Сыграй со мной

      Аппарация выбросила их в тихом, залитом золотым светом переулке. Воздух пах остывающим камнем и ночными цветами. Драко, не отпуская руки Гермионы, повёл её к массивным дверям с витиеватой решёткой, над которыми висела скромная вывеска: Hôtel de Sagesse. Швейцар в ливрее поклонился им так низко, словно встречал королевскую чету, и распахнул перед ними двери.         Они вошли в холл, и Гермиона невольно замерла. Мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, хрустальные люстры, низко свисающие с расписного потолка, и тонкий аромат лилий и дорогого дерева. Тишина здесь была не гнетущей, а благоговейной.         — Ну, что скажешь? — тихо спросил Драко, наблюдая за её реакцией. — Это определённо шаг вперёд по сравнению с нашим последним совместным отельным опытом.         Гермиона фыркнула, но в глазах её плясал задор.          — Шаг вперёд? Малфой, это прыжок через несколько световых лет. Там в номере была одна кровать и, кажется, призрак клопа-убийцы. Здесь, я полагаю, в каждом номере есть личный домовик, который поёт колыбельные.         Они подошли к стойке регистрации, где их уже ждал безупречно одетый консьерж. Мужчина смерил их быстрым, профессиональным взглядом, который почему-то задержался на них на долю секунды дольше положенного. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — смесь узнавания и крайней степени смущения. Он поспешно кашлянул в кулак.         — Месье Малфой. Ваш номер готов. Пентхаус L'Étoile. Надеюсь, ваше… пребывание будет комфортным.         Он произнес слово «пребывание» с таким деликатным нажимом, что оно прозвучало как синоним слова «алиби».         Драко, заметив смущение Гермионы, лишь криво усмехнулся и, забрав магнитный ключ, положил руку ей на поясницу, мягко подталкивая к лифту.          — Не обращай внимания, — прошептал он ей на ухо, когда двери лифта закрылись. — Его работа — знать всё и делать вид, что он не знает ничего. Это стоит немалых денег.         Дверь номера открылась бесшумно. Они вошли, и Гермиона снова замерла. Это был не номер. Это были апартаменты, занимавшие, казалось, весь верхний этаж. Но её внимание приковало не пространство и не элегантная мебель. Её внимание захватило огромное, от пола до потолка, окно во всю стену. За ним, в бархатной синеве ночи, сияла и переливалась тысячами огней Эйфелева башня — такая близкая, будто до неё можно дотронуться рукой.         — Ох… — только и смогла выдохнуть она, скинув с плеч пальто.         — Я подумал, что вид должен соответствовать моменту, — тихо сказал Драко, подходя к ней сзади. Он не обнял её, лишь положил руки ей на плечи. Его тепло ощущалось даже сквозь ткань её платья.         Она повернула голову, их лица оказались совсем близко.          — И какому же моменту он соответствует? — спросила она, её голос был чуть хриплым.         — Моменту, когда я наконец-то могу остаться наедине с самой блестящей, упрямой и невыносимой ведьмой, которую когда-либо знал магический мир, и не бояться, что она меня проклянёт. Хотя… — он окинул её игривым взглядом, — насчёт второго я не до конца уверен.         — Твои опасения не беспочвенны, — парировала она, поворачиваясь к нему лицом. Её руки, лёгшие ему на грудь, явно ощущали, как бешено колотится его сердце. — Я всё ещё могу передумать.         — В таком случае мне придётся тебя обезоружить, — прошептал он, и его пальцы медленно, почти лениво поползли к молнии на её платье.         Замок поддался, и холодный металл скользнул вниз по её спине, вызывая дрожь.          — Это ты называешь «обезоружить»? — выдохнула она, когда он начал стягивать ткань с её плеч. — Это больше похоже на подготовку к капитуляции.         — Чьей? — Его губы коснулись её плеча, оставляя влажный горячий след.         — Ещё не решила. — Она запустила пальцы в его волосы, слегка оттягивая их назад, чтобы заставить его посмотреть на неё. — Но ты слишком самонадеян, если думаешь, что моей.         Платье шёлковым водопадом упало к её ногам. Он медленно провёл рукой по изгибу её талии, погладил бедро сквозь тонкую ткань чулок.       — Самонадеянность — мой врождённый порок. Ты же сказала, что не собираешься меня исправлять.         — Не собираюсь, — подтвердила она, и её пальцы принялись расстёгивать пуговицы на его рубашке одну за другой. — Я собираюсь им воспользоваться.         Он усмехнулся, и эта улыбка была хищной и нежной одновременно. Он подхватил её на руки и понёс вглубь комнаты, к огромной кровати. Свет от башни заливал спальню, рисуя на их телах причудливые узоры света и тени.         Драко не торопился. Это был не тот голодный, почти животный порыв, что овладел ими в прошлый раз. Это было осознанное, медленное исследование нового, неизведанного мира, который открывался ему в её глазах. Он расстегнул застежку бюстгальтера, отбросил его в сторону. Его взгляд скользнул по её груди — высокой, с тёмными, напрягшимися от возбуждения сосками. Драко наклонился и обхватил один из них губами — нежно, почти благоговейно, дразня языком. Он чувствовал, как она выгнулась под ним, как её пальцы сжались на его плечах. Драко оторвался, посмотрел Гермионе в глаза, а потом проделал то же самое с другой грудью, внимательно следя за тем, как наслаждение отражается на её лице, как темнеют её зрачки.         Он целовал её медленно, вдумчиво, давая ей время ответить, привыкнуть, довериться. Это был танец, а не битва.          Драко упивался тем, как меняется лицо Гермионы. Как её брови слегка хмурятся в сосредоточенном наслаждении, как приоткрываются губы, готовые издать тихий стон. Видеть её такой — беззащитной, открытой, отданной на его милость — было для него более сильным афродизиаком, чем любое прикосновение к его собственному телу.         Затем его руки скользнули ниже, к последнему клочку ткани, что скрывал её от него. Он не сдёрнул трусики, а провёл пальцами по линии резинки, по мягкой коже живота.         — В тот раз, — прошептал он, — я был совершенно не прав. Я был эгоистом.         Гермиона непонимающе нахмурилась.         — О чём ты?         — О тебе. — Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была такая откровенность, что у неё перехватило дыхание. — О твоём удовольствии. Я думал только о себе, о том, как сильно я тебя хочу. Сегодня всё будет иначе. Сегодня всё… для тебя.         И он опустился ниже. Его губы скользнули по её животу, и он почувствовал, как под его губами напряглись мышцы её пресса. Драко стянул с неё последний клочок ткани медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая её полностью. Он посмотрел на неё — на её раскинувшиеся в ожидании бёдра, на влажный блеск между ними — и сам напрягся от предвкушения.         Когда его язык впервые коснулся её клитора, Гермиона вскрикнула. Резко, удивлённо. И этот звук ударил ему в голову, как самое крепкое огневиски. Он поднял на неё глаза. Её лицо было искажено смесью шока и зарождающегося наслаждения. И он понял, что это самое прекрасное произведение искусства, которое он когда-либо видел. Прекраснее всех шедевров в Лувре.         Он продолжал, полностью сосредоточившись на ней. Его движения были уверенными, точными и в то же время невыносимо нежными. Он не торопился, не пытался довести её до быстрой разрядки. Драко исследовал, дразнил, изучал. Искал идеальный ритм, идеальный нажим, найдя который заставил Гермиону плавиться под его языком.         Он наблюдал, как самоконтроль Гермионы, её выдержка трещит по швам. Она запустила пальцы в его волосы, пытаясь то притянуть его ближе, то оттолкнуть, не в силах выдержать такого острого, запредельного удовольствия. Её тело стало его инструментом, а он — виртуозным музыкантом, извлекающим из него божественную мелодию. Видеть её такой, потерявшей контроль, отданной во власть ощущений, которые дарил ей он, было для него высшей формой обладания. Его собственный член пульсировал, требуя внимания, но этот зуд был ничем по сравнению с тем всепоглощающим восторгом, который он испытывал, глядя на неё.         — Драко… пожалуйста… — простонала она, уже не понимая, о чём молит: чтобы он прекратил или чтобы никогда не останавливался.         Он поднял на неё глаза, не прекращая своих ласк, и она увидела в них тёмный огонь триумфа и обожания. Он наслаждался её наслаждением. Драко упивался им. Это осознание стало последней каплей. Волна оргазма накрыла её, такая мощная, что она закричала, выгибаясь дугой на кровати. Судороги сотрясали её тело, а он был там, в самом эпицентре бури, не отпуская её, позволяя ей утонуть в этом океане чувств. Он смотрел, как глаза Гермионы закатываются, как её губы беззвучно шепчут его имя, и в этот момент он почувствовал себя богом.         Когда волны утихли и она обмякла на простынях, тяжело дыша, он поднялся и лёг рядом, прижимая её к себе. Её тело всё ещё подрагивало.         — Вот, — прошептал он, целуя её в висок. — Вот так должно было быть с самого начала.         Она повернулась к нему, её глаза были влажными и томными. Гермиона коснулась его члена — твёрдого, пульсирующего от сдержанного желания, которое он так долго и мучительно подавлял.          — А как же ты? — прошептала она.         Он усмехнулся.         — Моя очередь ещё придёт, Грейнджер. У нас впереди вся ночь.         Но она лишь покачала головой, её взгляд стал решительным. Она сама потянула его на себя. Этот тихий, властный жест лишил его остатков самообладания. Гермиона сама направила его, и, когда он вошёл в неё, мир вокруг него взорвался.         Это было не похоже ни на что. Её тело, уже разогретое и до предела чувствительное после оргазма, приняло его с такой податливой влажностью, что он едва не кончил в ту же секунду. Оно было узким, горячим и сжималось вокруг него так, будто было создано специально для него. Он замер, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, пытаясь удержать контроль, который стремительно утекал сквозь пальцы.         Драко хотел быть медленным. Нежным. Он хотел возвести этот момент в степень вечности, смотреть в её глаза, запоминая каждую деталь. Но её тело думало иначе. Когда он сделал первое, пробное движение, Гермиона выдохнула его имя, и этот звук стал для него спусковым крючком. Она опускалась ниже, притягивая глубже, требуя, и его тщательно выстроенный план о медленной, вдумчивой близости рассыпался в прах.       Всё, чего он хотел сейчас, — это быть в ней. Двигаться, чувствовать, как она сжимается вокруг него, слышать её сбивчивые вздохи. Он попытался задать ритм — медленный, плавный, но с каждым её тихим стоном, с каждым движением её бёдер навстречу его самообладание таяло.         Это было не просто физическое соединение. Каждое его движение было словом, которое он не мог произнести. «Прости». «Ты». «Всегда». «Только ты». Он вбивался в неё, пытаясь донести всю ту бурю, что бушевала в нём месяцами. Похоть, нежность, вина, обожание — всё смешалось в один первобытный, ошеломляющий порыв.         Драко смотрел на неё, на её полуприкрытые глаза, на приоткрытые, влажные губы и видел не просто женщину, которую желал. Он видел своё искупление. Своё будущее. Своё проклятие и своё спасение. И этот переизбыток эмоций был невыносим. Волна наслаждения начала подкатывать к нему слишком быстро, слишком яростно. Он стиснул зубы, пытаясь отодвинуть неизбежное, но её тело предательски сжалось вокруг него, посылая по его нервам разряды чистого экстаза.         — Гермиона… — прорычал он, и это было одновременно и мольбой, и предупреждением.         Он почувствовал, как она снова начинает дрожать, как её мышцы сокращаются в преддверии второго оргазма. И это сломало его окончательно. Он потерял контроль. Его движения стали резкими, глубокими, отчаянными. Он больше не мог сдерживаться. С громким сдавленным стоном, полным восторга и бессилия, он излился в неё, и его мир сузился до одной точки — до пульсирующего тепла внутри неё и её имени на его губах.         Он кончил слишком быстро. Постыдно, унизительно быстро. Драко рухнул на неё, полностью опустошённый, пряча лицо в изгибе её шеи, тяжело дыша. Он ждал насмешки, упрёка, чего угодно.         Но вместо этого он почувствовал, как её рука мягко гладит его по волосам, а её тело под ним всё ещё подрагивает от отголосков собственного удовольствия.         — Попался, — прошептала она ему в самое ухо, и в её голосе не было ни капли насмешки. Только бесконечная тёплая нежность.         Он ничего не ответил. Просто лежал, вдыхая её запах, и впервые в жизни чувствовал себя не проигравшим, а наконец-то нашедшим свой дом.   

***

        Первым, что Драко осознал, был свет. Не резкий, безжалостный свет английского утра, пробивающийся сквозь вечный серый занавес туч, а мягкий, жемчужный, почти кремовый свет, который, казалось, сочился сквозь панорамные окна и разливался по номеру, окрашивая всё в пастельные тона. Драко не открывал глаз, боясь, что это сон, что сейчас он моргнёт — и видение исчезнет, оставив его одного в холодной, огромной постели в его квартире, с призрачным ароматом её духов на подушке и тягучей пустотой внутри.         Но аромат не был призрачным. Он был настоящим. Драко пах ею — сложный, многослойный букет из её привычного цветочного парфюма, дорогого гостиничного мыла с нотками вербены и того уникального мускусного запаха, который принадлежал только ей. Этот запах был запахом капитуляции, запахом доверия. Он медленно повернул голову на шёлковой подушке, которая всё ещё хранила её тепло.         Гермиона спала.         Она лежала на боку, лицом к нему, её кудрявые волосы раскинулись по белоснежной ткани медным ореолом. Одна рука была под щекой, ладонью вверх, другая лежала на простыне между ними; её пальцы были расслаблены и едва касались его предплечья. Ресницы, тёмные и густые, отбрасывали лёгкие тени на щёки, а губы, слегка припухшие и покрасневшие от его поцелуев, были чуть приоткрыты. Она дышала ровно, глубоко, и в её лице не было ни тени той тревоги и напряжения, которые он привык на нём видеть. Складка между бровями, которая появлялась, когда она была рассержена или глубоко задумалась, разгладилась. Она была абсолютно, невозможно безмятежна.         Паника, холодная и липкая, на долю секунды стиснула его горло. Это было слишком идеально. Слишком правильно. Такое не могло быть настоящим. Он, Драко Малфой, не заслуживал такого утра, такого покоя, её доверия. Ему захотелось исчезнуть, сбежать, прежде чем она проснётся и поймёт, какую ошибку совершила, подпустив его так близко. Прежде чем её гениальный мозг проанализирует ситуацию и придёт к единственно логичному выводу: он реликвия проигранной войны и быть рядом с ним — ошибка.         Но потом он посмотрел на её руку, лежащую так близко к его, и паника отступила, сменившись чем-то тёплым и таким огромным, что едва помещалось в груди. Это было не просто желание, которое гудело в его крови всю ночь. Это была отчаянная, почти болезненная нежность. Желание защитить этот покой. Сохранить это утро навсегда, запечатать его в Омуте памяти и пересматривать в самые тёмные дни.         Драко осторожно, боясь её разбудить, протянул руку и кончиком пальца коснулся выбившейся прядки волос, убирая её с её лица. Локон был мягким, шелковистым, совсем не таким жёстким, как он всегда думал. Кожа Гермионы была тёплой. Настоящей. Персиковой.         Она не проснулась, но во сне улыбнулась, словно почувствовав его прикосновение. И эта бессознательная, доверчивая улыбка окончательно разрушила последние остатки его старого мира. Драко понял, что не выиграл спор — он проиграл всю войну со своими собственными демонами, и проиграл её этой спящей женщине. И это было самое сладкое и заслуженное поражение в его жизни.         Он лежал так, наверное, полчаса, просто наблюдая за ней, запоминая каждую деталь: россыпь едва заметных веснушек на переносице, изгиб шеи, то, как подрагивают ресницы во сне.          Далёкий звон колоколов Нотр-Дама и приглушённый гул просыпающегося города напомнили ему, что время не остановилось.         Гермиона проснулась медленно. Сначала дрогнули её ресницы, потом она недовольно сморщила нос от пробившегося в комнату солнечного света и наконец открыла глаза. Они были сонными, цвета растопленного мёда. Гермиона сфокусировала на нём взгляд, и на её лице не было ни удивления, ни испуга. Только узнавание. И тихая, тёплая улыбка.         — Доброе утро, — прошептала она, и её голос был хриплым ото сна, интимным.         — Утро, Грейнджер, — ответил он, и его собственная улыбка появилась сама собой, без всякого усилия.         — Всё ещё Грейнджер? — Она игриво приподняла бровь, лениво потягиваясь, и простыня соскользнула ниже, открывая вид на её ключицы и плечи. — После такой ночи я рассчитывала хотя бы на повышение до Гермионы. Мне казалось, я его заслужила, заставив тебя гоняться за мной по всему Лувру.         Он усмехнулся, вспоминая их сумасшедшую погоню.          — Это звание нужно заслужить долгой и упорной работой над моими нервами. Пока ты просто ведьма, которая оккупировала девяносто процентов кровати и оставила мне жалкий клочок на краю. Я чуть не свалился.         — Лжец, — рассмеялась она, и этот звук был лучше любой музыки. Она ткнула его пальцем в грудь. — Ты сам лежал на самом краю, как испуганный котёнок, боясь до меня дотронуться, пока я не…         — Пока ты не взяла ситуацию в свои руки, — закончил он за неё. — Да, это я помню. В тебе скрыт пугающий диктаторский потенциал, Гермиона Грейнджер. Министерство должно быть в ужасе.         Она снова рассмеялась и, придвинувшись ближе, положила голову ему на плечо. Её волосы щекотали его кожу.          — А я говорила, что люблю опасность. К тому же ты был не против моей диктатуры.         — Я был полностью в твоей власти, — признался он шёпотом, целуя её в макушку. И это была самая чистая правда.         Они лежали так ещё какое-то время, перебрасываясь бессмысленными ленивыми фразами, наслаждаясь этой новой, непривычной лёгкостью. Не было нужды анализировать, защищаться. Можно было просто быть. Драко рассказывал ей, как однажды нашёл в библиотеке мэнора книгу по тёмным искусствам, которая пыталась съесть его галстук, а она призналась, что втайне от Рона и Гарри пыталась научиться кататься на метле, пребывая в ярости, что они делают это лучше неё самой.         — Я голодна, — заявила она наконец, прерывая его рассказ о том, как Теодор Нотт пытался приручить садового гнома. — Ужасно. Если ты не накормишь меня в ближайший час, я могу начать грызть мебель. Она выглядит дорогой, будет жаль.         — Мерлин, только не это, — картинно закатил глаза он, вставая с кровати. Драко не стал прикрываться или искать одежду. Стеснение казалось сейчас чем-то инородным, пережитком прошлой жизни. Он подошёл к окну и опёрся руками о прохладное стекло, глядя на город. — Одевайся, Грейнджер. Я знаю место, где подают лучшие круассаны во всём Париже. Этого должно хватить, чтобы спасти интерьер этого номера.         Они собирались не торопясь, время от времени сталкиваясь в огромной ванной комнате, обмениваясь быстрыми украденными поцелуями на фоне белого мрамора и позолоченных кранов. Он наблюдал, как она расчёсывает свои непослушные волосы, как осматривает себя в зеркале, и эти бытовые, приземлённые моменты казались ему более интимными, чем самая страстная ночь. Он чувствовал себя почти нормальным.         Когда они вышли на улицу, Париж встретил их свежестью и суетой. Утро было ясным и прохладным. Драко взял Гермиону за руку, переплетая их пальцы, и этот жест был таким естественным и правильным, что она даже не удивилась. Она лишь крепче сжала его ладонь, и её пальцы идеально легли между его. Драко повёл её не по широким туристическим проспектам, а по лабиринту тихих улочек на левом берегу, где пахло свежеиспечённым хлебом и крепким кофе из открытых дверей булочных.         — Куда мы идём? — спросила она, с любопытством разглядывая витрины маленьких магазинчиков, торгующих антикварными книгами и старинными картами.         — Я сказал, что покажу тебе мир таким, каким вижу его я, — ответил он. — Мой Париж — не в свете Елисейских полей. Он здесь, в этих переулках, где каждый камень помнит истории, которые не прочтёшь в учебниках.         Они остановились у цветочной лавки, где пожилой мужчина в берете и с седыми усами раскладывал в плетёные корзины свежие цветы. Драко что-то сказал ему по-французски, его безупречное произношение заставило Гермиону удивлённо приподнять брови. Он всегда думал, что она знает о нём всё, но оказалось, что он и сам о себе многого не знал. Мужчина улыбнулся и выбрал для него один-единственный идеальный полураскрывшийся розовый пион, крупный и тяжёлый, с каплями росы на лепестках.       Драко протянул его Гермионе.          — Не стоило, — пробормотала она, принимая цветок и вдыхая его сладкий, пряный аромат.       — Это просто цветок, — улыбнулся он. — Не бриллиантовое колье. Не фамильная драгоценность.          Они дошли до небольшого, почти незаметного кафе под названием Le Moineau Pensif. Снаружи стояло всего несколько крошечных круглых столиков из кованого железа. Драко выбрал тот, что стоял в углу, откуда открывался вид на оживлённую улицу. Он снова заказал им завтрак на беглом, элегантном французском — café crème, свежевыжатый апельсиновый сок и два огромных, ещё тёплых круассана с миндалём. Официант одобрительно кивнул ему, как старому знакомому.         — Ты часто здесь бываешь? — спросила Гермиона, когда им принесли заказ.         — Мы с мамой путешествовали сюда в детстве, — ответил он, глядя на прохожих. — После очередного скучного приёма или визита к каким-нибудь французским родственникам. Она говорила, что здесь, вдали от магического мира, можно научиться быть просто человеком. Мне кажется, я только сейчас начал понимать, что она имела в виду.         Они ели, разговаривали, смеялись. Он рассказывал ей, как однажды Блейз попытался заколдовать фонтан в Версале, чтобы тот извергал сливочное пиво, и в итоге на неделю окрасил воду в ярко-розовый цвет. А она — как в детстве пыталась при помощи логики и диаграмм объяснить родителям, почему им стоило разрешить ей есть больше шоколада. Они строили мост над пропастью, которая разделяла их все эти годы, и этот мост был сделан из смеха, общих воспоминаний, которых у них никогда не было, и тихой нежности.         — А ты? — спросила она, откусывая хрустящий круассан. — Расскажи мне какую-нибудь историю из своего детства. Что-то, чего не знают Блейз и Тео. Что-то по-настоящему постыдное.         Он замер, чашка с кофе застыла на полпути к губам. Поделиться чем-то личным, чем-то, что разрушало образ идеального наследника Малфоев, — это было шагом в неизвестность. Но, глядя в её любопытные, тёплые глаза, он понял, что готов.         — Хорошо, — усмехнулся он, ставя чашку. — Но если ты кому-нибудь расскажешь, я буду отрицать всё до последнего, даже под Веритасерумом. Мне было лет семь. Отец подарил мне мою первую тренировочную метлу. Не детскую игрушку, а настоящую, уменьшенную копию «Нимбуса». Он сказал, что Малфои рождаются верхом, и я должен был доказать это.         Он сделал паузу, его щёки едва заметно покраснели от воспоминаний.          — Я был в ужасе. Я до смерти боялся высоты. Мне казалось, что земля уходит из-под ног, даже когда я просто смотрел с балкона. Но признаться в этом отцу было равносильно самоубийству. И вот он вывел меня на лужайку перед мэнором, посадил на эту проклятую метлу… и я просто сидел на ней. Около часа. Я отказывался взлетать. Отец становился всё мрачнее, тучи над его головой сгущались буквально, а я всё сильнее вцеплялся в древко, пока костяшки пальцев не побелели.         — И что потом?         — Потом, — он криво улыбнулся, — я, чтобы отвлечь его внимание и избежать позора, сделал вид, что увидел редкого золотого сниджета в кустах жасмина. Пока отец отвернулся, чтобы посмотреть, я спрыгнул с метлы, побежал к этим кустам и… сделал вид, что споткнулся о корень и подвернул ногу. Я орал так, будто мне её оторвало.         — Не может быть! — Она прыснула от смеха, прикрыв рот рукой.         — Может. Пришлось даже выпить костерост, хотя нога была в полном порядке. Зелье на вкус как протухший скисший творог, если тебе интересно. Зато я выиграл пару недель отсрочки. Правда, потом мне всё равно пришлось научиться летать. Но тот первый полёт… Я был так напуган, что почти ничего не видел из-за слёз. Я никогда никому об этом не рассказывал. Даже матери.         Он замолчал, чувствуя себя абсолютно голым под её взглядом. Он ожидал насмешки, даже ласковой, но она не смеялась. Она смотрела на него с такой пронзительной нежностью и пониманием, что у него перехватило дыхание.         — Спасибо, что рассказал, — тихо сказала она. — Это… очень по-человечески. И очень смело.         — Это было трусливо, — поправил он.         — Нет. Трусливо было бы взлететь, скрывая свой страх. А найти выход, пусть и такой… изобретательный, — это смелость.         Она помолчала, а потом с лукавой усмешкой посмотрела на него:          — Так скажи мне, Драко. Пари, которое ты проиграл… Условия были суровыми? Я надеюсь, Блейз заставил тебя страдать? Может, чистить его коллекцию редких мётел зубной щёткой?         Он ожидал этого вопроса. Он знал, что она его задаст, но всё равно его сердце пропустило удар. Игривый тон исчез. Он стал серьёзным, отложил свою чашку и накрыл её руку, лежащую на столе, своей. Его взгляд был прямым и пронзительным.         — Грейнджер… Гермиона…         Она почувствовала, как переменилась атмосфера, и её улыбка померкла. Она приготовилась услышать очередное извинение. Но он наклонился к ней через столик так близко, что их колени соприкоснулись, и прошептал, и его слова были предназначены только для неё, тихие и сокрушительные в своей простоте:         — Я проиграл этот спор в тот самый момент, как поцеловал тебя в кладовке у Блейза.         Он смотрел на неё, не отводя взгляда, и в его серых глазах была вся правда мира.          — Я просто признать это боялся. Боялся признаться ему, Тео… но больше всего я боялся признаться самому себе. Признать, что… что ты… одним поцелуем смогла перевернуть весь мой мир. Признать, что я хочу не просто выиграть спор, а хочу тебя. Со всеми твоими лекциями, спасением эльфов и дурацкими гриффиндорскими принципами. Это было страшнее, чем смотреть в глаза Волдеморту.         Она не ответила. Ей не нужно было. Она просто смотрела на него, и на её губах медленно расцветала та самая понимающая, всепрощающая улыбка. Она перевернула свою ладонь и крепко сжала его пальцы.  

***

        Возвращение в Лондон ощущалось как пробуждение от прекрасного яркого сна. Портключ выбросил их в тот же переулок у «Дырявого котла», и серый моросящий дождь мгновенно напомнил им о реальности. Париж со своим солнечным утром и запахом пионов казался другой вселенной.         Они стояли под козырьком старого здания, глядя друг на друга. Молчание было наполнено невысказанным вопросом: «И что теперь?»         — Мне нужно в министерство, — сказала наконец Гермиона, и её голос звучал буднично, но Драко уловил в нём нотки сожаления. — Отчёты сами себя не напишут.         — Я провожу тебя, — тут же предложил он.         — Пока не стоит, — мягко покачала головой она. — Давай… давай не будем торопиться.         Драко понял. Одно дело — быть вместе в анонимности Парижа. Совсем другое — появиться вместе на улицах магического Лондона. Он кивнул, хотя ему до смерти хотелось пойти против её слов.         — Хорошо. Но вечером я жду сову.         — Обязательно. — Она улыбнулась ему той самой, их парижской улыбкой, развернулась и, накинув на себя водоотталкивающие чары, вышла под дождь, растворяясь в серой толпе.         Драко ещё долго стоял в переулке, глядя ей вслед. Он вернулся в реальность, и эта реальность была сложнее, но впервые за долгие годы она не казалась ему безнадёжной.

***

        Приглашение от матери пришло через два дня. Лаконичное, как и всегда: «Драко, жду тебя на ужин сегодня. Будет твой любимый яблочный тарт. Отец в отъезде». Последняя фраза была ключевой. Это означало, что разговор будет личным.         Он переместился в холл мэнора и сразу почувствовал перемены. В вазах стояли свежие цветы, из гостиной доносилась тихая классическая музыка, а в воздухе витал аромат выпечки и корицы.         Мама встретила его в малой гостиной. На ней было платье цвета сливок, которое делало её похожей на фарфоровую статуэтку. Она посмотрела на него, и в её проницательных голубых глазах не было удивления. Только тёплое, выжидательное любопытство.         — Судя по твоему лицу, Париж превзошёл все ожидания, — сказала она вместо приветствия, указывая ему на кресло у камина.         — Он превзошёл все мои планы, — честно ответил он, садясь и принимая из её рук чай. Не было смысла притворяться или увиливать. Она знала о его намерении пригласить Гермиону с самого начала. Она была его молчаливым соучастником.         — Она простила тебя? — спросила Нарцисса прямо. Это был не материнский допрос, а вопрос союзника, интересующегося исходом важной дипломатической миссии.         — Да. — Он сделал глоток, глядя на огонь. — После того как попыталась сбежать от меня по залам Лувра, цитируя маггловские фильмы.         Нарцисса на мгновение замерла, а затем её губы тронула искренняя лёгкая улыбка.          — Она не перестаёт меня удивлять. В ней больше жизни и непредсказуемости, чем во всех чистокровных девицах, которых я видела за последние двадцать лет. Это хорошо. Тебе нужен кто-то, кто не даст тебе заскучать.         — Она не даст мне даже вздохнуть спокойно, — усмехнулся он. — Я извинился. Сказал ей всё.         — Я и не сомневалась, — кивнула Нарцисса. Она села напротив, её лицо стало серьёзным. — И теперь, когда самая лёгкая часть позади, ты готов к тому, что будет дальше?         Драко нахмурился:          — Лёгкая часть? Мама, я только что провёл самую сложную операцию примирения в истории Малфоев. Мне пришлось арендовать национальный музей и обнажить душу перед девушкой.         — Это было красиво и драматично, дорогой. Но это был театр для двоих, — мягко поправила она. — Теперь занавес поднимется, и в зрительном зале окажется весь магический мир. Они не будут аплодировать. Они будут судить. Её друзья, твои тоже. Вся эта свора из министерства. Они не простят вам этого союза. Они не простят ей, что она выбрала тебя, а тебе — что ты выбрал её.         — Мне всё равно, — твёрдо сказал он. И, произнося эти слова, понял, что это чистая правда.         — Мне — нет, — возразила она. — Мне не всё равно, как будут обращаться с тобой. И с ней. Гермиона Грейнджер — сильная девушка. Она пережила войну и пытки в этой самой гостиной. Но даже самой сильной женщине нужна поддержка, когда на неё ополчится весь мир. Ты готов стать этой поддержкой? Не на один вечер в Париже, а на каждый день? Готов драться за неё? Не на дуэли, а в этих тихих, полных яда министерских кабинетах?         Он поднял на неё взгляд. Он видел в её глазах не сомнение, а проверку. Последнюю, самую важную проверку.         — Да, — ответил он без колебаний. — Готов.         Нарцисса смотрела на него долго, а затем её лицо смягчилось. Она встала, подошла к нему и положила свою прохладную тонкую руку ему на плечо.         — Я так долго ждала этого, — прошептала она, и в её голосе слышались слёзы. — Не её. А тебя. Того, кем ты мог стать. Того, кто способен любить не из выгоды или долга, а просто… любить. Она правильный выбор, Драко. Она та, кто сможет стоять рядом с тобой, а не за твоей спиной. Она не сломается. И не даст сломаться тебе. Я очень рада за тебя, мой мальчик.         Она наклонилась и поцеловала его в лоб, как делала в детстве.          — А теперь пойдём ужинать. Тарт остывает. И, Драко…         — Да?         — Когда ты собираешься пригласить мисс Грейнджер на ужин сюда? Этот дом тоже должен ей своё собственное извинение. И я думаю, ему понравится её общество.       И в этот момент, стоя у камина в гостиной своего родового поместья, которое так долго было для него тюрьмой, Драко Малфой впервые почувствовал, что наконец-то вернулся домой.  

Спустя год

        Свадьба была до смешного скромной. Ни пышных торжеств в мэноре, ни сотен гостей, ни кричащих заголовков в «Ежедневном пророке» — по крайней мере, не сразу. Они расписались в небольшом, увитом плющом зале регистрации в магической части Парижа в присутствии всего нескольких человек. Нарцисса, сияющая тихой, гордой радостью в лавандовом платье. Поттер, во взгляде которого читалось искреннее, хоть и удивлённое, одобрение, и младшая Уизли, державшиеся чуть поодаль. И, ко всеобщему изумлению, Уизел.         Он стоял, скрестив руки на груди, с таким лицом, будто проглотил лимон целиком, но он пришёл. Это был его молчаливый акт принятия, его дань многолетней дружбе, которая оказалась сильнее предрассудков. После церемонии он неловко подошёл к Гермионе, пробормотал что-то вроде: «Если этот хорёк тебя обидит, Грейнджер, я превращу его в настоящего хорька», обнял её и тут же аппарировал. Для Рона это было равносильно длинной сентиментальной речи. Гермиона улыбалась сквозь слёзы.         Конечно, светские хроники Риты Скитер не могли обойти это событие стороной. Несколько недель газеты пестрели заголовками: «Героиня войны и бывший Пожиратель: любовь или проклятие Империус?», «Золотая девочка Гриффиндора в змеином гнезде», «Малфоевское золото или истинные чувства?» Они читали это вместе, сидя у камина в его квартире, которая теперь стала их общей, и смеялись. Этот шум больше не мог до них дотянуться.         Люциус Малфой, разумеется, на свадьбе не присутствовал. Он прислал короткое ледяное письмо, в котором сообщал, что не может благословить союз, порочащий чистоту их рода. Драко сжёг письмо, не дочитав до конца. Больше всего его удивило то, что он не почувствовал ничего, кроме лёгкого разочарования. Стена между ним и отцом, которую он так боялся разрушить всю свою жизнь, наконец-то рассыпалась в прах, и он ощутил лишь облегчение.         На небольшом ужине после церемонии, устроенном Нарциссой в их любимом парижском кафе, Блейз, разумеется, не мог удержаться от колкостей.         — Ну что, друг, — он поднял бокал шампанского, — кто бы мог подумать, что наш великий спор закончится вот так? Ты не просто проиграл, ты капитулировал на всех фронтах. Уверен, Уизли до сих пор строит золотые статуи в свою честь на твои деньги.         Тео, который теперь успешно управлял небольшим аукционным домом, хмыкнул в свой бокал:          — Я бы сказал, что он выиграл нечто большее, чем твоя палочка, Блейз. Хотя признаю, вид Драко, расхваливающего предложения Уизела, был бесценен.         Драко лишь закатил глаза, но, прежде чем он успел ответить очередной саркастической колкостью, Гермиона, сидевшая рядом с ним, положила свою руку на его и с самой невинной улыбкой посмотрела на Блейза.         — Знаешь, Забини, если уж быть до конца честными, то технически Драко выиграл, — сказала она сладким голосом. — Условия спора были выполнены. В срок. Так что я думаю, тебе пора прощаться со своей палочкой.         Блейз поперхнулся шампанским. Его глаза округлились. Он посмотрел на Драко, потом на Гермиону, и на его лице отразилась вся гамма чувств от шока до восхищения.          — Ты… вы… — не мог подобрать слов он.         — Именно, — подтвердила Гермиона, её улыбка стала хищной. — И если ты думаешь, что мы покажем тебе воспоминания, можешь не мечтать.         Драко посмотрел на свою жену. На ведьму, которая только что одним ударом поставила на место Блейза Забини, заставив его выглядеть растерянным школьником. Он рассмеялся — тем самым, свободным, счастливым смехом, который появился у него только рядом с ней. Он наклонился и поцеловал её, не обращая внимания на ошеломлённых друзей и одобрительную улыбку матери.         Позже, когда они остались одни в их номере с видом на всё ту же сияющую башню, она повернулась к нему:          — Ты ведь не заберёшь у него палочку, правда?         — Это бы точно смогло вернуть Англии былое величие, но нет. — Он обнял её, вдыхая её родной запах. — Я получил приз куда более ценный.       Они стояли у окна, глядя на огни ночного города. Год назад этот город стал свидетелем их примирения. Сегодня — началом их совместной жизни. Впереди было много трудностей, косых взглядов и старых обид. Но, стоя здесь, в объятиях друг друга, они знали, что всё это неважно. Потому что тени прошлого наконец-то уступили место яркому тёплому свету их общего будущего. И они были к нему готовы.