это знал. А ещё он знал как в их кругах люди примерно того же статуса, что и Томас обращаются с теми кто им принадлежит, с теми, кто является их парой. — Не знаю, Мэтью, может ему какому-нибудь психиатру показаться. Такие перепады — это ненормально, ему самому ведь плохо, я вижу… Или сам ему диагноз поставь. — Мой маленький, наивный Николас. Влияние общества- это не диагноз и лечению он не подлежит… Это вот как раз одна из причин почему я был против ваших отношений. И я же много раз разговаривал с ним на эту тему. — А со мной нет, — обделённый вниманием друга фыркнул Ник и Мэтью тяжело вздохнув отпил немного воды из стакана и продолжил. — Вы с Томасом изначально люди из разных миров. То, что жестоко для тебя ничто для него, а то что жестоко – для него для тебя просто чудовищно. То, что ты посчитаешь добрым поступком он расценит как слабость, а то, что он посчитает добрым поступком для тебя окажется жестокостью, — рассказывает Мэтью пока Николас пригвоздил собственный взгляд к окну бессмысленно что-то высматривая в нём. — Ясно, разные лиги. Но мне казалось, дело в том, что он меня в своей голове придумал и хочет чтобы я стал таким, каким нравлюсь ему. А я хочу быть собой, а собой я ему не нравлюсь. — Нравишься. Просто все в наших кругах стараются строить свою жизнь исходя из правил и любой кто оказывается в нашей жизни под эти правила подгоняется. Понимаешь, его поведение в нашем мире совершенно уместно, правильно. Но когда это поведение видишь ты, оно для тебя ужасно. Ты не находишь в этом правильности. В твоём мировоззрении так нельзя, — осторожно объяснял Мэтью, он всегда старался разговаривать с Николасом очень спокойные даже по наивному глупо. Не потому что видел Греймонда каким-то дурачком, а потому что замечал, что именно благодаря такому общению юноша чувствует себя открыто, спокойно и расслабленно. Мэтью знал, что Николас великолепно себя контролировал, что он мог подстроиться под любого человека и получить от него то, чего хотел. Греймонду не составляло труда переобуться и сменить амплуа ведь он был весьма гибким и легко приспосабливаемым. И одновременно с этим Мэтт видел как рядом с Томом Николас не может притворяться и строить кого-то из себя. Потому что Том был человеком, который любил Николаса и юноша хотел чтобы любили его всего, а не какое-то определённое его амплуа. Он чувствовал себя в безопасности, возможно в иллюзии безопасности, рядом с Томасом когда был самим собой. Ник доверял ему уповал, что может доверить мужчине свою истину натуру. Мэтью знал, что самому Томасу Николас нравится безумно от внешности до характера и привычек. Знал и то, что проблема заключалась в том, что подогнать Николаса под правила по которым жил Том было нереально. А подогнать юношу под правила его мира было необходимо для того чтобы хотя бы случайно не нарваться на проблемы. — Да, врач тут не поможет, — немного раздосадовано и тихо сказал Николас перемешивая свой кофе ложкой. — Об этом я и говорю. — Но ведь ты не такой, — подозрительно похмурившись юноша направил взгляд своих карамельных глаз прямо на друга. Николас действительно считал, что Мэтью совершенно не похож на Томаса невзирая на то, что по сути работали они в одних и тех же кругах. После слов про влияние общества юноша задумался почему на Мэтью это общество не оказывать такого огромного влияния как на Томаса. Он хотел знать, что происходит с Томом. — Ну так у меня и не такой статус как у него, я не босс. Я более свободен, могу выныривать из этого грязного болота когда захочется. — Кто? — ни на секунду не изменившись в лице Николас пытливо взглянул на старшего, который тут же прикусил язык. — Чёрт. — Мэтт. — Я не то имел ввиду, — попытался он солгать, но Ник был напорист. — Сейчас же — Я… — Немедленно расскажи мне всё! — резко потребовал Греймонд и старший на секунду обомлел настолько, что непроизвольно от удивления даже рот приоткрылся. Николас действительно был правдоподобно серьёзен в этот момент. Хьюитт задумался, либо он и впрямь с неприсущей ему злостной уверенностью готов был требовать правду, либо он очень хорошо притворялся. — Ты от него что-ли понабрался вот этого? — смотря в упор на мальчика удивлённо воскликнул Мэтт, но не получив и грамма той реакции которую он ожидал решил рассказать правду. Рано или поздно Николас бы всё равно узнал обо всём и лучше это ему в очень мягкой форме сообщит терпеливый и аккуратный Мэтт чем истеричный Томас. Хьюитт знал, что его друг о таких вещах разговаривает исключительно в приказном повелительном тоне, высокомерно задрав нос. Знал и то, что Николасу это будет, ой как не по душе, не миновать ссоры, скандала, а после очередной перепалки спасать после которой Ника будет именно Мэтью. Его сердце и без того болело из-за Николаса. — Он просил не говорить тебе, но… Я объясню тебе на пальцах, — облокотившись на локтях о стол он чуть-чуть поближе подвинулся к юноше. — У нас раньше скажем так был начальник, ну босс в простонародье. И в последнее время его всё пытались убрать, очень заносчиво, упорно и долго. Ему это не давало покоя поэтому он попросил Тома с этим разбирался, потому что он предполагал кто с этим может быть связан и знал, что Томас с этим разберётся лучше чем другие, правда пока Том с этим разбирался, это всё-таки случилось. — Его убили? — с ноткой волнения спросил юноша, который вдруг заволновался за Томаса. Николас всегда знал, что одна беда тянет за собой ещё девять, а потому он не хотел чтобы хоть одна из этих бед касалась Тома. — Ну, подорвали в машине. Очень неприятная смерть и следующим по старшинству, человек которому он завещал свой пост – это Том. Он был его правой рукой во всех делах, я лет пять назад слышал о том, что он был бы только рад всё оставить на него. И вот с недавних пор как раз в тот период когда между вами начались проблемы он занял этот пост. И наводит порядок в работе, строит подчинённых, он стал более напряжённым, злым и загруженным. Даже я никогда его таким не видел… — То есть, он долго обещал Томасу этот пост и тут он внезапно сгорает в собственной машине… — скручивая в руке салфетки в неровный шарик задумчиво протянул Ник и бросив его в уже пустую кружку из-под кофе заключил, — Да вряд ли Том церемонился бы с ним пять лет. — Боже, нет, что ты говоришь. Я уверен, что это не его рук дело, он был с ним в хороших отношениях, Томас никогда бы так не поступил, — неимоверно уверенно заявляет Мэтью, точно веривший в невиновность своего друга. — Я тоже так раньше думал, — отодвинув кружку от себя сухо сказал Николас и облокотившись на спинку дивана вновь вернулся к бесстрастному наблюдению медленно протекающей жизни за окном. — Вот поэтому я не хотел чтобы вы были вместе. Ты человек из другого мира, ты не понимаешь всего этого и даже с годами не поймёшь. Тебе больно видеть всё, что ты здесь видишь, а мы уже привыкшие, мы уже научились жить в этом мире, — объяснил Мэтт пока притихший Николас склонил голову чтобы достать деньги из кармана и расплатиться за кофе. — То есть ты хочешь сказать, что это я ненормальный, раз мне больно от того, что он издевался надо мной столько времени? – только и смог раздражённо выплюнуть Греймонд, искренне удивлённый словами Мэтью прежде чем шумно положить деньги на счёт принесённый официантом. — Нет! Я не говорю что ты больной, я говорю, что ты другой, это можно отнести и к нему, — немедленно исправился Хьюитт. Он ни в коем случае не хотел перевести вину за всё происходящее на Николаса. Он хотел только подчеркнуть то, насколько они разные, однако вот Ник уже привыкший к нескончаемым обвинениям в свою сторону вновь услышал именно их. Мэтью поспешил извиниться, он видел как Николас сдерживает желание рассказать и высказать Мэтью всё, что ему пришлось пережить. Он почувствовал непонимание со стороны друга от чего саднило в груди, ему казалось что Мэтт не до конца понимает всего ужаса происходящего с ним. Однако мужчине не требовались словесные доказательства произошедшего, он просто мог сложить два плюс два и осознать весь ужас, который тучей навис над головой юноши. Мэтью вздохнул и поправив волосы решил высказаться. — Того Томаса, которого ты знаешь не существует. Его не видит никто кроме тебя, Ник, потому что он такой галантный, учтивый, заботливый и нежный только с тобой… В его защиту я могу сказать только то, что в нашем мире люди намного хуже чем он. И многие обходятся с любимыми ими людьми намного более жестоко и несправедливо чем он с тобой. Прости… Но это правда. Всё относительно. Относительно твоего мира он жесток с тобой, относительно нашего он мягок и даже добр к тебе. У нас к человеку, который "принадлежит" относится как к вещи. Ничего из того, что я сказал не оправдывает то, что он творил… Но, я первый раз за столько лет вижу как он кого-то так сильно любит поэтому неосознанно оправдываю этого урода. Прости меня за это скотство, — со скрежетом в душе говорил Мэтью горькую правду с отборным терпением заботой и долей сожаления смотря на Ника. Томас был для Мэтта не чудо- человеком, он был ему как родной брат и не желать ему счастья он не мог. — Нет- нет это ты прости, что тебе приходится лезть во всё это, —встрепенулся юноша взволнованный тем как корил себя его дорогой друг. Николас чувствовал сильную вину перед Мэтью за то, что ему приходилось теперь разрывается между лучшим другом и ним. За то, что он только недавно обнимал и успокаивал Ника, бьющегося в немой истерике, за то, что утирал его слёзы, дарил слова поддержки и помогал встать на ноги. Одновременно с этим он испытывал страх, ведь даже если бы ушёл от Томаса, каким-то невиданным образом сбежал, то ему пришлось бы навсегда потерять Мэтью. Если Томаса он ненавидел и боялся уже постоянно, то к Мэтью испытывал сильную привязанность и любовь, ведь именно этот человек был рядом с ним, помогал и поддерживал даже в самые страшные ситуации из которых, казалось бы, выхода не найти. За последние несколько месяцев Мэтью стал тем, с кем Николас мог коротать досуг, тем с кем мог поделиться самыми болезненными и личными вещами, тем, кого он хотел видеть каждый день. Когда он начал отношениями с Томом, то утерял всех своих друзей, упустил всю прошлую жизнь. Но обрёл друга в лице Мэтью. Мэтью стал для него чем-то большим чем просто другом, Николас хотел уделять ему больше внимания, проводить с ним больше времени, больше разговаривать с ним, слышать его и слушать его. Он видел как трепетно Мэтт делал всё то же самое по отношению к нему. Как заботился и дорожил им. Он был невероятно дорог сердцу Николаса. Настолько сильно, что в последние недели юноша постоянно думал о нём. Словно только благодаря нему, его сердце продолжало биться. — У меня самого кончились оправдания. Я остаюсь с ним потому что так нужно, а не потому что хочу… — Николас, всё будет хорошо. Просто нужно немного времени, — неуверенно предложил Мэтью и заботливо накрыл руку Николаса своей ладонью. — Думаешь можно полюбить человека заново? Отчаянно и тихо пробормотал Николас и между ними повисла тишина. Мэтью было страшно отвечать ему, а сам Николас и не хотел слышать ответа, который они оба знали. — Я не хочу врать тебе, Ник. — Он недавно говорил о том, что я должен сходить с ним на какой- то формальный вечер или ужин. Я так и не понял куда и зачем, может ты знаешь, — ненавязчиво поинтересовался Николас, перевернувший свою руку дабы их пальцы невесомо переплелись, отвлёкая старшего от важности этого вопроса. — Этот… — запнулся мужчина ощутив шелковистые и мягкие пальцы юноши между своих, — Этот вечер создан для того чтобы утвердить его новый статус. Там будут все сливки криминального общества, знакомые, друзья, партнёры по бизнесу Джона, с которыми Томасу нужно наладить контакт. — Ты пойдёшь? — Разумеется. — Будь рядом со мной там, — не прерывая зрительный контакт ни на секунду отчаянно попросил Греймонд, — Пожалуйста… — Хорошо… Я постараюсь, Ник.***
Мистер Фьюч не стал много думать и решил, что может бескорыстно и благородно помочь Николасу избавиться от проблем, а точнее бежать от них. Учитель рассмотрел много способов вытурить Греймонда из Ноттингема, по обмену в колледж актёрского мастерства в Манчестере, Лондоне или даже Ливерпуле. Однако опоздал ведь обменная программа начиналась только следующей осенью. А действовать было необходимо в ближайшие месяцы, иначе его ученик мог бы не дожить до следующего учебного года… Мистер Фьюч был очень удивлён своим открытием о том, что Греймонд впутался в какие-то больные любовные отношения с мужчиной прилично старше себя самого. Однако когда он узнал об этом, то немедленно понял причину всех изменений Николаса. Он мгновенно осознал в каких отношениях его ученик, они были болезненными и потребительскими. Тот светловолосый статный мужчина имя которого учитель узнал в ту ночь, однозначно задавливал Николаса, и характером, и авторитетом и как тогда же убедился учитель, физической силой. Он видел как этот Том подавляет истинную натуру Греймонда, его характер, заставляет сомневаться, внушает, что он недостаточный во всём, а это очень сильно влияет на самооценку и само восприятие. Мистер Фьюч ни за какие коврижки не поверил бы, что тот инцидент был единственным. В ту ночь Николас выглядел таким отчаянным и напуганным, что учитель даже не сомневался – в этих отношениях он такой постоянно. Этьен знал суть подобных этим отношений, он много раз наблюдал за ним со стороны, и понимал, что для Греймонда они разрушительны, ведь в них он однозначно был жертвой. Его самый взбаломошный ученик, самый непоседливый, яркий, забавный, шебутной и живущий по принципу «лучше стыд и позор чем скука» испарился. Он старался притворяться таким в колледже, рядом с сокурсниками, при нём, при чужих людях. Но учитель невооружённым глазом видел то, как некогда открытый честный энтузиаст жаждущий жизни превращался в серого мышонка девиз, которого теперь был «Чем более я невидимый и подчинённый тем лучше для меня,» Это было неправильно. Николас не был самим собой. Он соответствовал тому образу, который в своей голове для него придумал тот мужчина, постоянно притворялся и придерживался его правил ради маленькой капли любви, которую возможно дарил ему тот человек. Иной причины почему Николас терпел такие отношения Фьюч не видел. И его необходимо было срочно спасать из них. К счастью, в тот вечер когда он раздумывал о том как может помочь Греймонду кроме как перевести его в колледж по обмену куда подальше. Ему позвонил старый друг, который работал уже много лет агентом по поиску театральных актёров любого плана, жанра и амплуа. Он сказал, что ищет актёров на главные роли в пьесу, а так же неигровых персонажей, по роману Кристиана Уолша. И стоило только услышать до ужаса знакомое имя он встрепенулся и радостно вспомнив о Кристиане немедленно договорившись о встрече. Этьен помнил его как высокого и крупного, добродушного мужчину правда виделся он с ним последний раз когда самому Кристиану было около шестидесяти и с тех пор прошло уже лет так пять. Этот человек в своё время был хорошо знаком с отцом Этьена, который в начале пятидесятых заведовал магазином по сдаче театральных декораций и костюмов в аренду. Отец Мистера Фьюча сотрудничал с огромным множеством различных театров, кабаре, бурлеск шоу и так далее. Пусть они и были знакомы с юношества Этьена по-настоящему общение не поддерживали никогда. Их связывала только работа ведь в своём преклонном возрасте Мистер Уолш опытным писателем по нескольким книгам, которого уже ставили комедийные и детективные пьесы. В каждом таком проекте участвовал сам Кристиан, он помогал на конкурсах подбирать актёров на роль персонажей его произведения и курировал постановки. Именно на этой почве они иногда виделись и общались, поскольку Мистер Фьюч не единожды предоставлял собственных учеников из колледжа на второстепенные главные или не играющие роли. Так же Этьен поддерживал выход каждой новой книги Мистера Уолша. Особенно сильно ему запомнилось книга выпущенная всего лишь десять лет назад, и тогда эта история потрясла всю консервативную Британию. И как раз таки её решили экранизировать в театре, в качестве пьесы. Книга написана Кристианом Уолшем рассказывала о непростой история дружбы двух мужчин. И лишь единицы уверенно знали о том, что эта история является в некотором роде автобиографической. Одним из таких близких друзей Кристиана был отец Мистера Фьюча, которому тот в доверительном жесте поведал истинную версию той истории. Оказалось, что всё это приключилось с Мистером Уолшем в начале пятидесятых годов, но естественно писать о себе автобиографический детективный роман с весьма скандальным и не нравоучительным содержанием Кристиан не хотел. Ему был важен свой статус, безопасное положение в обществе для его жены и детей, а поэтому он как истинный плут изменил все имена встречающиеся в своей книге. Совершенно все имена были видоизменены, имена друзей, членов семьи и даже самого Кристиана Уолша. Однако их истории, разговоры, характеры, жизненные пути, позиции, статусы и ошибки, всё это было сохранено кроме имён. Естественно невзирая на эту хилую конспирацию общественность подозревала, что эта история не вымысел и произошла она с Кристианом лично. Однако писатель каждый раз опровергал эти слухи и пресекал разговоры личного характера с журналистами. Эрнест Киллерман— это было единственным настоящим именем в той, книге, которую только спустя десять лет после выпуска решили экранизировать в стенах театра. Эрнест был настоящим, а не просто книжным героем. Пусть Этьен и видел его когда ещё сам был ребёнком, он прекрасно запомнил то, как выглядел Эрнест. И подумав о нём в мыслях мгновенно в памяти всплыла знакомая мордашка его ученика Николаса, который был подозрительно похож на того кого помнил он сам. Поэтому Фьюч был твёрдо уверен в том, что у Николаса есть все шансы… Обычно театральные кастинги проходили в том городе где будет ставится пьеса, но иногда кастинг директора ездили в соседние города для поиска актёров. И с пьесой, которую собирались ставить в Большом Лондонском театре была та же история, кастинг директора искали актёров по всему Соединённому Королевству. Фьючу очень повезло, что обстоятельства сложились таким образом и Мистер Уолш на тот момент оказался проездом вместе с коллегами в Ноттингеме. Поэтому буквально на следующий день учитель уже встретился с ними в перерыве от кастинга. Он сидел со старыми знакомыми за чашечкой чая и рассуждал с ними какой актер подходит на роль того или иного персонажа. Правда на этой встречи он не увидел Кристиана, но знакомые тут же успокоили его сказав, что он задерживается. Поэтому Фьючу пришлось слушать их абсурдное мнение и рассуждения. Мистера Фьюча поражало то, каких не подходящих под внешность Эрнеста актёров продвигали на его роль эти олухи. Всё это время перед его глазами стояла тощая невысокая фигура Николаса, который как две капли воды походил на Эрнеста. Уже давно ему казалось, что Греймонд выглядел так словно Фьюч знал его ранее, видел где то его лицо, узнавал его силуэт. И только спустя пару лет он вспомнил кого же юноша напоминал ему. Были незначительные отличия, такие как цвет волос, которые у Эрнеста отдавали больше в красный оттенок, а у Николаса в пшеничной рыжий. Да и глаза у его ученика были ярко-карие, а не бледно-голубые, шрама на лице у его ученика тоже не было. Но всё это легко решалось гримом. Ему казалось, что даже по росту Николас был похож на героя пьесы, правда, волосы Греймонду пришлось бы отрастить. Но какая-то связь, аристократическая стать в тандеме с изысканой внешностью и резкими чертами лица между ними однозначно была. Вдруг кто-то из знакомых спросил мнения Этьена касательно щуплого недоросля с оттопыренными ушами и по глупому низко посаженными глазами. И тогда мужчина без капли сожалению выдал им всё как есть. — Не хочу козырять перед вами своей удачливостью, но из нас всех я единственный, кто в реальности виделся с Эрнестом, — между делом упомянул Этьен и разведя руками уверенно, но ни капельки не напыщенно заявил, — И никто из тех, кого вы продвигаете на эту роль Кристиану не приглянется потому что в реальности Эрнесту было не больше двадцати пяти, а выглядел он вообще как юнец. И вы, зная это, хотите продвинуть на эту роль тех, кто выглядит на тридцать, а по паспорту им двадцать пять. — Опять протежируешь ему своих учеников ради высоких ставок, гад! — возмутился один из них. — Никто из ваших сосунков не переплюнет того кровопийца, которого я предложу Мистеру Уолшу на роль Эрнеста, — резко фыркнул он в его сторону горделиво задрав нос. — Ну и кого ты протежируешь на этот раз? Раздался низкий мужской голос за спиной и он положительно поприветствовав мужчину предложил ему выйти и покурить. Только вот их покурить затянулось на долгие полчаса. Этьен для начала не смог сдержать восторга от того насколько хорошо и свежо выглядел его старый друг. Он был одеться иголочки и гладко выбрит, а волосы на голове были уложены в приличном порядке. Редко когда можно было увидеть людей столь преклонного возраста но в столь отличной форме. Фьючу даже показалось, что старший имел более спортивное и рельефное тело чем он сам. Это было ударом по самооценке. Он не побоялся рассказать другу, что происходит с его учеником, но прежде клятвенно заверил, что Николас точь-в-точь выглядит как Эрнест когда -то. Мужчине не было никакого резона утаивать происходящее в жизни Николаса, ведь Мистер Уолш при личной встрече обязательно понял бы, что с ним не так. — Я думаю его проблема схожа с той, с которой столкнулся брат Эрнеста много лет назад. Я помню отрывки из его дневника, — выдыхая осевший в горле шершавыми макрицами дым от крепкой сигареты сказал Фьюч. И стоящий рядом мужчина серьёзно задумавшийся молча засмотрелся на улицу перед ним. Не поверивший в правдоподобность схожести его Эрнеста и ученика Фьюча Кристиан очевидно выдал. — Вот как… Так значит ты у нас в спасателя играешь. — Мне просто жалко мальчишку, он очень талантливый. Если вытащить его из этой каббалы то он будет работать в хвост и в гриву, даже сейчас на учёбе он старается сильнее некоторых, — оправдал Фьюч свою идею, которой таки зацепил старшего. — Этьен, если он действительно так похож на него как ты говоришь, возможно что-то выгорит. Но если он бездарность я не возьму его на эту роль, будь он идентичной копией Эрнеста, — добавив приличной официальности заявил Кристиан. Хотя в его голосе Мистер Фьюч услышал тоску по давно ушедшему другу. Мужчина изначально знал насколько этот человек был важен для Мистера Уолша и заговорив о нём он почувствовал, что Эрнест остался важен для него даже спустя несколько десятков лет. — Он тебя не разочарует… Но ты, к слову, не удивляйся если он откажет когда ты предложишь ему эту роль, его состояние сейчас оставляет желать лучшего. Он собственной тени боится, не говоря уже о каком-то незнакомце, зовущего его в Лондон, — подметил мужчина на всякий случай дабы Уолш не был слишком настойчив. — Я понимаю это. Но если он играет не так хорошо, как ты мне описываешь насколько бы ни было плачевно его состояние я не возьму его на главную роль. — Я бы на твоём месте сидел когда ты увидишь его, а то я такую тушу не поймаю, — отшутился Фьюч и Уолш из вежливости тихо усмехнулся. — Мы уезжаем в пятницу, поэтому до этого момента будь добр организуй мне с ним встречу. И если он подойдёт и закроем кастинг. — В четверг в пять вечера. Они как раз будут подчищать «Лоренцо» перед выступлением, заодно посмотришь как он играет. — Договорились, — затушив сигарету, Кристиан заключил договор рукопожатием, мужчины разошлись по разным сторонам…
