Маришка!.. Или "Омерзительная свадьба"

Когда Марину привезли в женский следственный изолятор номер 15, её в первую очередь осмотрели, после забрали все вещи, кроме личной гигиены и некоторой одежды, и отправили в камеру. С ней теперь сидели две девушки непонятного возраста, одна постарше, другая помладше, обе обритые и в мятой одежде. Завидев Марину, вторая тут же полезла утаскивать у неё кофту, а вторая на неё шикнула: — Эй, видишь, она впервые здесь, у неё ничего нет? Не кидайся раньше времени, может, нормальная? Ты кем будешь? — Я? — изумлённо посмотрела на незнакомок Марина, — Марина Хатману, 25 лет. — А, глушакская баба, знаем такую. И че ты здесь? — Э… Я вас… н-не знаю, а вы кто? — Меня звать Сабля, — и девушка постарше показала на ту, что помладше, — а это Секира. Мы сёстры. — А почему вы здесь? — Самооборона. Убили своего отца, который издевался над нами и нашей мамой, а по итогу скоро суд. Родственники его подстроили. А ты чего тут? — Убийство. Убила несложившегося муженька-махмута* и бывшую деканшу с моей шараги. Ещё пиздила вещи, ну… э-э… — Чё э? — дёрнулась Секира, — ты не на курорте… Саблю и Секиру на самом деле звали Кариной и Сефирой. Сабля была постарше, а Секира была помладше, но на пару лет. Обе были темноволосыми и кареглазыми, неухоженными и сидели явно не первый месяц. Обе сестры были из кавказской семьи среднего достатка, а их отец, относительно обеспеченный, был крайне жестоким человеком. Коллекционировал оружие, особенно старинное, но… Он не стеснялся поднимать руку на мать девочек, из более бедной семьи, оскорблял и унижал её прилюдно, хотя строил из себя хорошего мужа и отца. Девочек попыталась забрать к себе бабушка, но отец настоял на том, чтобы они остались с ним и матерью, так что унижения продолжались до поры до времени. Унижения стали теперь более агрессивными и уже не раз в сторону сестёр. Теперь девочки окончательно озлобились и однажды, пока их папаша спал, стащили саблю и секиру из его коллекции и ими забили его досмерти. За объекты убийства их и прозвали Саблей и Секирой. Именно с ними теперь должна была Маришка Хатману, севшая за убийства и ограбления. — А твой ерик хороший хоть? — спросила Секира. — Очень хороший, он меня от мамы спас. Она меня и голодом морила, и била, и контролировала все мои действия… — Твоя мамаша была такой же хуилой, как и наш папашка… И вы с Глушаком убили навязанного маманей женишка и её подружку… — Да, убили… Я хотела, а Глушак помог… — И в итоге вы теперь оба в изоляторах… — Да, я впервые от любимого так далеко… — Как ты его полюбила вообще? Он же ерик*… — Он лучший мужчина на свете, вы бы знали… — Ладно, ладно, не затирай про мужлана своего, — фыркнула Сабля, — а мы пока друг с дружкой посидим, раз тебе муженёк так важнее соседок. Девушки ушли в другой край камеры, чтобы тайком выйти полностью (в конце концов их выселили в другую камеру), а Марина осталась одна и почти что плакала. С собой у неё были только заныканные в сумке пустые листы бумаги и ручка, не считая одежды: остальное у неё попросту изъяли. Когда Маришка поняла, что полностью осталась одна, она села на койку и засунула руки в наспех одетые спортивные штаны, начав ласкать себя впервые в жизни. Так невыносимо одиноко ей ещё никогда не было, но она вспоминала любимого Кисю и всё, что он ей говорил. «Маришка меа, моё солнышко, тебе так нра-авится, м-м?.. Так хорошо, да-а?..» — вспоминала она, пока ласкала рукой свою промежность и намокала, — «моя хорошая, моя доченька, так тебе сладко, миэрэ?..» После ласк она уснула. На следующий день, поев какой-то вязкой каши, девушка взяла ручку и начала писать своё первое письмо любимому мужу, который был в другом изоляторе, перед этим выйдя ненадолго и спросив работников, где он находится и то, где сейчас Сабля с Секирой. — Ну, Марина Арсеньевна, Сабля с Секирой-то от тебя отселились, заяву написали. Мол, про мужика разговариваешь, а их мужики бесят, так что теперь ты будешь жить до суда своего одна. Если никого тебе из баб не подселят, конечно, — буркнул противный работник изолятора сквозь зубы, — свободны. А Хатману Сизэр в мужском изоляторе номер 24. Идите. Девушка вернулась обратно в камеру и начала писать: «Привет, милый мой Кисю. Пишу тебе 15 сентября из женского изолятора №15. У меня дела сейчас так себе. Живу я одна. Соседки мои, две сестры, судя по всему, отселились, потому что не вынесли моего общения про тебя. Мне так сказали местные волки*. Сейчас только и делаю, что вспоминаю тебя. Бердычей* не приносят особенно, сижу одна и глажу себя много, тебя вспоминаю. Пока что не молилась, но я привыкаю к новым условиям. Больше делать мне нечего, пока что тут всё тоскливо, я поела местной еды. Каша какая-то невкусная, запить нечем. Книг тут нет особенно, делать нечего. Напиши хоть, как ты там. Ты же знаешь, каково это, отбывать до суда в изоляторе. Посоветуй, как мне быть и чем заняться, если я буду совсем одна до суда. Я тебя очень люблю и жить без тебя не могу. Твоя Мариша Х». Письмо передали достаточно быстро, хотя и со скрипом: пытались зацензурить единственный намёк Марины на то, что она самоудовлетворяется, вспоминая мужа, и «феню», которая в её речи теперь становилась важнее красивых литературных слов. Одним словом, письмо отправилось быстро и дошло до адресата за неделю, так как изоляторы, куда поместили супругов, находились в пределах одной области, хоть и в разных концах. Сиз был крайне рад весточке от жены, хотя ему в плане изолятора и соседей повезло явно больше, чем любимой девочке. Жил он с двумя «коллегами», на удивление с ними достаточно быстро сдружился и те даже на него не грызлись за тот факт, что он был женат: «ну, сосед не глиномес*, и слава богу». Соседями его были два мелких вора-домушника, которые работали вместе по старой дружбе. Они ожидали суд по ограблению продуктового магазина в родном посёлке и знали, что Сиз очень важная персона в нынешнем уголовном мире, так что они его уважали сильно больше, чем Марину уважали сокамерницы. Те вообще невзлюбили девушку за замужний статус и отказ подчиняться понятиям полностью, а эти домушники называли её мужа важным человеком. — О-о-о, Глуша-а-ак! За что присел-то? — Да что, что, братаны, убийство да грабежи, — вздыхал Сиз, поправляя свой хвостик из седых волос, — за кучу всего сюда отправили, судить скоро будут… — О-о, вы такой большой академик* уже, ваше высо-о-чество, — промямлил вор помладше и несколько поманернее, — нам рассказывали, что вы такой ва-а-ажный, теракт в «Розе»… Нам бы так… — Не напоминай про «Розу», не беси, полудурок, — с этими словами Сиз ударил молодого домушника по лицу, — из хорошего в теракте только то, что я угрохал бывшую-ширяльницу*, та ещё мразота была и все нервы отравили… Ещё раз напомнишь — Варшаву сделаю*, понял? — А-э-э-ы-ы, — промямлил ударенный домушник, — пощади меня-я… — Будет тебе пощада. Только поучись хотя бы спрашивать, о чём я хочу разговаривать, а о чём — нет. — Да ладно тебе, Глушак, чё ты на него взъелся… Ну спросил, ну не знал, — ответил вор постарше. — А то, меньше неуместных вопросов пусть задаёт, научи его хоть этому. Вы ж вместе жмокаете*… — Ага, меня Лев зовут, а его, — и вор постарше указал на побитого младшего, — его Павел зовут. Нас зовут Лев и Прав. — Знаю вас. Весь посёлок свой распугали своими жмоканьями, вот вас и присмирили. Сидите, что уж, ждите, че будет с вами. На этой минуте в камеру постучались. Сиз, как самый старший, пошёл открывать окно, и раздался хриплый голос: — Хатману, это вам от Марины из колонии 15… — Ну спасибо, — и мужчина взял спрятанное в конверте письмо от любимой, — до новых встреч, чё уж… Он тут же сел на свою койку, а Лев вместе с Правом тут же подсели рядом, читая, что тому настрочила девушка. Ведь они оба не знали, каково быть любимыми кем-либо: их жёны бросили тут же после первого отбывания срока, а ждуль с заочницами эти воры так себе и не нашли. Тем временем Сиз читал письмо любимой и очень грустно вздыхал. Да, он практически заплакал, пока читал о переживаниях любимой девочки. Он был в шоке, что от неё отселились так нагло и из-за замужества, поэтому решил ответить своему солнышку, ведь понимал, что поговорить ей больше не с кем… Так что Сиз, поев принесённых ему щей с мясом и невкусного пюре (к слову, он привык есть еду в изоляторах и колониях, не испытывая отвращения, хоть это и невозможно есть), сел и начал писать любимой ответ: «Привет, моя милая и любимая miere**. До меня дошло твоё письмо от 15 сентября, дошло на удивление очень быстро, так что пишу тебе ответ 29 сентября. Мне очень жаль, что в своей камере ты осталась совсем одна. Не знал, что женщины на зонах так ненавидят замужних дам, что готовы отселяться и оставлять их одних, но я не удивлён. Эти две девушки всё-таки убили своего отца, который их пытал, так что логично, что о мужчинах говорить не стоит. Даже если ты говоришь о любящем муже, не стоит травмировать девушек подобной информацией. Но не переживай, можешь делиться своей жизнью со мной и просить о передачках, а я буду писать нашим ребятам, чтобы тебя подкармливали. С едой… ну, милая, это же твой первый опыт отбывания наказания, а потом будешь это есть не хуже моей свободной стряпни. А то, что ты меня вспоминаешь и трогаешь себя — ты умничка, меня это очень радует, ведь… ты всё-таки отдаёшь себе отчёт, кто на самом деле твоя подружка и твой любимый человек, а кто — просто мусор. Ты просто прими, что тебе, кроме меня, никто больше не сможет помочь, так что… Люби меня таким, какой я есть, кривым, ериком* и косым, а хорошего и приличного махмута* на свободе полюбит кто угодно. Или же с ним расправятся на раз-два. А так молись, кушай и жди, когда мы снова будем вместе. Твой Кисю. П.С: забыл тебе сказать, что если тебе нечего делать — можешь спокойно просить книги у наших или волков* или же находить их самой. Люблю тебя, солнышко моё маленькое». Маришка была счастлива от ответа любимого, ведь поначалу с ней никто, кроме Кисю и работников изолятора, особенно не общался. Так что читать письма Сиза и писать ему ответы было одним из развлечений для девушки в изоляторе, наравне с поеданием скучнейшей изоляторной еды, просьбами о передачках и поиском книг для развлечения. С людьми она общалась крайне мало, так как девушки её избегали как «замужнюю тётку», но со временем с Мариной заобщались и подружились более возрастные зэчки с неоднократными арестами и судами. Этим побитым жизнью и сроками дамочкам девушка рассказывала о своём свободном прошлом, про университет, про одноклассников и те даже немного узнали об истоках бед, так что в полном одиночестве она всё-таки не осталась, вопреки своим страхам. Так что второе письмо Сизу из изолятора было более оптимистичным: «Привет, любимый мой Кисюсик! Я получила от тебя ответ через месяц после отправки и дела сейчас у меня идут получше прежнего. За это время я нашла себе каких-никаких, но подруг. В основном это старые преступницы, не впервые судимые, молодушки и ровесницы меня больше избегают. А тётушкам интересно слушать про моё прошлое, даже сказали, что помогут на суде. К еде местной уже привыкаю, молюсь перед сном и становлюсь набожнее. Непривычно это для меня, ведь вера в боженьку больше мне напоминает о мамашке, которую больше ненавижу, чем люблю. Книжки раздобыла от Маруси, одной из новых подружек моих, сейчас вот читаю «Шагреневую кожу»***. На удивление, очень нравится книга, тяжеловатая, но очень крутая. А ты как, Кисюсик мой? Тебе не тяжело без меня? Я очень по тебе скучаю не меньше, чем ты по мне. Жду ответа от тебя и вкуснях от наших товарищей. Твоя Маришка». Так они и общались целый год, пока находились в изоляторах: письма, передачки от оставшихся на свободе «барконов», а также им дали один раз встретиться. На этой встрече чета Хатману практически рыдала, пока оба обнимались, а потом вместе пошли в комнату и максимум целовались час-два, пока их снова не разлучили аж до суда, который назначили на март следующего года. До суда встреч больше не было, были только письма и передачки, но это не разлучало любящих друг друга Маришу и Сиза. Ведь они действительно ценили, обожали друг друга и были готовы держать свою внутреннюю, любовную и сильную связь до последнего, до самой смерти, настолько они были единым целым. Суд над четой Хатману назначили в их родном городе и этот дикий, безумный суд стал главным событием для города М., которое было освещено во всех газетах, по всем каналам и на всех сайтах по всем городам и сёлам.