Ножи и нежности

— Да иди ты нахуй. — Совсем оборзел уже, пидрила? Ромка опасно оскалился, угрожающе надвигаясь, пряча руку в карман куртки. Антон сделал шаг назад. — Я тебя заставлю по-другому запеть. Убежишь к мамке, в юбку ныть. Это если выживешь, — голос у Ромки обманчиво спокойный, ровный. Он весь — опасность, концентрированный яд, остро заточенное лезвие — того и гляди, вспорет живот, оставив истекать кровью. Антон его туманных угроз, как и старого ножа, вопреки всем словам никогда не вступающего в действие, давно уже не боялся. Это стало чем-то вроде рутины. Тычок, перепалка, новый повод — и вот они снова один на один, как выражается местная гопота, «раз на раз». Ромка без своих прихвостней, Антон без… как обычно, в общем. Он уже знал, чем это всё закончится. Синяки, побои, разочарованный мамин взгляд. Она уже года два как поставила на сына клеймо поддавшегося влиянию бандита, даже не рассматривая возможность того, что его могут попросту избивать. Хотя сначала она так и думала, конечно, вот только, уже спустя пару вызовов в школу и бесед с очевидцами, убедилась, что сын действительно нередко виноват тоже. Сам начинает. Антон и не отрицал. Потому что так и было, потому что часто он и сам не замечал, как добровольно нарывался, то нарочно-показательно крутясь возле Полины, то первым кидаясь оскорблениями в чужой адрес. Хотелось задеть, обидеть, заставить чувствовать то, что чувствуешь сам. Чтоб оппонент сполна ощущал твою боль, чтоб видел, с какой силой ты его ненавидишь. Ромка этого заслуживал. Кто-то должен был показывать зарвавшемуся придурку его место. Должен был хоть как-то защищать слабых, младшеклассников, «неугодных» и в целом всех, неспособных за себя постоять. Антон, правда, не замечал важную деталь. На него уже давным-давно многие смотрели далеко не с благоговением перед заступником. Нет, он скорее стал кем-то, сродни слетевшему с катушек громоотводу, по собственной инициативе, с готовностью принимающим на себя все шишки Пятифанова. На него косились, часто показывали пальцем. Шушукались за спиной. Он не замечал всего этого, или же просто не хотел замечать. Слухи, что ходили вокруг них с Ромкой, порой переходили все грани абсурдности. Его единственным другом в этом аду была Полина, оказавшаяся, как назло, главным любовным интересом Пятифанова. Этот индюк преследовал Антона буквально везде, не давая спокойно жить, и порой Петрову казалось, что он начинает сходить с ума. А как еще объяснить то, что у него просыпалось желание самому поддеть, спровоцировать конфликт? Неужели он был мазохистом? Этот вопрос он не единожды задавал Морозовой, когда после очередной стычки чувствовал себя так, будто запутался окончательно. Подруга лишь тяжело вздыхала в ответ, и взгляд ее становился подозрительно задумчивым. Иногда Антону казалось, что Полина догадывалась, что происходит. Но почему-то предпочитала об этом молчать. Остановиться он не мог тоже. Словно уже разогнался, мча на полной скорости, и пути назад не было; разве что резко затормозить. Это — точно не вариант. Потому что может иметь последствия, потому что после резкого торможения всё нередко заканчивается страшными травмами. — Блять, как же ты меня уже достал, Петров, — рычал Ромка на выдохе. Хотелось понять, что творится в этой черепной коробке. О чем вообще может думать полный идиот, решивший, что ему все можно? Антон не знал. Узнать хотелось. Ромка нередко говорил, что Петров ему осточертел — и все равно приходил на каждую стрелку. Он был клубком, сотканным из противоречий, и это по-настоящему бесило, заставляя засыпать и просыпаться с мыслями о ненавистном. Антону начинало казаться, что он думал об их стычках — о Ромке — чересчур много. — Я бы тебя точно убил, — пытался отдышаться, одновременно утирая кровь с носа, Пятифанов. Он нависал над ним, повалив на землю, и в любой момент мог нанести еще один удар сверху, воспользовавшись выигрышной позицией. Его следующие слова ударили под дых сильнее, чем это. — Да только скучно станет, наверное. Без морды твоей очкастой жить. Антону показалось, будто из груди выбили весь воздух. Ромка ошарашил его парой предложений, впервые за долгое время задев словами. Только вот они не ощущались, как оскорбление. Антон подумал, что окончательно поехал кукушкой, раз подобное для него начинает смахивать на комплимент. Он попробовал вырваться, но как раз в этот момент Ромка опасно наклонился, приблизившись к его лицу. Его взгляд был всё тем же — презрительным, до пределов раздраженным. — Нет, без тебя точно совсем хреново станет в этой залупе. Антон застыл, напряженно выдерживая чужое пристальное внимание. Вся эта ситуация казалась неправильной, странной. Необъяснимой. Жар медленно приливал к щекам, сердце, с какой-то стати, участило темп. Захотелось провалиться под землю. Чего Ромка этим добивался? Это не было похоже на обычные издевки, которыми тот плевался после выигрыша, ни на единый грамм. Может, он просто понял что-то, чего не понимал Антон? О чем думали все в школе. О чем умалчивала Полина. Бяша, давно смирившийся с повернутостью лучшего друга на белобрысом очкарике. Их повернутостью друг на друге. Это было нездорово, неправильно. И они ненавидели друг друга искренне, но никогда не наносили слишком серьезных увечий. Они танцевали рядом с огнем, протягивая к нему руки, наслаждаясь жаром, но недостаточно, чтобы обжечься. И им обоим это, по какой-то причине, нравилось. Петров нервно облизнул потрескавшиеся губы, и Ромка проследил цепким взглядом это движение. А потом он словно смахнул с себя наваждение, разом поменявшись в лице. И тут же рывком слез с него, поднимаясь, отряхивая одежду. — На сегодня порешали. Бывай. Антон провёл на снегу ещё целую вечность, пытаясь унять бешеный стук крови в ушах. Ромкин нож-бабочка, по неосторожности выпавший из кармана хозяина во время драки, так и остался лежать возле него.