Ножи и нежности

Сраный ботан. Как же Ромка его ненавидит. Это всё он виноват! Не пиздани этот выёбистый тогда лишнего, его бы сейчас не скручивало пополам над раковиной чужого дома. Так тупо спалиться надо уметь. И ведь причина только в том, что он перенервничал после слов Петрова. А так ситуация была полностью под его контролем, он тысячу раз уже сдерживал приступы в школе, перед пацанами, дома перед мамой, и всё было нормально. Нет же, надо этому Петрову всю малину изгадить! Как обычно. Ромка ненавидел его так сильно, что сводило скулы, чесались побитые костяшки. И, будь его воля, он бы избивал очкарика хоть каждый божий день по нескольку раз — да только рядом с тем, будто наработав какое-то невъебическое предчувствие, в нужный момент всякий раз оказывалась Полька. Он бесил, находясь рядом с Полиной, ещё больше. Бесил и без нее, сидя за партой в нескольких метрах с отвратительно спокойным ебалом. Бесил, когда в ответ на тычки и угрозы смотрел так, будто видит перед собой надоедливого, мерзкого навозного жука. Просто бесил. Одним своим существованием. Сейчас Петров стоит в нескольких шагах, в дверном проёме, наблюдая за ним, отхаркивающим сраные цветы в его же сраном доме. Жалкое зрелище. По Ромкиной гордости так не способен был ударить даже отказ Полины на просьбу принять те подснежники. На самом деле, Ромка давным-давно уже перестал понимать, что за херня с ним творится. Он знал, что ханахаки эта — от невзаимной любви. Знал, что, скорее всего, помрет в любом случае — у его семьи не водилось таких денег, требовавшихся, чтоб покрыть операцию — да и похуй, в общем-то, можно подумать, он так дорожил своей жизнью. Нет, не понимал он другого: с какой стати рядом с Морозовой даже не холодно, не жарко, а болезнь все равно решила добраться именно до него. Он любил ее в младшей школе. Тогда это казалось настоящим, искренним — противно дрожащие конечности и голос, бешеное сердцебиение, волнение, появляющееся с нихуя. Сейчас, когда ему удавалось урвать её внимание, ничего из этого не было. Ни волнения, ни спокойствия — вообще ничего. На нее за последние годы и вовсе будто стало плевать, но он все равно, из природного упрямства, продолжал «бороться», показательно доставая Петрова, возомнившего себя ее женишком. Доигрался. Однажды утром, проснувшись, он увидел на подушке белый бутон. Сначала, разумеется, подумал о чём угодно, но не об этой идиотской болезни — о том, что сам принес его сюда и забыл, или что мама зачем-то притащила. А потом случился первый приступ, и он выкашлял еще пару уродливых лепестков уже в ванной. Тогда сомнений не осталось, и Ромка готов был хохотать над приколами судьбы. Серьезно? Из всех-то людей? Он? Пятифанов вообще не считал себя способным на чистую, огромную по силе любовь, необходимую для появления этих цветов. Его имя и это понятие вместе даже звучали-то дико, будто кто-то с невъебенски тупым чувством юмора решил попробовать пошутить. Ханахаки. Он даже выговорить эту бурду не может с первого раза. И от нее же сдохнет. Ромка не был тупым и не лелеял надежд. Чтоб Полька вдруг взяла и влюбилась в него, когда уже битый год была втюрена в Петрова? Дудки. Так бывало, разве что, в детских сказках. Петров его своим высером про нелюбовь Морозовой к подснежникам чуть на тот свет не отправил. Как это, блять, не любит? Оставался только вариант, что очкарик захотел поглумиться над ним, унизить. Ну получилось у него, че. Ромка ядовито фыркает. Кашель уже почти стих, и он просто пялится на собственную кровь, смывающуюся вниз по сливу, облокотившись руками на раковину. Петров всё ещё стоит под боком. — Отпустило? — непривычно мягко интересуется тот. Конечно, придурок жалеет его. Ромке даром не сдалась его жалость. А может, и вовсе, издевается — очень на то похоже. Хочется ответить чем-то колким и защититься, начать привычно плеваться ядом, но как раз в этот момент заходит мать Петрова, и он затыкается. — Лучше? — спрашивает она, хмуря брови почти обеспокоенно. Подходит и берет за плечо, сканируя взглядом причиненный раковине ущерб. На ее лбу появляется обеспокоенно-задумчивая складка, — Я надеюсь, ты знаешь, что с тобой происходит. Как и твои родители. Пятифанов сжимает зубы, но через силу кивает. Вот только звонков матери ему не хватало. Она не должна знать. — Я могу позвонить им, чтобы тебя забрали. — Не надо, спасибо. — хрипит он себе под нос, выпрямляясь. — Я сам дойду, все нормально. — Учитывая то, что только что произошло, я не могу тебя одного отпустить, да еще по такой темноте и холоду. — женщина ведет взглядом по его лицу и вдруг оборачивается. Внутри все замирает. — Ты ведь одноклассник Антона, да? — ну здрасьте, приехали. — Можешь у нас переночевать, у Антона вон в комнате. Матрас есть, он постелит. Я предупрежу твоих родителей. Роме хочется обреченно застонать. Его теперь вряд ли отпустят, он это уже понял. Слишком уж мать Петрова дотошная, пусть и в неожиданно хорошем смысле. А сам Петров… Да, Ромка опозорился перед ним, а если согласится переночевать, то еще хуже сделает — но не похуй ли? Либо возвращаться на этот собачий холод, словить где-нибудь по пути приступ и сдохнуть в сугробе, либо сдохнуть чуть позже, чисто из-за ебучих цветов. Выбирай, как говорится. А матери его на самом-то деле плевать, она уже привыкла, что он частенько ночует не дома. Что будет от очередного раза? Возвращаться сейчас нет никакого желания и сил, а отказываться от такой щедрости странно. Да, Петров наверняка будет капать на мозг, но с этим он справится: в конце концов, всегда можно просто проигнорить. О том, что сама мысль о ночевке в одной комнате с Антоном не кажется дикой или отталкивающей, Ромка старается не думать. Напрягает, конечно, что первыми людьми, узнавшими о его болезни, стали именно они. Но с другой стороны, насрать. Петров теперь из жалости может даже сделать то, ради чего Ромка в принципе притащился сегодня по холоду: передать всё Полинке. Сам он ей сказать не смог, а с чужих уст… Надежды нет, конечно, но недаром же на каждом углу пиздят, что она умирает последней. Особенно когда живешь с мыслью о том, что со дня на день выплюнешь собственные легкие. Да, изначально он даже не представлял, что будет настолько херово. Но болезнь становилась все запущенней, приступы — дольше и обильнее, и всякий такой раз казалось, что вот-вот — и он задохнется к чертям, прекратив страдания. Но этого всё не случалось. Ромка уже смирился, что скоро умрет, и решил прийти к виновнице напоследок, дать ей знать. Цветы та не приняла. Вот он и решил передать через Антошку, хоть так о себе память сохранить. Жалко? Да. Похуй ли? Тоже да. — Как тебя зовут? — внезапно подает голос мать Петрова. — Ро… Рома. — поняв, что безбожно потонул в мыслях, сконфуженно запинается он. — Рома, сегодня ты ночуешь у нас, и это не обсуждается. Умывайся и идем к телефону, позвоним к тебе домой. А ты, Антон, — она поворачивается к сыну, заметно меняя тон голоса, — Иди спать постели. И тазик принеси в свою комнату, мало ли. Рома, уже направившийся к выходу, досадливо морщится. Тазик. Стыд-то какой. Все ещё похуй. Может, он и помрет тоже здесь, в доме у Петровых? В благоприятной, так сказать, обстановке. Он проходит мимо белобрысого, истуканом застывшего в проходе, ненарочно толкая плечом. Раздражение тут же распускается внутри уродливыми лепестками, комком вставая в горле. Вот она, единственная константа, то, что он продолжает чувствовать даже тогда, когда находится при смерти. Бесит. Петров его всё ещё бесит. И это, на фоне приближающейся смерти и полного похуизма по отношению ко всему вокруг, даже чудится приятным.

***

— Можете, пожалуйста, маме моей не говорить, что мне плохо стало? — просит он с неестественной для себя вежливостью, лишь бы убедить. — Не хочу, чтоб волновалась. Петрова-старшая смотрит на него долгим, сканирующим взглядом. Видимо, что-то в его внешнем виде и правда срабатывает — в один момент она смягчается, сожаление мелькает в темных глазах. — Как скажешь. Она звонит, говорит о том, что Рома останется переночевать у своего друга. Пятифанов безразлично думает, что можно было и не утруждаться, матери все равно неинтересно. Что уж там, она бы вряд ли заметила, пропади он хоть на целую неделю. — Ладно, — повесив трубку, тянет женщина, глядя ему за плечо. Сразу после этого он слышит шаги — та смотрит на возвращающегося Антона. — Вы, мальчики, ложитесь, сильно не шумите. Оля спит уже, не надо ее будить. Рома кусает задумчиво губу. Оля? Сестра Петрова, наверное. — Я на кухню пойду, еще на завтра еду готовить надо. Ты есть не хочешь, Рома? — он мотает головой, — Ладно. Повезло, что завтра выходной, в школу вам не надо. Идите. После этого она странно, строго смотрит на Антона, словно пытается этим взглядом что-то сказать — тот в ответ тушуется. Наверное, поругались накануне, слишком уж явственно напряжение. Впрочем, Ромку это не колышет. Он дожидается, когда они с Петровым останутся один на один, и переводит взгляд на телефон возле себя. — Часто с ней созваниваешься? — голос до сих пор звучит хрипло, но он не обращает на это внимание. Сейчас есть конкретная цель. Выражение лица Антона меняется, становясь привычно раздраженным. Но в следующий момент тот будто о чем-то вспоминает, смягчаясь, и ответ не заставляет себя ждать. — Не так чтобы часто, но бывает. А ты… Не давая ему закончить вопрос, Ромка грубо перебивает: — Звони. — Зачем? — звучит с искренним недоумением. — Спроси, любит ли она подснежники. Петров вздыхает, устало качая головой. Но послушно подходит к телефону, набирает номер. Его покорность даже удивляет — должно быть, просто самому интересно. — Алло, Полина? Он поднимает на Ромку задумчивый взгляд, а затем вдруг подходит ближе, вставая так, чтобы речь из трубки слышалась и ему. Почему-то первой реакцией становится желание немедленно отодвинуться, оказаться подальше. — Да, Антон? Привет. — доносится по ту сторону чересчур радостно. Ромку кривит. А вот ему она отвечала со всеми льдами Арктики в голосе. — Ты, эм, не занята? Я хотел спросить кое-что… — Пятифанов раздраженно толкает его под локоть, как бы говоря «быстрее». — Тебе нравятся подснежники? Пару бесконечно долгих секунд длится молчание. Ромке кажется, что он вот-вот сойдет с ума. — Тош, я ведь уже говорила тебе… — тон у Полины какой-то обиженный. Пятифанов замирает в ожидании. — Мне больше по душе тюльпаны. Да даже колокольчики! Что в этих подснежниках такого, не пойму. Они у меня только с холодом ассоциируются, а я ни зиму, ни весну не люблю. — она смеется звонко, а затем тихо, заговорщически добавляет, — А что такое? Подарить хочешь? Слова подкашивают не хуже откровенного флирта — настолько, что просыпается желание отобрать у Петрова телефон и накричать прямо в трубку, обматерить. Иррациональная, малообъяснимая злость съедает заживо, не находя выхода. Она не может знать. Значит, говорит чистую правду. Недаром он думал, что такие простые цветы, как подснежники, совершенно Полинке не идут. Они идут кому-то такому же простому, утонченному, спокойному, но с изюминкой… точно не ей. — Ээ, да. Да, я об этом и думал. Спасибо, что сказала! — тараторит Петров тем временем, а затем быстро вешает трубку. Они молчат пару минут, думая о своем, пока Антон не решает подать голос. — Доволен? С её-то уст веришь? Ромка поднимает на него взгляд тяжелый настолько, насколько вообще возможно. Верит, не верит. Какая уже, к черту, разница? Он так заебался. Поскорее бы уже это закончилось. И все же, если это не может быть Полька. В кого он, нахуй, влюбился-то тогда? В воздух весенний, блять? Занятый испепелением Петрова взглядом, он вдруг замечает кое-что. Они все еще стоят совсем рядом, едва соприкасаясь локтями, также, как при телефонном разговоре. Он сам не понимает, почему, но возникает вдруг желание задать пиздецки тупой вопрос, узнать ответ. Просто, чтоб было. Просто так, ничего серьезного — да, они с Петровым ни разу не друзья, он ему отвечать не обязан, да и вообще, нахуя, слишком это странно… Губы двигаются сами собой, на грани тихого, безэмоционального выдавая: — Тебе самому-то подснежники нравятся? Поняв, что всё-таки произнес это вслух, он тушуется, но все равно упрямо продолжает следить за чужой реакцией. На лице очкарика так и читается недоуменное: «Зачем и нахуя это спрашивать?». Будто Ромка сам знает. Тот пару раз открывает и закрывает рот, будто споря с самим собой, отвечать или нет. А потом в чужих глазах что-то проясняется, медленно превращаясь в удивление. — Я… Я никогда об этом не думал. У меня, вроде, нет любимых и нелюбимых цветов, но… — теребит рукава своей кофты как-то испуганно, с паникой путаясь в пальцах. Тяжело сглатывает. Ромка слышит оглушительный, размеренный стук по барабанным перепонкам — и запоздало осознает, что это стук его собственного сердца. — С Полининым мнением я не согласен. — медленно, на ходу осознавая сказанное, выдыхает Петров. Ромка чувствует, как крошится его мир. Антонов ответ приоткрывает страшную завесу и предоставляет вид на то, что он сам упорно отрицал и скрывал глубоко внутри, чего боялся и считал бредом так сильно, что совершил ошибку, додумавшись задать опасный вопрос. Идиот, идиот! Антон поворачивается к нему лицом, как в замедленной съемке. Смотрит неверяще. Виновато. — Папа с мамой всегда говорили, что мы с сестрой похожи на эти цветы. Поэтому, я… я точно люблю подснежники. — он сглатывает вновь, и осознание так и пляшет в каждой черте подкошенного шоком лица. — Больше всяких роз, тюльпанов… Больше всех. Ты ведь издеваешься? Скажи, что издеваешься. Скажи, что на ходу это придумал. Что ничерта не понял, что тупой и не догадался. Скажи хоть что-нибудь сам, Ром, не будь, блять, таким жалким. Ромка подскакивает, снимает с крючка куртку и, не обращая внимания на оклики, стремглав уносится из тепла чужого дома. Ночная мгла встречает его могильным холодом.