Маришка!.. Или "Омерзительная свадьба"

Летние каникулы в Институте лингвистики и языковедения закончились достаточно быстро, хоть и растянулись, как казалось Маришке Ратовой. Во время каникул девушка впервые не была вместе с семьёй и не проводила время с однокурсниками. Вместо этого она много спала (именно что отсыпалась практически каждый день) с дядей Сизом, к которому она потихонечку уже привыкала. Да и он привык к ней тоже, ещё больше понял, что она только его. Ратовы-старшие, которые остались у «разбитого корыта» после побега Мариши, не знали, отчислят ли их дочь из института за брак с криминалом, давно отбывшим наказание за убийство. Видимо, они понимали, что дочка их сама разберётся, как ей поступить в жизни дальше, но точно ли это было так — не знал никто… Тем временем Мариша училась дальше переставать воспринимать боль так чувствительно, как раньше. Без помощи её возлюбленного это никогда не проходило и вообще Сиз Хатману не хотел давать своим браткам учить её этому навыку, ведь Маришка была только ЕГО «маленьким ангелочком» и ничьим больше. Вообще это обучение любимой «лишению чувствительности к боли» пока что проходило через крайне жёсткие и странные сексуальные практики. Для Хатману казалось, что вначале именно они помогают освободиться от переживаний во время сильных болей физических, а чуть позже он мог приступить к совмещению таких практик с методами, с помощью которых она бы не боялась быть такой же, как он, чтобы она могла спокойно, без частых угрызений совести, рушить отношения с людьми, убивать, грабить, ведь… У Марины всё равно никого по-настоящему близкого, любимого или родного, кроме дяди Сиза, не было: родители практически заперли её в клетке и сломали психику так сильно, что она спокойно бежала с «паханом» Хатману, лишь бы не погибать в родном доме; Лоскутков — маменькин сынок и от него не дождёшься никакой помощи, да и ещё, не дай бог, выдаст с поличным (они учатся в одном вузе); в вузе и в школе друзей не было, на гимнастике и в кружках — тоже (но в случае кружков и обучения на дружбу с людьми извне наложили запрет опять же родители девушки, которые боялись пагубного влияния мира на свою «правильную дочь»). В то же время Сиз учился от молодой жены положительным качествам, потому что искренне любил её и не хотел полностью сделать её отмороженной мразью. Он совмещал жестокое обучение выживанию в своём жутком мире, напоминающем огромную зону с кучей перестрелок, разборок и смертей, с невероятной, местами отеческой, заботой и добрыми ласками в адрес своей Маришки, которую ценил больше всего. Так что в их семье происходил весьма необычный взаимообмен. Пока Мариша становилась с каждым днём и месяцем всё более хладнокровной (хоть и с мужем проявляла себя всё так же невероятным солнышком), Сизэр же ощущал, что его сердце хоть к кому-то в этом мире стало добрее (полностью подобреть он бы не смог)… Вот снова началась учёба. За день-два до первого сентября Мариша отпросилась у Сиза, чтобы забрать все свои вещи из родительского дома. Но Хатману настоял, что её первая кража пройдёт вместе с ним, а он «даст отвод»* и возьмёт вину на себя, в случае «бедности»*, чтобы Маришу не считали в родном районе опустившейся воровкой. — Слушай, смотри. Ты у меня как бегало за паханом* пока что в этом деле, так что я буду тебя караулить, пока ты тащишь вещи. — А… а вдруг мои узнают? — Не бзди*. Не спалят. Мы подъедем к твоей хате* в три ночи. А потом незаметно уедем. Девушка боялась, что она спалится родителям, поэтому… Когда они подъехали на тачке Сиза, она выждала момент, практически украла свои вещи из своей же бывшей квартиры, оставив только детские фотографии. К счастью, они воровали рано утром, этого никто не видел и любимый ждал её в машине, где фасовал вещи и прикидывался службой по переезду. У них эта первая в жизни совместная авантюра на удивление оказалась удачной: родители девушки с момента побега никогда особенно в её комнату не заходили да и потом даже не обратили внимание на странное опустение комнаты дочери. В институт Маришка вернулась достаточно быстро и даже смогла снова учиться на отлично, да и вообще поначалу всем студентам и педагогам казалось, что она такая же отличница, такая же примерная и умная девочка, как и до побега, о котором эти люди знали ровно ничего. Днём она мило сидела на парах, писала конспекты и участвовала в вузовских факультативах, делала задания по всем предметам, даже начала общаться с однокурсниками о мелочах (что было в новинку), ничего не вызывало особых подозрений. Словно и не было никакого побега, просто девочка стала взрослее. Вечерами она без устали могла трахаться с Сизом, потому что за день она могла легко соскучиться без его любви, страсти. Не уставала она, потому что в вузе Марише было спокойно и не было напряжения, её больше напрягало, что Серёжа может наговорить деканату… Первый месяц в вузе после свадьбы она прикидывалась Мариной Ратовой из прошлого крайне успешно и была послушной и чистой отличницей, как раньше. Даже одевалась по-старому, в закрытые юбки и платья. Всё менялось лишь только когда Маришка переступала порог «берлоги»* дяди Сиза и становилась собой настоящей. Любимый встречал её с очередной острой стряпнёй с мясом, которую девушка уплетала за обе щёки, а потом… В тот вечер она сбросила с себя все вещи и осталась в одном нижнем белье прямо перед своим мужчиной. Теперь на лице Маришки больше не было стеснения быть почти обнажённой перед Сизом, ведь она знала, что она принадлежит теперь только ему. Он улыбался, поглаживая выступ в штанах, и очень заводился. — Моя dulceaţă**, только моя dulceaţă, подойди ко мне, моя хорошая… Они целовались несколько минут, засовывая языки друг другу в рот и щипая соски. Мариша сидела на возлюбленном и ей было так хорошо ощущать себя в объятиях этого грубого, сильного смугловатого небритого мужика, который делал её телу слишком хорошо. — Маришка, моя dulceaţă, ты так рада, что я тебя имею и люблю, да? — улыбался мужчина, — что ты наконец-то с тем, кого заслужила?.. Что ты на воле*?.. — Угу-у, — мямлила Мариша, ощущая, как пальцы Сиза крутят её сосочки, — у меня всё тело горит от тебя… — У меня тоже, моя сладкая, так горит, что дышать не могу… Моя девочка… Ты моя… Моя… Я… я так рад, что ты теперь… моя… Моя Мариша… После он снова, как в первый раз, приказал девушке встать на коленки: — Ты же у меня хорошая девочка, Мариш? — и он снял одним движением с себя штаны с трусами, — видишь? Мой зуб* так скучал по тебе, так и хочет, чтобы ты его отмыла как следует. — Ого, — удивилась Марина, когда снова увидела орган возлюбленного, — он… Он теперь ещё больше… — Да, он такой… Он тебя заждался, детка… У мальчиков так бывает, когда они ждут своих малышек слишком долго… Тебя как насаживать? — Ж… жёстче, — выдохнула Маришка, сглотнув слюну. — Бар-рно*, — улыбнулся Сиз, обнажив все свои зубы, в том числе и торчащую слева коронку, — хватать тебя за волосы, да? — Хватай, — отрезала девушка, — хватай, мне лучше уже не будет!.. Марина всё равно прекрасно понимала и отдавала себе отчёт, что её после брака и бесконечного секса с самым опасным «паханом» их города больше никто никогда не полюбит и не примет. Ни один нормальный и приличный член общества, только такие же уголовники и отморозки, а то и похуже. Поэтому она и говорила, что ей большего никогда никто, кроме дяди Сиза, не даст. Конечно, она это бы никогда не сказала своим однокурсникам, ведь она не хотела с ними конфликтов, а любимому говорила это часто. Сейчас он схватил девушку за волосы и насадил на свой орган ртом, чтобы она отсасывала как не в себя, хоть и старался ласково с ней разговаривать, ведь она была ещё не полностью готова к хладнокровности от сильной боли. А пока что она ласкала орган любимого своим нежным язычком, касаясь самых чувствительных мест этого «агрегата», лизала и посасывала головку, пока мужчина крайне грубо держал её во время этих ласк и тяжело дышал. Он был так счастлив, что эта нежная и красивая девушка только его и ничья больше, поэтому он ей давал то, что ей не дали в семье, взаимной любви и ласк, хоть и в своём, уже давно извращённом смертями и жестокостью, понимании, хотя в нём и пробуждались остатки несколько отцовского тепла. — Вот так, Мариш, вот так, — шептал Сиз, пока держал девушку за волосы и дрожал от возбуждения, — лижи и глотай всё до последней капли, да… Оно всё твоё… Весь этот элексир* твой… Только твой, моя маленькая… Тебе хорошо, ingerul**? — О-очень, — промямлила девушка сквозь сосание, — очень хорошо, ум-мх… — Мой аппарат* так тебя обожает и готов тебе давать всё, что копит, — улыбался мужчина, — чувствуешь, как он в твоём ротике пульсирует? Он просто хочет тебя кормить, любовь моя… Кормить всем, что копится за день, за неделю… Это ли не счастье?.. — Угу-у, — отвечала ему Мариша. — Хочешь, я с твоей мочалкой* сделаю то же самое? — Ум-м… — Вот и отлично… Теперь они лежали вдвоём, лаская промежности друг друга ртами. Марина игралась с любимым «аппаратом» Сиза и брала его прямо глубоко, пока мужчина в ответ играл языком с её истекающей промежностью. — Ты так учишься быстро, ingerul**, а ещё два месяца назад ты так боялась подобных ласк… А сейчас вся течёшь прямо в мой рот, м-м… Прямо мочишься… Тебе так вкусно?.. — Вку-усно, — пробубнила девушка и снова продолжала сосать, — ты тоже меня… хорошо учишь… И ты тоже… течёшь… — Да, тебе так нравится играть с моим телом, да?.. С уже покрывающимся инеем* телом, да?.. Хочешь продолжать?.. Хочешь становиться жёстче?.. — Хочу-у… Хочу быть твоей девочкой… Хочу стать такой же, как ты… Ум-м… — Ох, как ты хороша, моя девочка, — и с этими словами в попку девушки вошли пальцы мужчины, — чудесная девочка… Моя чудесная девочка… Такая чувствительная ещё… — М-м, — всхлипывала Мариша от ещё более невероятных ощущений, — я… я сейчас… м-м… — Давай, мочись, сладкая… Прямо мне в глотку, давай, — и он ударил любимую по попе, — прямо в меня, да… — Ум-м… Они оба лежали без сил на кровати, кое-как перевернулись в нормальное положение, чтобы спать рядом. И Маришка, и Сиз, оба были в жидкостях, влажные и с покрасневшими частями тела, а второй ещё и снова мазал покрасневшую попу любимой мазью от болей. — Мариш, ты так хорошеешь, мой ангел… Всё хватку набираешь, любовь моя… — Это тебе спасибо… Мы будем спатки?.. — Будем, куда ж мы денемся? Ты уроки сделала? — Ещё в вузе, — ответила Маришка. — Умничка, такая у меня талантливая девочка растёт, — Сиз довольно потрепал Маришины кудряшки, — жду не дождусь, как вуз закончишь, буду на выпускном твоём стоять… Представляешь?.. — Угу-у… Доброй тебе ночи, дядя Сиз… — Noapte bună**, милая, — ответил ей мужчина и поцеловал в лоб, пока засыпал, — спи, маленькая… Увы, мечтам Сиза о пребывании на выпускном Маришки из института сбыться было не суждено. Прошло три месяца с начала семестра, было уже начало декабря. Маришка Ратова всё так же, как и раньше, создавала впечатление, что она такая же отличница и умница, как и в самом начале обучения, но… Однокурсники начали замечать за ней кучу каких-то мелких странностей. Она стала куда более общительной, чем раньше. Болтала с однокурсниками о всём подряд: о сиськах и жопах, о политике, о природе, и курсу казалось это… мягко скажем, подозрительным. Ведь она раньше только и делала, что молчала на переменах и готовилась к парам, а сейчас с бодуна резко проснулся интерес к жизни курса. Она стала есть всю еду в столовой и даже ходить в фастфудные заведения, где брала себе обязательно бургер с курицей и картошку фри. Раньше она приходила с домашней едой, приготовленной мамой и обязательно без мяса и молочки с рыбой, и это тоже всем было непонятно, что же такое случилось с ботаншей Ратовой, что она так стала много вести себя, как обычный человек… Она теперь часто спорила с педагогами, хотя раньше она всегда их слушала и не вмешивалась. Это очень настораживало в первую очередь ребят из параллели, потому что педагогам было больше всё равно, как ведут себя их же студенты. Однажды, пока все студенты писали эссе по истории английской литературы, в кабинет постучалась деканша факультета, Ольга Владимировна (которую весь курс обзывал «Ольга Хламидовна» за её доверие к сплетням, даже если они были ложью). — Можно Ратову Марину Арсеньевну ко мне в кабинет? — раздался голос этой странной, огромной женщины. Весь кабинет начал перешёптываться, почему вызвали к декану именно Ратову. Почему не Сальникову, у которой репутация была намного хуже из-за прогулов и проблем с веществами? Почему не Васильчикова, который всех отвлекал своим поведением?.. Почему именно «комсомолку, спортсменку и отличницу» Ратову, дочь отоларинголога и историка, вызывает экстренно к себе декан? Никто не знал, что делает Марина в свободное время, поэтому были одни догадки. Мариша вышла из кабинета и шла с деканшей как на казнь. У неё тряслись руки, она очень сильно плакала и переживала, что же с ней будет, но Хламидовна её тут же затыкала: «Завались, нюня, сейчас будем обсуждать, чем ты занималась всё это время, шалава?». Вообще эта деканша не отличалась каким-то добрым отношением к студентам кафедры германских языков, но Маришку держала из уважения к её семье, с которыми дружила много лет, хотя в этот раз она стала жестокой. Мариша теперь была в кабинете декана. Хламидовна тем временем очень озлобленно осматривала девушку и даже не помогала ей выдохнуть или снять стресс, как раньше, когда она Марише помогала и была как бабушка: — Ратова, скажите мне, пожалуйста, — и она показала ей на тайно сделанную фотографию, где Мариша и Сиз выходят вместе из вуза, — мне тут донесли, что, оказывается, весь этот семестр вы замужем… за Сизэром Хатману. Знаете этого человека? — Знаю, — прямо ответила Марина. — Знаете, что Хатману судимый, а также отбывал срок по статье об умышленном причинении вреда здоровью и по статье «Убийство»? — Я знаю, за что он сидел и что у него судимость. — Ну и почему вы, дочь уважаемых граждан города, заслуженного врача России и главного историка нашего города, вступили в брак с лидером «барконовской ОПГ», да ещё и с судимостями? И почему это я узнаю не от вас лично? — А как это повлияет на моё обучение в Институте? — спросила Марина, не понимая, почему Ольга Владимировна, которая была все эти годы как бабушка, ведёт с ней себя как самая настоящая «ратовско-лоскутковская», настолько гадко по отношению к ней, — а кто вам донёс-то, что я замужем? — Лоскутков Сергей с факультета филологии. Даже принёс мне фотографию. Он её сам сделал, когда вы из вуза выходили. — Что?.. Серёжа?!.. Маришка заплакала. Она чувствовала, что теперь она в этом мире не нужна даже тем, кто о ней заботился, кто пытался её поддерживать. Когда-то Ольга Владимировна была педагогом мамы Марины по истории русского языка, а потом она перешла в Институт лингвистики, где вела тот же предмет, а потом с годами повысилась до декана факультета лингвистики. В то же время Ольга поддерживала бывшую студентку Екатерину и много нянчилась с дочкой студентки. В итоге Маришка доверилась ей как родной бабушке: та много с ней ходила на кружки, помогала в учёбе, с ней можно было говорить по душам, а тут… Оказалось, что Ольга Владимировна ничуть не лучше ни родителей, ни Серёжки Лоскуткова с его семьёй. Такая же благовоспитанная мразь, готовая на всё, лишь бы держать в аквариуме Маришку. Готовая даже слушать Серёжу, только не саму Марину, не понимать её ситуации. — Заткнись, подстилка уголовника! Ты теперь больше не Ратова, не та Мариша Ратова, которую я знала с самого детства, — орала Хламидовна на Марину, пока та плакала, и бросила на стол папку с личным делом девушки и документ об отчислении, — правильно тебя Серёжа выдал, правильно! Убегать с свадьбы с таким хорошим парнем, как Лоскутков, ради какого-то убийцы из ОПГ — самый большой позор для девушки из приличной семьи! Забирай документы из вуза, подписывай документ об отчислении и катись отсюда к чёртовой матери к своему уголовнику, поняла? Я тебя больше не буду называть по имени, только «шалавой»! Поняла?! Марина села и утёрла слёзы. Молча забрала личное дело и положила в сумку, взяла ручку и начала подписывать: — Пиши, шалава! «Ректору Института лингвистики и языковедения Амбросенко П.А. От студентки 4 курса факультета германских языков, специальность: «Переводчик с английского языка» Ратовой Марины Арсеньевны», — орала на девушку деканша, — «Я, Ратова Марина Арсеньевна, прошу отчислить меня по собственному желанию»! Подпись и дату пиши, шалава! Девушка с трудом, едва не заплакав, написала заявление и отдала его Хламидовне. — С-спасибо… большое… Ольга Владимировна, — попрощалась девушка, — до свидания… — Не «до свидания», а чтоб глаз мой тебя не видел, шалава малолетняя! Видеть тебя не собираюсь! — и Ольга Владимировна, сбагрив на девушку сумки, вытолкнула её из кабинета, — вали куда подальше, жена зэка! Все твои регалии в вузе аннулируются и твой курс про тебя забудет через два-три дня, уродка моральная! Вон пошла, к зэку своему, и ему плачься: здесь тебе не место больше, Ратова! Маришка вышла из вуза в страшно подавленном расстоянии. Теперь она не просто лишилась вуза, своего курса и счастливой, не замаскированной студенческой жизни, но и… Она лишилась надежды на то, что кто-то может быть близким за пределами района, в котором живут дядя Сиз и разные ОПГ, шпаны и уголовники. Ольга Владимировна оказалась не заменой бабушки, а всего лишь самой гадкой представительницей мира Лоскутковых-Ратовых, которая готова исключать неугодного человека после сплетен. Серёжа Лоскутков не просто трус и маменькин сынок, но и подлиза, предатель, готовый выдать кого угодно ради своих амбиций, своей правильности и ради того, чтобы его похвалили. Она пришла домой полностью раздавленная морально, заплаканная, измученная, разделась и легла к дяде Сизу под бок, вся попросту заплаканная. Тот прижал её к сердцу, почуяв, что с его девочкой что-то не так…