Сыграй со мной

      Драко искренне просил прощения всего единожды — когда так сильно толкнул Тео, сидя на метле, что тот не просто впечатался в землю, а буквально оставил после себя яму размером с вулканический кратер. Хотя и искренним это извинение вряд ли можно было считать. Драко не видел в извинениях никакого толка, кроме получения собственной выгоды. Если хотелось что-то заполучить или — как в его случае — не выслушивать родительских нотаций, язык мог свернуться в трубочку и произнести парочку заготовленных фраз.         И если кто-то считал, что он от всего сердца извинялся перед теми, кто не так давно видел в нём маленького ублюдка, грезившего управлять миром под руководством чудовища, то Драко мог этим людям лишь посочувствовать. Их мировоззрение было окрашено в розовый из-за наброшенных на глаз очков.         Однако сейчас всё было иначе.         С тех пор как в его мыслях поселилась Грейнджер, пространство вокруг ожило: размытые контуры прошлого обрели чёткие очертания, а сердце начало биться в новом ритме.         Он не хотел извиниться перед ней лишь потому, что так было правильно. Не по той причине, по которой делал это всегда.          В этом не было никакой корысти.         Он начал видеть людей и себя не через призму страха и необходимости доказывать своё превосходство. И в этом он впервые почувствовал настоящую свободу — свободу быть собой, а не тем, кем его хотели сделать.         Драко отказался от компании Блейза и Тео в грядущий пятничный вечер, чем вызвал уйму негодования что у одного, что у второго.         — И чем это ты будешь занят? — Блейз откинулся на спинку дивана. Он окинул Драко таким взглядом, будто тот только что объявил о вступлении в Общество защиты эльфов-домовиков.         — Ты ведь у нас пророк — скажи мне, — не отрываясь от застёгивания запонок, бросил Драко.         — Мои таланты не распространяются на загадки, обёрнутые в твоё непомерное эго, — парировал Блейз, не моргнув и глазом. — Так что говори. Неужели очередная тайная встреча с поставщиком нелегальных артефактов? Тео, ты его опять втянул в свои сомнительные схемы? Если он вернётся с проклятием несварения желудка, его мать снимет с нас шкуру.         Тео, до этого момента с видом вселенской скорби изучавший узор на собственном ботинке, лениво поднял голову:          — Пожалуйста, не впутывай меня. Мои криминальные наклонности находятся в отпуске. К тому же у него такое лицо, будто он собирается не покупать проклятый амулет, а как минимум исповедоваться папе римскому.         — Именно, — подхватил Блейз, садясь ровнее. — В тебе слишком много загадочности в последнее время, Драко. Это настораживает. У тебя секретная пассия? Ты нашёл себе любовницу, о которой не хочешь нам рассказывать, потому что она замужем за каким-нибудь высокопоставленным чиновником из министерства?         Драко фыркнул, поправляя воротник идеально выглаженной рубашки.         — Твоя фантазия могла бы принести тебе неплохой доход, начни ты писать бульварные романы. У меня дела.         — «Дела», — передразнил его Блейз, обращаясь к Тео. — Ты слышал? У него «дела». Какие могут быть дела в пятницу вечером, которые важнее распития огневиски столетней выдержки и обсуждения того, как бездарно катится по лестнице мироздания магическая Британия?         — Это вопрос государственной, я бы даже сказал, межгалактической важности, — с абсолютно серьёзным лицом изрёк Драко. — Боюсь, ваш уровень допуска недостаточно высок.         — О, то есть твой теперь выше нашего? — ухмыльнулся Тео. — Поздравляю с повышением. Надеюсь, оно оплачивается лучше, чем моя душевная стабильность.         — Не говори мне, что это всё ещё связано с Грейнджер, — внезапно сменил тон Блейз. Его голос стал тише, а взгляд — острее. Он попал в самую точку, и это было видно по тому, как Драко на долю секунды замер, прежде чем продолжить движение.         — При чём здесь Грейнджер? — слишком резко ответил Драко. — Спор окончен. Я проиграл. Уизел получит свои галлеоны на новые красные мячики для квиддича. Тема закрыта.         — Закрыта? — Блейз расхохотался. — Драко, дорогой мой друг, ты выглядишь так, будто эта тема не просто не закрыта, а переросла в многотомную эпопею. Ты ходишь как грозовая туча, готовая разразиться либо ливнем, либо проклятиями. И всё это началось ровно после того, как ты унизительно признал своё поражение. Точнее, после того, как она явилась к тебе на порог.         — Я просто улаживаю кое-какие… моменты, — вернулся к своей первоначальной формулировке Драко, понимая, что любой сарказм теперь будет работать против него.         — «Моменты»? — Блейз встал и подошёл к нему, картинно скрестив руки на груди. — Дай-ка угадаю. Ты понял, что вёл себя как полный кретин, и теперь собираешься совершить какой-то грандиозный жест, чтобы вымолить прощение? Закрыть для неё Косой переулок? Купить ей в подарок личную библиотеку в Александрии? Подарить ей ручного гиппогрифа? Освободить всех своих эльфов?         Драко молча смотрел на друга, и его каменное лицо было красноречивее любых слов.         — Салазар, я прав, — выдохнул Блейз, отступая на шаг. — Ты действительно собираешься это сделать. Тео, ты это видишь? Наш Драко Малфой превращается в героя романтической комедии. Мне срочно нужно выпить.         — И как бы вам ни хотелось, — проигнорировав выпад, твёрдо произнёс Драко, — я не собираюсь делиться деталями. Просто не ждите меня. И не пытайтесь выяснить, где я.         Он направился к двери, оставляя за собой шлейф из дорогого парфюма и недоумения друзей. Уже стоя на пороге, он услышал тихий голос Тео:          — Блейз, ставлю пятьдесят галлеонов, что он купит ей звезду.         — Принимаю, — донеслось в ответ. — Ставлю сто, что она эту звезду швырнёт ему обратно в лицо.         Драко сжал кулаки. Возможно, Тео был не так уж далёк от истины. Но отступать было поздно. Он покинул своих друзей и отправился на запланированную встречу в переулке, который обещал себе больше не посещать.  

***

        Лютный переулок встретил его привычной гнусной атмосферой. Воздух здесь был густым и маслянистым, насыщенным запахами протухших зелий, застарелой магии и отчаяния. Драко накинул капюшон глубже, но это было бесполезно: вонь проникала сквозь ткань, оседая на коже липкой плёнкой. Он ненавидел это место, но сегодня оно было не просто неприятной необходимостью, а тактическим полем боя, где цена ошибки измерялась не в галлеонах, а в провале всей его затеи.         Он вошёл в тот самый паб, который поклялся больше не посещать. За прошедшие недели здесь не изменилось ровным счётом ничего. Те же тени, прилипшие к углам; та же паутина на люстре, лениво покачивающаяся в такт сквозняку; те же персонажи с лицами, словно вылепленными из серого воска. Драко выбрал самый тёмный стол и сел спиной к стене, контролируя весь зал. Привычка, вбитая в подкорку войной.         Он ждал сорок восемь минут. Не из-за опоздания контакта, а по собственному расчёту. Появиться вовремя — признак нетерпения. Заставить себя ждать — демонстрация власти. Это были правила игры, которые он знал в совершенстве.         Наконец дверь скрипнула, и в паб ввалилась ссохшаяся от явного пристрастия к алкоголю дама средних лет. Она двинулась к его столу, и её походка была странной — слишком решительной для дрожащих рук и бегающих глаз. «Дилетант, — отметил про себя Драко. — Или профессионал, играющий в дилетанта. Второе опаснее».         — У меня мало времени, — сказал он холодно, когда она плюхнулась на стул напротив. Её лицо, испещрённое сетью морщин, подрагивало, словно под кожей копошились невидимые насекомые. Побочный эффект плохих маскирующих чар. Или дешёвого джина.         — Деньги тоже любят скорость, милый, — просипела она, и Драко поморщился. У её голоса был оттенок ржавчины.         Из потрёпанной сумки она извлекла свёрток в пожелтевшем от времени пергаменте, но, когда Драко потянулся к нему, её рука, костлявая и сильная, накрыла его.          — Сначала деньги.         — Сначала товар, — отрезал Драко. Его голос стал льдом. — Я не покупаю кота в мешке, особенно в этом кошачьем питомнике. Я должен убедиться в подлинности.         Женщина колебалась, но во взгляде Драко было что-то, что заставило её убрать руку. Он развернул свёрток. Книга была небольшой, в тёмно-коричневом кожаном переплёте. Серебряное тиснение потускнело, но было различимо: «Харрингтон», Мария Эджворт, 1817 год.         Он не просто посмотрел на обложку. Его пальцы, не вынимая палочки, едва заметно дрогнули. Бессловесное, тончайшее заклинание диагностики, которому его научила мать, — оно выявляло следы самых распространенных проклятий и поддельных чар. Книга была чиста. Затем он приоткрыл её. Страницы пахли пылью и ванилью — верный признак старой бумаги, хранившейся в сухом месте. Он провёл кончиком пальца по строчке, чувствуя рельеф старинной печати. И главное, он знал, что искал. «Харрингтон» был романом об иррациональном страхе и предрассудках. Драко прочёл переиздание накануне, потратив на это всю ночь. Он помнил опечатку на семнадцатой странице в первом издании, о которой упоминалось в каталоге для коллекционеров.         Он нашёл её. Буква «с» в слове «сознание» была перевернута.         Подлинник.         — Удивительно, что автор в этом году обрела такую популярность среди волшебников, — попыталась завязать разговор женщина, но её глаза жадно следили за его руками.         — Удивительно, что некоторые до сих пор верят в сказку о «потерянных» первых изданиях, которые внезапно находятся у таких вот… предприимчивых леди, — парировал Драко, не поднимая глаз от книги. — Меня не интересует её происхождение. Только её состояние.         Он поднял голову и посмотрел на женщину. В её дергающихся зрачках он видел не алкогольный тремор, а напряжение. Она ждала.          — Вот, — сказал он, и на стол лёг звякнувший мешочек с галлеонами.         Она схватила его с жадностью голодного отшельника, не пересчитывая. Ещё одна ошибка. Или намеренная демонстрация спешки. Она тут же поднялась и, не прощаясь, скрылась в полумраке паба.         Драко остался сидеть, пальцами поглаживая старую кожу переплёта. Абсурдность ситуации была почти осязаемой. Он, Драко Малфой, сидел в этой дыре, покупая маггловский роман о борьбе с предубеждениями, чтобы извиниться перед героиней войны, общение с которой ещё недавно считал ниже своего достоинства. Мир определённо сошёл с ума. Или сошёл с ума он сам.         Эта книга была не просто подарком. Это был акт капитуляции. Признание того, что её мир, её ценности, её увлечения теперь имели значение и для него. Он не просто хотел удивить её богатством — этот примитивный трюк с Грейнджер не сработал бы. Он хотел показать, что потратил нечто более ценное, чем галлеоны. Он потратил время. Унизил свою гордость. Он выучил её язык, чтобы сказать на нём «прости».         И эта тоненькая книжка в его руках казалась сейчас тяжелее, чем весь груз его прошлого. Она была ключом. И Моргана его побери, он впервые в жизни боялся не того, что дверь не откроется, а того, что окажется за ней.

***

        Посещение Лютного переулка в этот раз оказалось не таким пугающим, как в прошлый, хоть Драко и отправился сюда в полном одиночестве. Всё ради уникального предмета.          Он питал глубокие чувства к изысканным вещам и намёкам на роскошь, чтобы отказывать себе в удовольствии ими обладать. Но не таким путём.         Хотя эту черту уж точно нельзя было бы так просто исключить из его характера.          Это касалось даже самых примитивных вещей: от перчаток для квиддича из драконьей кожи до декоративных ваз из муранского стекла, которыми он даже не планировал пользоваться.          Если он хотел обладать чем-то уникальным и даже вычурным, зачем искать причины этого не делать?         Драко замер в размышлениях.         Касалось ли это девушек? Вероятно. Готов ли был Драко чем-то ради этого пожертвовать? До сей поры ему казалось, что нет. И дело не было связано с материальными ценностями; всё упиралось в такое понятие, как время, в единственное настоящее сокровище, которым он обладал. И растрачивать его напрасно он не мог. Ему и без того приходилось присутствовать на зачастую бессмысленных заседаниях в министерстве, а если в список бесполезных дел пришлось бы добавить ещё и такие же пустые ухаживания, то Драко бы навсегда стоило расстаться с остатками своего богатства.         Однако ни одна девушка никогда не проникала так глубоко в его разум. Даже в каких-то мимолётных мгновениях Драко улавливал частичку Грейнджер. Чего стоило сегодняшнее утро, когда он почуял лёгкий аромат кофе, а после угостился персиком — его буквально прошибло насквозь, когда в голову проскользнула мысль, что он не ошибся, сравнив с этим фруктом кожу Грейнджер.         Драко никогда особо не ухаживал за девушками, если говорить начистоту. В нём никогда не пробуждались нежные чувства, не разгорался огонёк, не ощущался трепет в ожидании следующей встречи. К тому же он не знал даже банальных вещей: каково это — испытывать настоящую симпатию, не обусловленную сексуальным влечением.          Нет, Грейнджер, конечно же, была ужасно привлекательна. Он не мог припомнить, была ли она так хороша в школе, но сейчас он разглядел все черты до единой. Ничто не смогло ускользнуть от него: ни красота глаз, ни плавные изгибы, ни приоткрытые в удовольствии губы, ни томный шёпот… И чем больше он вспоминал, тем тяжелее ему было вернуться в общество его матери.         Драко отправился в мэнор, когда последние лучи заката окрашивали мраморные стены в оттенки старого золота. Он нашёл мать в зимнем саду, среди буйства экзотических растений, аромат которых смешивался с запахом озона после недавнего дождя. Нарцисса сидела в плетёном кресле, держа в руках чашку с чаем, и смотрела на капли, медленно стекающие по стеклянным панелям купола.         Она не обернулась, когда он вошёл. Она всегда чувствовала его присутствие.         — Ты пахнешь Лютным переулком, — сказала она спокойно, делая маленький глоток. В её голосе не было осуждения, лишь констатация факта. — Надеюсь, причина была достойной, а последствия не потребуют вмешательства целителей.         Драко подошёл и сел в кресло напротив, положив на столик между ними свёрток. Он молча снял маскирующие чары, и на лице матери не дрогнул ни единый мускул. Она видела его, не его магическую личину.         — И что же ты для неё купил? — спросила она, наконец переведя на него пронзительный взгляд.         — Первое издание «Харрингтона», — ответил он, чувствуя себя так, словно сдаёт экзамен, от которого зависит его жизнь.         Нарцисса вопросительно изогнула бровь — идеальная, плавная дуга.          — Марии Эджворт?         — Именно. — Он кивнул, глядя на то, как за стеклом сгущаются сумерки. — Я и сам его прочёл.         — Роман? — В её голосе прозвучало неподдельное удивление, и брови взлетели чуть выше. — Литературное произведение, в котором нет ни единого упоминания о тёмных артефактах или квиддиче? Драко, дорогой, ты меня поражаешь. Это ведь неспроста?         — Нет, — буркнул он, делая вид, что рассматривает капли на стекле.         Губы матери изогнулись в лёгкой, едва заметной улыбке, которую она тут же скрыла за чашкой. Она не давила, она выжидала. Эта её способность превращать молчание в инструмент допроса была куда эффективнее любого Веритасерума.         — И ты уже придумал, как преподнесёшь мисс Грейнджер подарок? — мягко спросила она спустя минуту, которая показалась Драко вечностью.         — В последний раз, когда мы говорили по душам, она прокляла меня. — Он встретился с её удивлённым взглядом и усмехнулся без тени веселья. — И не раз, и даже не два. Не бойся, — добавил он, увидев вспыхнувшую в её глазах тревогу, — я тоже применил к ней проклятие.         Нарцисса поставила чашку на блюдце с таким тихим стуком, что в звенящей тишине сада он прозвучал как удар гонга.          — Ты посмел наложить на неё проклятие? Какого рода? Прошу, скажи, что это было что-то безобидное.         — Всего лишь Дантисимус. Исключительно в педагогических целях, чтобы она немного пришла в себя.         — Драко! — Её голос был строгим, но в его глубине слышалось нечто иное. Не гнев, а… заинтригованность. — Не смей больше так поступать. И почему ты не рассказал мне об этом раньше?         — Потому что я этим совершенно не горжусь, — честно ответил он, складывая руки на груди. Было так много вещей в его жизни, которыми он не мог гордиться. Эта была лишь ещё одной, но на удивление живой и болезненной.         — А что, помимо книг, любит мисс Грейнджер? — сменила тему мать, видя, что дальнейшие нотации бесполезны.         Драко нахмурился, задумавшись. Ему на мгновение захотелось съехидничать и сказать, что мисс Грейнджер, судя по всему, любит спонтанный секс, дуэли в гостиных и побеждать в спорах, но он сдержался. Правда заключалась в том, что он знал о ней отчаянно мало. Он знал, как она пахнет после душа, как вздыхает во сне и как изгибаются её губы перед поцелуем. Но он понятия не имел, о чём она мечтает, когда не спасает мир или магических существ.         — Я не знаю.         — Вот как. А что ты вообще о ней знаешь, Драко? — Её вопрос был мягким, но бил точно в цель.         — Вероятно, меньше, чем ты, — всё же не сдержался он, но мать пропустила его сарказм мимо ушей.         — Вероятно. Когда мы с ней обменялись парой фраз, она упоминала, что любит искусство. Не только книги, но и живопись. Она с таким упоением говорила о различиях между фламандской и итальянской школами, что я едва поспевала за её мыслью.         — Ну конечно, — выдохнул Драко. Заучка. Всезнайка. Даже в этом. И это почему-то не раздражало, а восхищало.         — Почему бы тебе не показать ей нашу коллекцию? — предложила Нарцисса.         — Предлагаешь мне опять пригласить её в поместье? — скривился он. — После того, что здесь произошло в прошлый раз? Она скорее согласится на ужин с дементором. Ни за что.         — Тогда, — многозначительно протянула мать, и её глаза заблестели, — придумай что-то поинтереснее. Что-то, что будет только вашим. Не нашим, не поместья, не прошлого. У тебя есть воображение и, как будто ты не знаешь, средства, чтобы удивить её.         — Вряд ли Грейнджер из тех, кого можно удивить деньгами. Она скорее сочтёт это оскорблением.         — Я не говорила покупать ей что-то вопиюще дорогое. Я сказала удивить. Показать ей мир таким, каким видишь его ты. Не как наследник Малфоев, а как Драко.         Он посмотрел на мать. Её лицо в сумерках казалось высеченным из слоновой кости, прекрасным и мудрым. Она не давала ему готовых ответов. Она давала нечто большее — направление.         Что-то, что будет только их. Мир такой, каким видит его он.         Идея родилась мгновенно. Дерзкая, абсурдная, почти невыполнимая. Идеальная.         — Спасибо, — тихо сказал он, поднимаясь.         Нарцисса мягко улыбнулась в ответ, но больше ничего не сказала.       На подготовку у Драко ушло три дня. Три дня, в течение которых он превратил свою лондонскую квартиру в штаб-квартиру военной кампании. Тео и Блейз были отлучены от доступа под предлогом «неотложных и крайне конфиденциальных финансовых дел семьи», что, разумеется, вызвало у них лишь новую волну подозрений и саркастических ставок.         Драко не спал. Он чертил схемы на пергаментах, сверялся с картами звёздного неба, изучал маггловские расписания и вёл зашифрованную переписку с весьма сомнительными контактами в континентальной Европе. Он действовал с точностью и хладнокровием, которым позавидовал бы любой аврор. Это не было подготовкой к свиданию. Это была подготовка к вторжению, к захвату единственной территории, которая имела значение.         Он часами сидел над купленной книгой, но не читал её. Он изучал её, как тактический манускрипт. Впитывал её суть, пытался понять, почему именно эти слова могли найти отклик в её душе. Он репетировал. Не слова, нет, слова должны были родиться в момент, искренние и незаученные. Он репетировал тон, взгляд, жест. Он ловил своё отражение в тёмном стекле окна и видел в нём то аристократическое высокомерие, которое должно было исчезнуть. Он стирал его с лица усилием воли, раз за разом, пока в зеркале не остался просто мужчина — уставший, решительный и напуганный.         На третий день он призвал домовика. Не из мэнора — это было бы слишком рискованно, мать бы узнала всё в ту же секунду. Он призвал свободного эльфа, которому когда-то помог, расплатившись за него. Эльф появился бесшумно, его огромные глаза были полны преданности.         — Это не приказ, — сказал Драко, и его голос был тихим, но твёрдым. —Это просьба. Мне нужно устроить невозможное.          Он говорил долго, излагая план, который звучал как бред сумасшедшего. Эльф слушал не перебивая, его уши подрагивали. Когда Драко закончил, домовик на мгновение замер, а затем поклонился так низко, что его нос коснулся ковра.         — Будет сделано, мистер Малфой. Для вас — будет сделано.         Всё было готово. Последний рубеж оставался за ним. Самый сложный.

***

        До следующего заседания в министерстве ждать предстояло слишком долго, но вот до «Флориш и Блоттс» было рукой подать. Тем более в «Пророке» на одной из последних страниц писали о поступлении новых книг. Что-то о дириколах. Явно о существах, о которых Грейнджер хотела бы узнать побольше. Но караулить девушку у магазина ради приглашения на свидание казалось Драко немыслимым. Даже нелепым. И абсолютно ненормальным.          Однако уже через пятнадцать минут он очутился к Косом переулке, совершенно не понимая, что творит. Драко, заскочив за угол, даже думать не хотел о том, как выглядит со стороны. И если Грейнджер не явится сюда сегодня, он был готов выпытать у кого-нибудь адрес и постучать в её входную дверь.          Колокольчик над дверью «Флориш и Блоттс» спустя пять минут размышлений звякнул так пронзительно, будто это был сигнал тревоги. Он вошёл в магазин, и запах старых книг и пергамента ударил в нос, смешиваясь с ароматом её духов, который он, казалось, чувствовал даже здесь. Он был уверен, что это лишь игра его воображения, но от этого не становилось легче.         Он нашёл её в отделе книг про артефакты. Она стояла спиной к нему, такая сосредоточенная, что казалось, весь мир сузился для неё до строчек в толстом фолианте. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько упрямых кудрей, и он почувствовал иррациональное желание протянуть руку и поправить их.         Он подошёл бесшумно, и его тень легла на страницу, которую она читала.         — Грейнджер.         Она вздрогнула, резко обернулась. Книга едва не выскользнула из её рук. Увидев его, она мгновенно надела свою боевую маску — смесь недоверия и холодной вежливости.         — Малфой. Поразительная способность появляться там, где тебя меньше всего ждёшь. Видимо, ещё один из скрытых талантов твоего рода.         Он проигнорировал колкость. Сегодня он не играл в эту игру.          — Мне нужно с тобой поговорить.         — Мы уже говорили, — отрезала она, крепче сжимая книгу, словно это был щит. — Ты извинился, я тебя прокляла. Мне казалось, мы достигли определённого уровня взаимопонимания.         — Этого было недостаточно, — сказал он ровно, глядя ей прямо в глаза. — То, что я хочу сказать, нельзя произнести между книжными полками под осуждающими взглядами портретов давно умерших авторов.         — Тогда боюсь, тебе придётся жить с этим. — Она попыталась обойти его, но он сделал едва заметный шаг в сторону, преграждая ей путь.         — Пойдём со мной. — Его голос был тихим, почти умоляющим, и эта непривычная для него интонация заставила её замереть.         Она смерила его долгим, изучающим взглядом.          — Куда? В очередной забытый Мерлином отель с одной кроватью? Или на подпольный аукцион, где можно купить фрагменты моей души? Нет, спасибо. Я уже видела твой арсенал «уникальных предложений».         Каждое её слово было пощёчиной. Он заслужил их все.          — Нет. Никаких отелей. Никаких аукционов. Только место, где я смогу всё объяснить. Где важны не деньги и не имя.         — И где же это? — В её голосе звучал чистый яд.         — Дай мне один вечер, Грейнджер. Всего один. Если после этого ты скажешь мне уйти и больше никогда не появляться в твоей жизни, я так и сделаю. Слово Малфоя.         Она громко, демонстративно рассмеялась. Смех был горьким и резким.          — Слово Малфоя? Ты издеваешься? Последний раз, когда я слышала эту фразу, она была частью пари на то, как быстро ты затащишь меня в постель. Ценность твоего слова для меня примерно равна ценности дохлой пикси. Уйди с дороги, Малфой.         Она снова попыталась пройти, и в этот раз он не остановил её физически. Он просто сказал ей в спину, и его голос был настолько тихим и надломленным, что она застыла на месте.         — Пожалуйста.         Это слово, произнесённое им, было чем-то немыслимым. Унизительным. Абсолютным признанием поражения. Оно повисло в воздухе между ними, тяжёлое и звенящее.         Гермиона медленно обернулась. Её маска треснула. Она увидела не самодовольного чистокровного аристократа. Она увидела мужчину, стоящего на краю пропасти и протягивающего ей руку.         — Один вечер, — произнесла она наконец, и её голос был жёстким, как сталь. — И если это окажется очередной твоей уловкой, Малфой, я не буду тебя проклинать. Я тебя на милю к себе не подпущу, но перед этим уничтожу.         — Я знаю, — кивнул он, и в его серых глазах промелькнуло такое облегчение, что у неё перехватило дыхание. — В семь. У входа в «Дырявый котёл». Не опаздывай.         Он развернулся и вышел из магазина, не сказав больше ни слова, оставив её одну посреди тишины и запаха старых книг.  

***

        Ровно в семь вечера Драко стоял в тени арки, ведущей во внутренний двор «Дырявого котла». Он пришёл на пятнадцать минут раньше. Нетерпение, которое он обычно презирал как признак дурного тона и слабой воли, сегодня жгло его изнутри, заставляя то и дело проверять безупречно сидящие на запястье часы. Он был одет в тёмно-серый костюм из тонкой шерсти и белоснежную рубашку без мантии. Этот образ был тщательно продуман — он не должен был выглядеть ни как аристократ на светском рауте, ни как бывший Пожиратель смерти, пытающийся слиться с толпой. Он должен был выглядеть как мужчина, у которого назначена важная встреча.                     Он увидел её прежде, чем она его. Грейнджер появилась со стороны Чаринг-Кросс-Роуд, двигаясь с решимостью человека, идущего на дуэль, а не на встречу. Она тоже была без мантии, в простом, но элегантном тёмно-синем платье, которое подчёркивало её фигуру, и в строгом пальто. Каждый её шаг был выверен. Она не искала его взглядом, не озиралась по сторонам. Она просто шла к назначенному месту, потому что дала слово.         Когда она подошла ближе, он вышел из тени.         — Грейнджер.         Она остановилась, её взгляд был спокоен и холоден, как зимнее озеро.          — Малфой.         Между ними повисла тишина, густая и тяжёлая, наполненная невысказанными словами и отголосками их последнего разговора.         — Ты пришла. — Это было не вопросом, а констатацией факта, в которой сквозило едва скрываемое облегчение.         — Я сказала, что приду. — Её голос был ровным, безэмоциональным. Она держала оборону. — У тебя есть один вечер. Часы уже тикают.         — Нам сюда. — Он кивнул в сторону узкого, неприметного переулка, уходящего в темноту. Он не стал предлагать ей зайти в паб. Это место было лишь отправной точкой.         Она с подозрением посмотрела на него, потом на тёмный проулок.          — Если ты собираешься затащить меня в какую-то подворотню, чтобы избежать свидетелей, пока будешь излагать свою версию событий, то это очень в твоём стиле.         — Мой стиль сегодня претерпел некоторые изменения, — парировал он, подходя ближе. Он остановился и протянул ей ладонь. На ней лежала старинная серебряная авторучка с искусной гравировкой. — Это портключ.         Гермиона отшатнулась, словно от змеи.          — Опять? Малфой, я сыта по горло твоими портальными сюрпризами. Куда на этот раз? В подземелья болгарского замка? В логово торговцев запрещёнными артефактами?         — Это самый быстрый способ добраться туда, где нас точно никто не прервёт, — сказал он терпеливо, игнорируя язвительность в её тоне. Он ожидал этого. Он был готов. — Я знаю, о чём ты думаешь. Это не ловушка, Грейнджер. Не уловка. Это просто транспорт.         Она скрестила руки на груди, её подбородок был упрямо вздёрнут.          — И куда же этот «просто транспорт» нас доставит? Я не сделаю и шага, пока не узнаю.         Он встретил её взгляд. В его серых глазах не было ни капли привычной насмешки. Только смертельная серьёзность и что-то ещё… что-то похожее на уязвимость.         — В место, где извинения звучат искреннее, — тихо ответил он. — Где можно говорить, не оглядываясь на прошлое за каждым углом.         — Это не ответ, Малфой, — холодно прервала его она. — Это очередная твоя туманная формулировка. Я не доверяю тебе настолько, чтобы прыгать в неизвестность по одному твоему слову.         Он медленно опустил руку, но не убрал портключ.          — Хорошо. Ты права. Ты не должна мне доверять. — Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями. Аргументы, которые он готовил, казались сейчас неуместными и фальшивыми. Нужна была правда. — Я не скажу тебе, куда мы направляемся, по одной простой причине. Если я назову это место, ты заранее выстроишь в голове тысячу причин, почему это плохая идея. Ты проанализируешь, рассчитаешь, найдёшь в этом подвох, которого нет. Ты будешь ждать от этого места чего-то определённого, и это исказит всё, что я собираюсь сказать и сделать. — Он снова поднял глаза, и в этот раз его взгляд был почти гипнотическим. — Ты же любишь эксперименты, Грейнджер. Ты учёный до мозга костей. Считай это экспериментом. С чистого листа. Без предварительных данных, без ожидаемых результатов. Только ты, я и место, которое не имеет к нам никакого отношения.         Её защитная броня дала едва заметную трещину. Он не пытался её очаровать или задобрить. Он апеллировал к её сути, к её разуму. И это было обезоруживающе.         — А если я откажусь? — Её голос всё ещё был полон скепсиса, но в нём уже не было прежней ледяной твёрдости.         — Тогда я буду стоять здесь, в этом грязном переулке, и говорить. — Он пожал плечами, и в этом жесте была какая-то фатальная покорность. — Я расскажу всё, что должен, пока ты не устанешь слушать и не уйдёшь. Я буду извиняться под аккомпанемент грохота бокалов в «Котле» и ругани пьяных браконьеров. Выбор за тобой: либо мы сделаем это цивилизованно, либо в стиле, которого, по-твоему, я заслуживаю.         Она молчала, взвешивая его слова. Его логика была безупречной. Он загнал её в угол не силой или обаянием, а собственной уязвимостью. Он давал ей полный контроль над ситуацией, при этом не отступая от своего плана.         — Ты невыносим, — выдохнула она наконец, и это прозвучало почти как комплимент.         Драко позволил себе слабую тень улыбки.          — Я знаю.         — И если мне там не понравится…         — Я верну тебя обратно в ту же секунду. Без вопросов.         Гермиона смотрела на авторучку, затем снова на него. В его глазах она видела отчаянную решимость, которая перевешивала её недоверие. Она медленно, словно боясь обжечься, протянула ладонь и коснулась холодного серебра.         — Один вечер, Малфой, — прошептала она, когда его пальцы накрыли её, и мир вокруг начал растворяться. — Не испорти его.         В последний момент, прежде чем привычный рывок портала вырвал их из реальности, он успел ответить, и его голос был тихим и твёрдым, как клятва:          — Я не посмею.  

***

        Рывок портключа был на удивление мягким, почти деликатным. Не было ни тошноты, ни болезненного удара о землю. Грейнджер открыла глаза и инстинктивно сделала вдох, но воздух оказался другим. Он был прохладным и влажным, с нотками поджаренных каштанов, выхлопных газов и чего-то неуловимо цветочного, как дорогие духи, оставшиеся в воздухе после прошедшей мимо незнакомки.         Они стояли в тихом, узком переулке. Мощёный булыжник блестел после недавнего дождя, отражая золотистый свет старинных фонарей. Архитектура была чужой — элегантные фасады с коваными балконами и высокими окнами. Откуда-то издалека, словно отголосок сна, доносились звуки аккордеона.         — Париж, — выдохнула она, и слово прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Ты притащил меня в Париж.         Шок быстро сменился знакомым праведным раздражением. Она развернулась к нему, готовая обрушить на него всю мощь своего негодования.         — Ты в своём уме, Малфой? Международное несанкционированное перемещение! Это... это возмутительно! Это безрассудно и абсурдно! Сколько?..         — Не начинай, Грейнджер, — прервал он её спокойно. Драко уже убрал портключ и теперь стоял, засунув руки в карманы брюк, с видом человека, который контролирует каждую деталь этой безумной постановки. — Не спрашивай, сколько это стоило. Не читай мне нотации из устава министерства. Ничто из этого сейчас не имеет значения.         — Не имеет значения?! — Её голос сорвался на фальцет. — Ты… ты…         — Я притащил тебя сюда не для того, чтобы впечатлить тебя Парижем. — Он сделал шаг вперёд, вынуждая её замолчать и слушать. — Я притащил тебя сюда, потому что Лондон пропитан призраками. Каждый его камень помнит нас — школьных врагов, солдат по разные стороны войны, бывших Пожирателей и героев. Там мы никогда не будем просто мужчиной и женщиной. Там мы всегда будем Малфоем и Грейнджер. А здесь, — он еле заметно кивнул на незнакомую улицу, — мы никто. И это именно то, что мне нужно.         Его логика была холодной и безупречной. Она лишала её всех привычных аргументов. Он не хвастался. Он объяснял тактический ход.         — Куда мы идём? — спросила она уже другим, более тихим тоном.         — Недалеко. — Он двинулся вперёд, и ей ничего не оставалось, как последовать за ним.         Они вышли на широкий, залитый огнями проспект. Мимо проносились автомобили, гудели клаксоны, но весь этот шум казался далёким, словно они находились под куполом тишины. Он вёл её уверенно, не оглядываясь. Он знал этот город.          Драко видел: она была заинтригована.         За очередным поворотом перед ними разверзлось пространство, и Грейнджер замерла, забыв, как дышать.         Впереди, залитая мягким светом прожекторов, возвышалась стеклянная пирамида Лувра, контрастирующая с величественными старинными крыльями дворца. Но поражало не это.         Площадь была пуста.         Абсолютно. Ни единого туриста с колдокамерой, ни уличных художников, ни охранников. Только они вдвоём, тишина и гулкое биение её собственного сердца.         — Что… — прошептала она, — что ты наделал?         — Я сказал, что нам никто не помешает, — тихо ответил Драко, подходя к центральному входу в пирамиду. Стеклянные двери, которые должны были быть наглухо закрыты в этот час, плавно и бесшумно разъехались перед ним. — Я не лгал, Грейнджер.         Он вошёл внутрь, в огромное гулкое пространство под стеклянным куполом. Свет ночного города лился сквозь тысячи граней, создавая на мраморном полу причудливый узор. Тишина здесь была почти физически ощутимой. Она давила, восхищала и пугала одновременно.         Грейнджер медленно шагнула за ним; её низкие каблуки издали одинокий, чёткий стук, который эхом отразился от стен и потолка и потерялся где-то в бесконечных анфиладах музея.         Драко обернулся. Его лицо в этом призрачном свете казалось строгим и почти скорбным.         — Добро пожаловать, — сказал он, и его голос разнёсся под сводами пустого музея. — Моё извинение начинается здесь.         Он не купил ей Косой переулок. Он открыл для неё Лувр.         Драко смотрел, как она застыла на пороге, и на мгновение ему показалось, что весь его грандиозный, безумно дорогой и до абсурда сложный план рухнет, не успев начаться. Её лицо в призрачном свете пирамиды было непроницаемой маской. Она могла развернуться и уйти. Она имела на это полное право. Но Грейнджер шагнула внутрь, и одинокий стук её каблуков по мрамору прозвучал для Драко громче победного гонга. Первый рубеж был взят.         Он повёл её вглубь, мимо билетных касс и пустых информационных стоек. Их шаги гулко отдавались в тишине, которую не нарушал ни один посторонний звук. Он сказал, чтобы отключили даже системы вентиляции. Абсолютная, стерильная тишина. Только она и он.         Он видел, как её взгляд метался по сторонам, как она пыталась осмыслить масштаб происходящего. Её мозг, этот поразительный гриффиндорский механизм, сейчас наверняка просчитывал стоимость аренды, количество задействованных взяток и сложность необходимых заглушающих и отводящих чар. Он позволил ей это. Пока её разум занят анализом, её сердце может оказаться беззащитным. Это был его единственный шанс.          Он не повёл её к «Моне Лизе». Это было бы слишком очевидно, слишком по-туристически. Банально. Гермиона Грейнджер заслуживала большего, чем банальность.         Они вошли в крыло Ришелье, в залы с французской скульптурой. Тени от мраморных изваяний вытянулись на полу, превращая богов, нимф и героев в молчаливых скорбных призраков. Они были их единственными свидетелями.         Драко остановился перед скульптурной группой «Умирающий раб» Микеланджело. Фигура юноши была изваяна с такой мучительной красотой, что казалось, мрамор вот-вот вздохнёт. Его тело было сковано путами, но лицо выражало не боль, а какое-то странное, томное освобождение.         Грейнджер встала рядом, молча, не задавая вопросов. Ждала.         — Его создал гений, — начал Драко, и его голос прозвучал в гулкой тишине неестественно громко. — Но посмотри на него. Он прекрасен в своих страданиях. Он прикован, но кажется, что в момент смерти он наконец-то обретёт покой. — Он повернулся к ней. Её лицо было подсвечено снизу холодным светом экспозиции, и в глазах плескалась настороженность. — Всю свою жизнь я был этим рабом, Грейнджер. Прикованный к имени, к крови, к ожиданиям отца. К страху. И я думал, что единственный выход — это... вот это. Конец. Я видел красоту в трагедии, потому что не знал ничего другого. Я жил в мире теней и считал их искусством.         Он не ждал ответа. Он просто развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как она следует за ним; её шаги стали тише, неувереннее.         Следующей остановкой был зал с живописью. Огромные тёмные полотна Караваджо, Рембрандта, Рубенса. Он остановился перед картиной Теодора Жерико. «Плот „Медузы“».         Огромное гнетущее полотно. Горы трупов, отчаяние, безнадёжность и крошечный, почти невидимый корабль на горизонте — ложная или истинная надежда.         — Вот здесь. — Он указал на одного из выживших — измождённого мужчину, который из последних сил махал тряпкой, пытаясь привлечь внимание спасительного судна. — Вот это был я. Сразу после войны. Когда всё рухнуло. Весь мой мир, вся моя семья, всё, во что я верил, оказалось гнилым плотом посреди шторма. И я махал, пытался подать сигнал, но не знал кому. И не знал, есть ли там, на горизонте, вообще кто-то, или это просто игра света.         Он замолчал, глядя на тёмные, бушующие на картине волны. Он почти чувствовал их солёные брызги на лице.         — А потом в моей жизни внезапно появилась ты. — Он повернулся к ней. Они стояли совсем близко. Он мог бы дотронуться до неё, но не смел. — Не как спасение. Не как корабль на горизонте. Просто как... свет. Неожиданный, непонятный, раздражающий. Ты ворвалась в мой серый, упорядоченный мир со своими дурацкими проектами и праведным гневом. Ты была настоящей. Живой.          Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать, но он покачал головой. Ещё не время.         Он в последний раз взглянул на плот и увлёк Грейнджер за собой, в следующий зал. Он был меньше и светлее. Стены были увешаны работами импрессионистов. Моне, Ренуар, Дега. Море света, воздуха, мимолётных впечатлений.         Он подвёл её к небольшому пейзажу Камиля Писсарро. «Бульвар Монмартр ночью». Тысячи крошечных огней, размытые силуэты экипажей, ощущение движения, жизни.         — Это то, каким мог бы быть мир, — сказал он тихо. — Не идеальным. Размытым, нечётким, состоящим из мгновений. Но живым. Я смотрел на этот свет, и мне хотелось стать его частью. А вместо этого... вместо этого я сделал то, что умел лучше всего. Я попытался всё опошлить. Превратить свет в грязную игру. Утащить тебя в свою привычную тьму.         Он наконец-то заставил себя посмотреть ей прямо в глаза. Время для метафор и искусства закончилось. Пришло время для правды.         — Прости меня, — сорвалось с его губ слово, хриплое и непривычное. — Не за сам спор — это было идиотской выходкой мальчишки, которым я всё ещё до смерти боюсь перестать быть. Прости за то, что я обесценил то, что произошло между нами. За то, что позволил тебе узнать об этом так, а не от меня. За то, что моя трусливая гордость оказалась важнее... твоих чувств. Я искренне сожалею, Гермиона.         Тишина в зале стала оглушающей. Он видел, как в её глазах блеснули слёзы, но она не плакала. Она просто смотрела на него, и в её взгляде больше не было ни льда, ни стали. Только глубокая, бездонная боль и что-то ещё. Что-то, что он не решался назвать.         И в этот момент, в пустом зале Лувра, окружённый шедеврами мертвецов, Драко Малфой почувствовал себя более живым и более уязвимым, чем когда-либо в своей жизни. И он ждал её вердикта, который был для него страшнее приговора Визенгамота.         Наконец она медленно выдохнула, и этот тихий звук показался ему оглушительным.         — Это было низко, Малфой. — Её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. В нём не было истерики, только холодная, выверенная ярость, которая пугала гораздо больше. — Дело не во мне. И даже не в том, что ты использовал меня в какой-то своей идиотской игре со ставками.         Она сделала шаг к нему, и теперь их разделяло не больше метра.          — Так нельзя поступать ни с кем. Превращать человека... его чувства... его тело... в разменную монету для собственного эго. В предмет спора. Это не просто ошибка, это… гниль. Та самая, от которой ты, как я вижу, так отчаянно пытаешься отмыться.         Каждое слово было точным, выверенным ударом. Он не защищался. Он просто стоял и принимал их.         — Я знаю, — хрипло произнёс он, не в силах смотреть ей в глаза. Его взгляд упал на пол, на холодный мрамор.       Она горько усмехнулась.         — Все эти картины... рабы, плоты, трагедии... это очень драматично. Очень в стиле терзаемого героя, который выставляет напоказ свои шрамы, чтобы вызвать сочувствие. Но что, если бы я не была... мной? Если бы на моём месте оказалась какая-нибудь девушка, которая поверила бы тебе безоговорочно? Которая влюбилась бы в самодовольного, но обаятельного Драко Малфоя по-настоящему? Ты сломал бы ей жизнь ради палочки Забини, а потом привёл бы её в Лувр и показал ей картину о разбитом сердце, ожидая прощения?         Её вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. Он заставил его поднять голову.         — В этом-то и проблема, Грейнджер. — Его голос обрёл прежнюю силу, но в нём не было высокомерия. Только усталость и отчаянная честность. — Спор был бы невозможен с кем-то другим. Ни с кем. Потому что он никогда не был о них. Он с самого начала был о тебе.         Он видел, как её лицо изменилось. Как в её глазах мелькнуло недоумение.         — Этот идиотский спор был лишь предлогом, — продолжил он, сокращая последнее расстояние между ними. Он остановился так близко, что мог чувствовать тепло, исходящее от неё. — Трусливым, жалким предлогом, который я придумал для самого себя, чтобы иметь право приблизиться к тебе. Я не хотел тебя соблазнить, чтобы выиграть. Я хотел понять, почему я не могу, чёрт возьми, перестать о тебе думать с того самого дня в лифте. Я хотел узнать, как ты пахнешь, как звучит твой смех, когда ты не пытаешься меня испепелить взглядом. А спор... спор был лишь идиотской, безопасной рамкой, которую я сам для себя создал, потому что подойти к тебе по-другому я просто боялся.         Он замолчал, выложив перед ней последнюю, самую уязвимую карту. Он отдал ей оружие и подставил под лезвие собственное горло.         Грейнджер смотрела на него долго, её грудь мерно вздымалась и опускалась. Она видела его насквозь — его страх, его гордыню, его отчаянное, почти детское желание быть понятым. Она видела Драко. Не Малфоя.         — Ты невыносимый, самовлюблённый, эгоистичный идиот, Драко Малфой, — произнесла она наконец, и каждое слово было пропитано остатками её гнева. Он молча кивнул, принимая и это. — Но я тебя прощаю.         Его сердце пропустило удар. Он поднял на неё ошеломлённый взгляд.         — Не потому, что ты арендовал для этого Лувр, — добавила она, и в уголке её губ появилась слабая, печальная улыбка. — Хотя это, признаю, впечатляет. Я прощаю тебя, потому что впервые за всё время я вижу, что тебе действительно жаль. И потому что… — она запнулась, её щеки залил лёгкий румянец, — это меня тронуло.         И в этой тишине, в этом огромном пустом музее, наполненном вечным искусством и их хрупкой, только что рождённой правдой, он понял, что его настоящее извинение только начинается.         Слова «я тебя прощаю» повисли в воздухе, хрупкие и драгоценные. Для Драко они прозвучали громче, чем рёв толпы на квиддичном матче. Облегчение окатило его такой мощной волной, что на мгновение подогнулись колени. Он смотрел на неё, на слабую, печальную улыбку на её губах, на румянец, заливший щёки, и понимал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.         Пустой Лувр, шедевры искусства, ночной Париж за окнами — всё это исчезло. Осталась только она, стоящая в паре шагов от него, и невидимая нить, натянувшаяся между ними до предела.         Он медленно, почти не дыша сократил последнее расстояние. Это движение не было ни требовательным, ни самонадеянным. Оно было вопросом. Он поднял руку, но не коснулся её. Его пальцы замерли в паре сантиметров от её щеки, давая ей возможность отступить, остановить его. Он видел, как её ресницы дрогнули, как она сделала едва заметный вдох. Она не отодвинулась. Это было разрешение.         Драко наклонился, его глаза были прикованы к её губам, которые он помнил так отчётливо: их вкус, их мягкость, то, как они отвечали ему. Он был так близко, что чувствовал её тёплое дыхание на своей коже. Ещё мгновение — и всё встало бы на свои места. Этот поцелуй должен был стать точкой, печатью, скрепляющей их молчаливый договор.         Но в тот самый миг, когда их губы почти соприкоснулись, произошло немыслимое.         Грейнджер с озорным блеском в глазах, которого Драко никогда раньше не видел, резко увернулась. Она метнулась в сторону, и её движение было таким быстрым и лёгким, что он опешил. А потом она рассмеялась.         Не горько, не саркастически. А звонко, чисто и абсолютно заразительно. Этот смех, наполненный жизнью и неподдельным весельем, эхом прокатился по пустым залам музея.         — Что?.. — только и смог выдохнуть он, ошеломлённый её манёвром.         Она, всё ещё смеясь, отбежала на несколько шагов и обернулась. Её лицо преобразилось. Ушла скорбь, ушла боль, и на их месте появилось что-то юное, игривое и до головокружения притягательное.         — Я видела такое в фильмах! — крикнула она, и её голос весело отскакивал от высоких потолков. — Он произносит пронзительную речь, она его прощает, они почти целуются... а потом она убегает, и он должен её догнать! Я всегда мечтала так сделать!         Драко замер на секунду, переваривая услышанное. Абсурдность ситуации была запредельной. Он только что обнажил перед ней всю свою душу, стоял на краю пропасти, а она… она цитировала маггловские комедии?         И тут он тоже рассмеялся. Глубокий, искренний смех, которого он сам от себя не слышал уже много лет, вырвался из его груди. Всё напряжение, весь страх и вся тяжесть последних дней испарились, унесённые её звонким смехом.         — Грейнджер, ты невыносима! — крикнул он ей в ответ, и в его голосе не было ни капли злости, только восторг.         — Догони меня, Малфой! — бросила она через плечо и побежала.         Она неслась по гулким залам Лувра, её платье и пальто развевались, а стук каблуков отбивал весёлый, сумасшедший ритм. Она петляла между античными статуями, проскальзывала мимо тёмных полотен, и её смех был путеводной нитью в этом лабиринте искусства.         Он рванул за ней. Он забыл о своём дорогом костюме, об идеальной укладке, о малфоевском достоинстве. Он просто бежал, подгоняемый азартом и пьянящим чувством свободы. Это была самая безумная, самая лучшая игра в его жизни.         Он настиг её в галерее Аполлона. Золотой потолок, расписанный фресками, сиял над ними, отражаясь в натёртом до блеска паркете. Он схватил её за руку, развернул к себе и, не давая ей опомниться, притянул в свои объятия.         В этот раз она не увернулась.         Его губы накрыли её, и этот поцелуй был полной противоположностью тому, что он себе представлял. Он не был нежным или осторожным. Он был голодным, смеющимся, наполненным вкусом их общей погони и облегчения. Он целовал её так, словно пытался вдохнуть её смех, её лёгкость, саму её суть. Она отвечала ему с такой же страстью, её пальцы зарылись в его волосы, притягивая ещё ближе.         Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, он прижался лбом к её лбу.          — Ты сведёшь меня с ума, — прошептал он.         — Это входит в мои планы, — выдохнула она, улыбаясь. Её глаза сияли ярче, чем всё золото галереи Аполлона.         Он смотрел на неё, на растрепавшиеся кудри, на раскрасневшееся от бега и поцелуев лицо и понимал, что пропал. Окончательно и бесповоротно.         — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — сказал он серьёзно, его голос снова стал тихим и глубоким. Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая воображаемую слезинку. — Позволь мне…         Гермиона хитро прищурилась.          — И куда же мы пойдем? Опять отель, Малфой? Кажется, у нас с ними какая-то нездоровая, судьбоносная связь.          Он усмехнулся, подхватывая её шутливый тон:         — Видимо, да. Но в этот раз, обещаю, кроватей будет столько, сколько ты пожелаешь. Можем даже спать в разных комнатах, если захочешь.         — Заманчивое предложение, — протянула она, делая вид, что размышляет. — Но боюсь, я откажусь от отдельных комнат.         Его сердце сделало кульбит.          — Опасно, Грейнджер. Очень опасно соглашаться на такое с человеком, чьи намерения в отношении тебя крайне… далеки от платонических.         — Я люблю опасность, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки и оставляя на его губах лёгкий, дразнящий поцелуй. — Особенно когда она выглядит как ты.         Он обнял её крепче, вдыхая её запах. Больше не было нужды в словах или извинениях. Всё было сказано.