what about me?

— Крис, я… — Я даже слушать, блять, тебя не хочу! Боян, ты понимаешь, каково мне было?! — Крис кипел. Ещё бы. Несколько дней подряд он читал в прессе о том, как романтично и любвеобильно его парень проводил время в Хельсинки. Фотографии, где Цветичанин так тепло обнимает Пёухёнена, видео, где они в не самых приличных позах выступают на сцене или в гримерке надувают эту отвратительно пошлого вида розовую птицу — не сосчитать, сколько тарелок и стаканов было разбито в кухне Бояна, пока Крис был там. В стенах своей квартиры он находиться не хотел — слишком тосковал эти несколько дней, и казалось, что если Гуштин будет находиться в квартире своего возлюбленного — так будет легче. Только нихрена это было не легче. Каждый новый анонс, каждая очередная сторис выводили его на эмоции. Пиво, что Крис взял на пару вечером, быстро сменилось бутылкой виски. А когда даже алкоголь не мог угомонить его беспокойную душу, в ход пошла посуда. Конечно, за пару часов до того, как Боян приземлился в Любляне, Крис всё убрал. Четыре и десять. Четыре бокала и десять тарелок было разбито — Цветичанин это заметил, но ни слова не сказал. Понимал. Понимал, что видеть такое и спокойно переживать это у Гуштина не получилось бы — прекрасно знал, как он может вспылить. — Крис, прошу тебя, выслушай… — пытался объясниться, виновато опустив глаза. — О чём? Что ты хочешь мне сказать? Что всё это — твоя дружба? Что я должен был улыбаться, видя эти блядские фотографии, где бухой Йере сидит на не менее бухом тебе? Да у тебя лицо было, как будто ты прямо на этой сцене ему дашь! От этих слов Цветичанина передернуло. По коже бежали блядские мурашки, а ебучий демон на плече шептал о том, о чём Боян так и не вспомнил. О ночи после концерта. Он действительно не помнил, а уточнять у Пёухёнена он так и не решился. Да и что бы он спросил? Йере, а мы случайно не переспали этой ночью? Почему я помню твои пальцы в своих волосах? — Крис, прошу тебя, не было ничего! — выкрикнул Цветичанин, хватая Гуштина за плечи. — Я тебя люблю, слышишь? Да, я перегнул, был пьян, толпа визжала, и я просто вёл себя слишком открыто. Но я не делал ничего, что могло бы обидеть тебя! Крис тяжело вздохнул. Он искренне хотел поверить в услышанное, и в то, что Боян не сделал ничего такого, что могло бы перечеркнуть их историю. Боян и сам надеялся и пытался в это верить. — Я скучал, — тихо сказал Крис, заглядывая в карие глаза. — Чертовски скучал. Осторожно, будто спрашивая разрешения, Цветичанин прикоснулся подушечками пальцев к небритой щеке Гуштина. — Не люблю, когда ты зарастаешь, — улыбнулся Боян, поглаживая кожу. — Я тоже скучал. — Если я скажу, что больше не хочу пускать тебя в Финляндию одного, я расстрою тебя? — спросил Гуштин, откликаясь на прикосновения. — Если так, то в следующий раз ты поедешь со мной, — улыбнулся тот, приближаясь к слегка надутым губам. Чувствовать сладкий вкус губ любимого человека — поистине одно из высших наслаждений. В объятиях Криса Боян чувствовал себя спокойно — все плохие мысли улетучивались, стоило только почувствовать тепло рук на своей шее или талии. — Где бы мы ни были, с тобой я везде дома, — как-то проронил Гуштин во время одной из поездок. И каким бы безумным не был Боян, сколько бы ярких событий не было вокруг него: порой ему действительно казалось, что его жизнь точь-в-точь как их музыка — весёлая, блистающая, немного сумасшедшая, искренняя и наполнена множеством улыбок и блеска. Он жил эту жизнь так, как умел, старался быть позитивным во всем. И дружил он таким же образом — поддерживал, доводил до смеха, развлекал и был тем самым танцполом, ведь только стоило заиграть музыке, как Цветичанин поддавался ритму и начинал двигаться. Но всё изменилось, когда в окружении появился финн. Не менее безумный, чем он сам, не менее открытый и искренний, не менее эмоциональный. Когда Боян находился рядом с Йере — ему было комфортно. Казалось, что они действительно соулмейты, особенно, когда им в голову приходили одни и те же мысли. Когда это чёртово безумие было одно на двоих. Конечно, с Крисом он так не мог: тот, в свою очередь, тоже любил повеселиться, посмеяться и потанцевать, но в нём не было того безумия, что было в Цветичанине. А Пёухёнен же… — Почему я не могу просто взять и не думать о нём? — вертелось в голове Бояна. Действительно. Кому будет хорошо, когда в моменты близости с любимым человеком ты с какого-то черта вспоминаешь о другом?

***

— Мне нужно отвлечься. — через пару дней постоянных мыслей подумал Цветичанин. Автострада, взятый напрокат Opel, жаркая ночь и ветер — лучшие составляющие для того, чтобы хорошо обдумать всю свою жизнь. Не забыть отключить телефон и ехать туда, куда подскажет сердце — Боян уже догадывается, куда приведёт его дорога. Озеро Блед, что севернее Любляны. Озеро, куда однажды привёз его Крис, чтобы признаться в своих чувствах. Озеро, которое стало особенным, независимо от того, что это место связано с Крисом. Подъехав с удобной стороны, Цветичанин заглушил автомобиль и спустился к воде: на противоположном берегу играла музыка, что-то из хитов девяностых годов. Вода была спокойна и чиста — если бы было светло, то точно можно было бы разглядеть дно. Но была ночь, а дна достиг лишь сам Боян, как он считал. — Рассуждай здраво, идиот! — разум взывал, сильно сдавливая виски. Да, здраво. В отношениях уже несколько лет, и всё было стабильно и круто до того момента, пока в жизни не появился финн. К нему тянуло. Не сказать, что влюблён, но и дружбы это точно сильнее. На подсознательном уровне хотелось касаться, хотелось узнавать его ближе — точно самого себя. Неизведанный пазл, книга на иностранном языке, головоломка похуже кубика-рубика, которые Цветичанин никогда не умел собирать. Но Крис... От одной мысли о нём внутри всё ещё горело. Всё ещё разливалось теплом под кожей. Это то, что он точно знал. Гуштин, вкус губ которого мог свести с ума, а прикосновения отдавались разрядами тока по всему телу. Его улыбка, его взгляд, глаза, губы, нос, кончики пальцев на руках — всё было идеально. Для Бояна. И стоило лишь мысли закрасться о том, что он никогда не сможет прикоснуться к нему, что никогда не вдохнёт запах его тела, как Цветичанин отдёрнулся, точно от страшного сна. И как совладать с самим собой, когда внутри — чёртово колесо? Если бы он только знал, что Евровидение может так надломить его сущность, его разум — он никогда бы не подал заявку на этот чёртов отбор. Окурок тушится об землю и летит в сторону заброшенной урны. — Чёртово Евровидение.

***

— Чёртово Евровидение! Стакан лопается прямо в сжатой руке, осколками впиваясь в ладонь и рассыпаясь повсюду. Пёухёнен не чувствует боли — подумаешь, мелкие царапины. Медленно побрёл в ванную, где промоет рану и замотает её попавшимся под руку полотенцем. Устал. Чертовски устал, и чувствовал себя потерянным — Цветичанин уехал несколько дней назад, а воспоминания до сих пор горят огнём. Он помнил всё, прокручивал каждое мгновение, вспоминал, что случилось... И что не случилось. Он помнил, как после второго концерта зашёл в гримёрку. Воздух был пропитан запахом алкоголя, пóтом нескольких мужчин и дымом сигарет.

***

Боян изрядно пьян. Опираясь на стену, он без остановки глотает коскенкорву прямо из горла, напевая какие-то песни. — Боян, хватит, — улыбнувшись, хлопает ему по плечу Пёухёнен, пытаясь забрать бутылку. — Отъебись, — только и пролепетал словенец, отталкивая от себя парня и вновь прикладываясь к бутылке. Йере опешил — что-что, но точно не это он ожидал услышать от человека, от тембра голоса которого внутри заворачивается ебучий морской узел. — Ты меня послал? — удивляется он, ладонями слегка отталкивая Цветичанина к стене. — Тебя. Отъебись, я что, не ясно сказал? — повторяет тот. Мокрые пряди спадают на лицо, взгляд плывёт, а ноги почти не держат. — Пошли, — Пёухёнен, сжимая один кулак от обиды, а вторым хватая за запястье словенца, тащит его в сторону уборной. — Тебе нужно прийти в себя. Боян и не сопротивляется. Послушно идёт за ним, по пути роняя бутылку и разливая остатки содержимого. Дверь уборной захлопывается раньше, чем Цветичанин находит, обо что опереться. — Ты что творишь? — спрашивает Йере, подойдя ближе. Он даже и не знает, какие вопросы задавать. Во-первых, он нихрена не знает, как объяснится на этом чёртовом английском, во-вторых... Во-вторых, до боли в груди и стука в висках обидно, когда человек, которому ты, не менее пьяный, признался в любви — пусть он и ничего не понял, — посылает тебя и просит отъебаться. — Мудак, я же... Я же для тебя это всё! За что ты так со мной? — На этот вопрос он так хотел ответа. — Не любишь, падла, так хотя бы отнесись ко мне с уважением. — А что? Неприятно, когда эмоции на тебя вываливают? — выплёвывает Цветичанин. — А мне, по-твоему, как? — Что? — Пёухёнен не понимает, его лицо удивлённое. Лишь спустя мгновение он начинает догадываться, когда слышит в сумбурной речи словенца финские фразы. — Я люблю тебя. Я ненавижу себя. Прости меня, — на финском говорит Боян, и далее продолжает уже на английском. — Я учил некоторые фразы на финском. Чтобы тебя удивить... Голову кружит от осознания того, что он всё знает. — Прости, я... — Что ты? Что — ты? — агрессирует Цветичанин, еле держа себя в руках. — Думаешь, так просто? Вывалил на меня, а теперь что? И Йере не знает, что делать. Виноватыми — точно как у котёнка — глазами он смотрит в налитый кровью взгляд напротив. Сердце стучит как бешенное, точно как мотор. — Оставь, — машет рукой тот, не дождавшись ответа. — Тебе намного проще, чем мне... — Мне? Проще? — фыркает Пёухёнен. — Ты с Крисом. А я влюблён. Это совсем не просто. Это не так, как ты думаешь. — Да, не спорю, и в этом есть разница, и мне жаль, что ты не понимаешь... — Что не понимаю? — перебивает Йере, хватаясь руками за голову. — Почему мне проще? Боян жалко усмехается. — Потому что тебе не приходится делать выбор между стабильностью и собственным безумием. Пёухёнен сначала не понимает, и лишь несколько мгновений осознаёт суть сказанного. — Он не может сделать выбор. Крис — стабильность. Я — безумие, — думает про себя финн, отворачиваясь к зеркалу в уборной в попытках не смотреть на Бояна. Где-то внутри неприятно саднит. Хочется вылезти из собственной шкуры, оказаться кем-то другим, не чувствовать всего того, что есть сейчас. Цветичанин подходит к Пёухёнену со спины и упирается лбом в его затылок. Тот же чувствует горячее дыхание на своей шее, от чего крепко зажмуривается. — Ты с ума меня сводишь, блять, — говорит словенец, щекоча кожу Йере собственными выдохами. — Я с тобой настоящий. Такой, как есть. С тобой я могу не сдерживать своё сумасшествие и делать всё, что захочется. Йере осторожно, точно боясь спугнуть, разворачивается и оказывается непростительно близко к губам Цветичанина. — Но я... — он не может подобрать слов. Возможно, если бы он мог выразиться на финском, он бы сказал что-то, но английский не так сильно подвластен ему. Мысли в голове устраивают войну. От того, как сильно его тянет прямо сейчас прикоснуться к этим алым губам, к тому, что этого делать нельзя. Однако чёртова химия оказывается сильнее. — Боян, я... — Заткнись, — шепчет Цветичанин, кладя руку на шею Пёухёнена и припадая к его губам. Поцелуй, которого ждал Йере так долго, оказывается до жути сладким. Мягкие губы, горячий язык с привкусом коскенкорвы, его тонкие пальцы на затылке — как же хотелось остановить время именно сейчас. Они рядом, их губы сплетены. Каждый из них чувствует прилив тепла где-то внизу живота, и это добавляет огня. Поцелуй становится глубже, интенсивнее — Йере подскакивает и садится на раковину так, что Боян встаёт между его ног. Голову кружит — Цветичанин поднимает подбородок, и тем временем Йере опускается к шее, целуя и кусая её. — Твои усы сильно колются, — простанывает он, улыбаясь. Но вселенная знает, что это не должно произойти. Прямо за дверью слышится шум — кто-то гремит бутылками, и, в конце концов, одна из них врезается прямо в дверной косяк и с грохотом рассыпается мелкими осколками на пол. Испугавшись, Боян резко отстраняется и трёт лицо руками. — Я не могу, — он откидывается на стенку и сползает по ней вниз. — Я заебался, господи... — Боян... — спускаясь с раковины говорит Йере. — Я не знаю, что мне делать. Я не знаю. — Я знаю. Ком в горле точно пытается препятствовать тому, что он хочет сказать. В виски неприятно бьёт, а алкоголь в теле уже начинает напоминать о себе сухостью во рту и надвигающейся тошнотой. — Мы просто пьяны, ничего нет, — бормочет Пёухёнен. — Ты вернёшься к Крису. Вы любите друг друга. — А ты? — А я останусь тут. Я не могу заставить вас расстаться, — грёбанный английский поддаётся всё меньше. — Мне так жаль, — бормочет Боян, прикрывая глаза. Он стремительно засыпает прямо на полу уборной. Йере заботливо поднимает его и тащит в гримёрку, где не очень аккуратно роняет его на диван. Но Цветичанин даже не замечает. Он даже не вспомнит этого на утро.