Помпеи

- Что, нервишки пора подлечить, доктор?

Колкость слетает с её губ ядовитым подтекстом и прилетает ему в спину из-за плеча, где как раз и оказывается Романова, когда он выходит из особняка. Царапает ржавыми гвоздями, цепляется точно за уже развороченное (отрицаемой ревностью) нутро, отравляя невидимые глазу раны. Гецати не говорит что-то назидательное или нравоучительное в ответ как обычно. В этот раз провидец вспыхивает - за мгновение до она видит в его глазах разгорающееся адское пламя. Не стоило лить чистый спирт в уже и так порядком перегретые угли. Через секунду её спина, прикрытая лишь тонкой белой блузкой, скроенной на викторианский манер, врезается лопатками в каменную кладку стены исторического здания в центре Москвы. Она зажмуривается, ожидая искры из глаз от удара затылком. Но чувствует лишь его неожиданно бережную ладонь-преграду. Ощутимо тянет дымом (и чьими-то подпалёнными нервами). Он может быть и хочет больно сделать ей в ответ (дать почувствовать хоть в половину то, что сжигает его изнутри), но не может. Даже в порыве неконтролируемого гнева, казалось бы, силой толкая её к стене, защищает от действительно сильного удара - собственная ладонь оказывается между её затылком и стеной без участия сознания, затуманенного вспышкой эмоций. Интуитивно. Пальцы путаются в чёрном шёлке волос (которые она сегодня распустила из тщательно уложенного пучка сразу после сигнала "стоп-снято"). Сжимают в кулак, заставляя поднять голову вверх. Без каблуков она ниже него на пол головы. А он хочет видеть её глаза.

Смотри что ты наделала.

Ебаное извержение.

Вторая рука обвивается обжигающим прикосновением по прохладной коже на хрупкой бледной шее. Пульс податливо бьется точно под сжимающейся ладонью. Достаточно, чтобы она почувствовала давление и угрозу, но недостаточно для окончательного прекращения поступления кислорода. Вот только Марьяна вовсе не напугана. И не сопротивляется совсем. Податливо мякнет в его руках. Послушно задирает вверх подбородок, прямо (и, неожиданно, без вызова и любого намека на борьбу) встречая его взгляд. Дышит не глубоко и почти ровно.

Делай со мной что хочешь.

И такая её податливость вдруг обезоруживает. Гецати замирает, поражённый своей неконтролируемой вспышкой почти чистой ярости, не в силах продолжить угрозу или отступить назад и извиниться. Что он только что сделал? На что был готов пойти и как далеко зашёл бы? Адский огонь тухнет уроненным в глубокий колодец факелом. В глазах напротив неё почти гаснет всякий свет, обращаясь тёмным тоннелем безысходности. И неподдельного испуга - он сам себя боится! Того, на что способен. Вся защита и сдержанность под её укусами в прах рассыпались. А под ними не человек - агрессивный зверь. Бесконтрольный. Так, наверно, он думает. Но она то знает - неправда это. Он всё тот же - одна его ладонь по-прежнему на её затылке (и её голова абсолютно цела!). Никакая вспышка гнева (и любая другая вечно подавляемая им эмоция) в нем это разрушить никогда не сможет. Кусай, не кусай. Марьяна медленно (словно напротив раненный испуганный зверь, а не сильный аланский мужчина) скользит рукой от его локтя выше к плечу. Шее. Поросшим короткой бородой подбородку и щеке. Гладит осторожно - всё в порядке, ты в безопасности. Вторая её рука мягко ложится поверх его кисти, по-прежнему сжимающей её горло. Гладит напряженные над её пульсом косточки фаланг.

- Прости.

Его голос ломается посреди единственного слова.

- Шш.

Она все еще осторожно поглаживает его лицо и, начинающую ослаблять хватку не её шее, ладонь. И смотрит. Смотрит. Смотрит ему пытливо в глаза. Молчаливо и так понимающе. Прикосновение к её шее меняется от удушающей хватки к обнимающей ласке. Её пульс все еще бьется ему в руку подобно откровению. Беззащитностью и доверием. Её глаза напротив - два серебрящихся обещанием покоя озера. Куда ему так хочется упасть, не думая о последствиях хотя бы раз. Она скользит кончиками пальцев, увитых бесконечным числом колец, от его ладони на её шее вверх по предплечью. Вторая рука по-прежнему мягкой лаской гуляет по небритой щеке. И, наконец, (ждать дальше бессмысленно - займет целую вечность, у Гецати похоже абсолютный ступор из-за шока и нерешительности) едва ощутимо тянет его к себе. Ну, же! И он, словно в бреду, следует неслышному зову. Его губы на её губах лихорадочно горячие. Жгут осторожным поцелуем. Вырывают из груди судорожный (боже, как хорошо) стон. Гецати изо все сил сдерживает вновь разгорающийся (уже по другой, или по той же, Марьяна, причине?) пожар в грудной клетке. Но Романова готова сгореть. Льнет в ответ к нему всем телом.

Не вздумай меня отпускать!

И, наконец, в этом переулке на Новой Басманной провидец исчерпывает все резервы самоконтроля. Взрывается. Беспорядочно гладит податливое тело Романовой - шею, лопатки, поясницу. Прижимает её еще ближе к себе, чувствуя как под кожей разливается кипящая лава. И пусть сгорит весь мир вокруг. Сегодня Гецати плевать.