Ножи и нежности

Полина улыбается, и все проблемы внезапно перестают казаться значимыми. Она смеётся переливами колокольчика, заливисто, красиво. Хочется рисовать, слушать бесконечно, записав на пленку и перематывая раз за разом. От неё пахнет нежностью, ежевикой и бесконечным свежим летом. С ней уютно, правильно, легко; и, кажется, он ей тоже нравится. Рома собирается убить его. Уже абсолютно ни для кого не секрет, как сильно и безрассудно Пятифанов влюблен в первую скрипку школы. Катя Смирнова трещит об этом на каждом углу, считая своим долгом поделиться со всеми, какой Ромка неудачник. Проиграть Петрову. Вот так посмешище. На его месте Антон, вероятно, тоже не чувствовал бы ничего положительного: можно было только догадываться, насколько Роме унизительно и обидно. Иногда его даже становилось по-настоящему жаль. Впрочем, стоило лишь взглянуть под другим углом, увидев вместо несчастно влюбленного парня — психа, готового на все ради устранения помехи, жалость тут же притуплялась, уступая место упрямству и даже, в какой-то мере, злорадству. Гляди, она выбрала меня. Ромка его всем своим существом ненавидит, и это целиком взаимно. И разнообразные подлянки с угрозами расправы, то и дело сыплющиеся Антону на голову, от общения с Полиной не останавливают, не способны запугать. Морозова для него — глоток воздуха, муза, единственное спасение от затяжной хандры, овладевающей всеми в этом богом забытом поселке, и ничего не способно заставить его думать по-другому. Пока однажды Рома не приносит Антону подснежники.

***

— Там мальчик какой-то… Сказал, поговорить с тобой пришел. У тебя проблемы? — спрашивает мама обеспокоенно-настороженно. Антон вздыхает, понимая, что никуда не хочет идти. Интерес все же просыпается, любопытно узнать, чего именно Ромке надо, но он так устал за этот день, а на улице, где зима решила, что ещё слишком рано для весеннего тепла, наверняка холодно и противно. Да и когда он вообще с этим отмороженным желал беседовать? — Можешь сказать ему, что меня нет дома? — с робкой надеждой просит подросток. Мамин взгляд в ответ на это тяжелеет, наливается сталью. — Он итак на холоде уже чуть ли не час стоит, если не больше, я его чудом в окно заметила. Проблемы всё-таки, значит, да? Чего такому бандюгану надо от тебя, Антон? Поняв, что это бесполезно, Петров тяжело вздыхает и встаёт с кровати, проходя мимо негодующей матери, игнорируя её вопросы. Потом разберётся. Улица встречает его холодом настолько кусачим, что тело мгновенно коченеет. — Чего тебе? Антон агрессию в голосе даже не пытается маскировать — а какой смысл? — и грубо чеканит фразу, недружелюбно хмурится, кутаясь в наброшенную наспех куртку. На Ромку он даже не смотрит. Вместо этого его вниманием тут же завладевает бьющее все рекорды по абсурдности зрелище: букет. Помятый букет подснежников, зажатый в чужих покрасневших от мороза пальцах. — Передай ей. — выплевывает Ромка, суя подснежники едва ли не под самый нос. Петров ничего не понимает. Нет, очевидно, что Пятифанов имеет ввиду Полину. Но зачем, для чего, с какой стати он должен это делать? Задаваясь вопросами, он впервые за долгое время поднимает на своего врага — совсем немного, на толику — заинтересованный взгляд. Ромкин вид обжигает. И не в очередном из осточертевших уже смыслов, а по-другому — вместо привычного раздражения жалость вдруг топит легкие. Потому что тот избегает чужого взгляда, натягивает со злостью рукава куртки на продрогшие пальцы. Злится на себя, кусая и без того уже в кровь искусанные губы, бессильно хмурится, наверняка зная, как жалко выглядит. Создается впечатление, что вот-вот — и он расплачется. А потом замерзнет еще больше, заживо превратившись в безжизненную ледяную скульптуру. Это полнейший идиотизм. Чересчур дикий контраст с привычным колким Ромкой, с готовностью поджидающим момент, когда бы засадить нож в чужую печень. Это неправильно, неверно и глупо, но Антон понимает: работает. Потому что Пятифанов одним лишь своим видом умудряется добиться, чего хотел. — Ладно, я передам. Он принимает букет из чужих рук, все еще изучая. И хотя причина, почему Ромка просит сделать это именно его, вполне ясна, всё равно спрашивает: — Это потому, что от тебя она не взяла, да? Пятифановы глаза агрессивные, больные, отчего-то покрасневшие. Его голос звучит хрипло, еле слышно, будто он прилагает неимоверные усилия, чтобы заговорить. — Вот это ты капитан Очевидность, ебанешься. — Но зачем? — не удерживается от второго вопроса Антон. Ему уже конкретно холодно и хочется поскорее закрыть дверь, сбежав в спасительное тепло, но что-то всё же останавливает, не дает уйти. Рома сжимает челюсти так сильно, что Петров слышит скрип зубов. Он выглядит так, будто готов вот-вот чихнуть. Или закашлять. Поняв, что отвечать ему не собираются, Антон скучающе вздыхает и, как по команде, теряет весь интерес. Всё равно у придурка нет шансов. Может, именно эти мысли сподвигают на следующие слова. Он не успевает задуматься над ними, удержать за зубами: — Ей, кстати, не нравятся подснежники. Мог бы и другие цветы подыскать. Глаза Пятифанова в ответ на это расширяются в шоке таком явном, будто он только что увидел медведя с тремя головами. Он слабо отступает на шаг, глядя на Антона, как впервые. — Брешешь. — доносится до ушей сиплое, но на удивление чистое. В следующий момент — Антон успевает только моргнуть — Рома уже заходится перед ним в ужасающем приступе. Высокий силуэт сгибает пополам, опускает на землю кашель настолько страшный и хриплый, что по звукам кажется, словно он вот-вот выплюнет на землю собственные внутренности. Антон замирает в шоке, но быстро приходит в себя, наспех надевает на ноги обувь и выбегает к однокласснику, опускаясь рядом на корточки. — Господи, что… — начинает он, но мгновенно затыкается, когда видит на снегу кровь. Много крови. А среди нее — окровавленные лепестки. — Что у вас тут происходит?! — в ужасе окликает с порога мама, и Антон слабо поднимается на ноги, силясь что-то сказать — не выходит. Он в таком шоке, что способен лишь наблюдать. Мама поднимает все еще кашляющего Рому, что-то приговаривая себе под нос; помогает ему зайти в дом, поддерживая за плечо. Антон остается стоять на улице, глядя на зловещие лепестки на снегу. Переводит взгляд на букет в своей руке, затем туда же снова: убеждается, что зрение его не подводит. Все цветы на месте, а Пятифанов вряд ли такой идиот, чтобы нарочно их глотать. Кусочки пазла медленно встают по местам с оглушительным треском, холодя кровь. У Ромы ханахаки. Возможно… от Полины всё-таки придется отказаться. Антон хмурится, крепче сжимая в пальцах холодные стебли. Мысли кое-как тянутся в голове, напоминая вязкий кисель. Но она ведь и правда терпеть не может подснежники.