Волны разобьются

      Сердце Шифра забрала не сразу. После их вечера она попросила медицинскую страховку и исчезла на две недели. Эхри чувствовал странную покорность своему решению, убедив себя, что назад пути нет.       Дни без работы проходили скучно и одинаково: вставал Эхри поздно, искал работу, поправлял и отправлял резюме, а вечером отправлялся в паб и пил, считая себя если не неудачником, то никому не нужным и бесполезным.       Старик Шулебан снова цеплялся:       — Ай, фея какая дурь наслала, что ль?       Родителей он не навестил: не хотел слушать советы и причитания. Однажды вечером обнаружил, что кто-то убрал с лужайки кольцо фей. Эхри впервые сам, без Шифры отправился на пляж, собирал гальку, но только ту, что была одинаковой. Море в тот вечер было спокойным. У берега белая пена и волны были серыми, а потом была только черная мгла: где небо, а где море — не разобрать. Эхри зашел в воду — она была прохладной, но поверхность её чуть-чуть согрелась под дневным солнцем. Он постоял немного, глядя вдаль, но разглядел только мигающий свет дальнего маяка. Стихи в голову не приходили, только одна грустная строчка, но не слишком поэтичная, чтобы её запоминать.       Эхри выложил круг, затем сел на траву. Приехала ярмарка, и вдали кричали десятилетние песни, разноцветные огни окрасили горизонт. Эхри слушал преувеличенные возгласы хозяев каруселей и думал, как хотел бы куда-нибудь уехать и начать жизнь полностью заново. Уплыть бы за море, в черноту, и увидеть: пустота ли там или земли, только в телевизоре мелькавшие.       Шифра вернулась неожиданно, ранним утром. Эхри встал, услышав, как залаяла собака. Шифра в коридоре снимала туфли, лицо её было серьезным, взгляд — собранным. Возле нее стоял черный квадратный портфель. «Новое сердце», — понял Эхри, и тут стало ему так страшно, что на глазах слезы появились.       Шифра прошла на кухню (сказала: места там больше, чем в ванной). Достала из кармана пакетик с какими-то таблетками, налила в воду стакан. Таблетки зашипели, вода забурлила.       — Выпей.       Эхри взял стакан, и сердце его отчаянно забилось, протестуя. Он залпом выпил горькую воду. Ему тут же стало трудно дышать. Он тяжело оперся о стол, в ожидании зажмурился. Сердце барабанило, в груди заныло. Через минуту Шифра вскрикнула: «Футболка, её надо было снять!» Эхри открыл глаза, схватился за футболку — из груди текла кровь.       — Давай, вытаскивай, вытаскивай! — Шифра испугалась не на шутку, увидев, как побелел Эхри.       Эхри сунул руку под футболку, и рука его прошла сквозь что-то острое, твердое — его кости. Эхри сунул руку дальше, сквозь липкую слизь, и вдруг нащупал что-то горячее, пульсирующее, скользкое. Эхри вырвал это что-то, поднял рубашку. В его руке трепыхался маленький, невзрачный красный кусок мяса — его сердце. Ребра зачесались и заболели так, будто их пронзили ножом. Эхри подумал: «Это сколько крови надо будет отмывать». Услышал голос Шифры, но вместо нее увидел лишь размытый силуэт.       Эхри рухнул на пол без чувств, его сердце выпало из руки и больше не стучало.       Очнулся Эхри в своей кровати. Футболки на нем не было. Он глядел в потолок, слабо горел ночник. Жалюзи были опущены. Эхри оглядел комнату: знакомый шкаф, стол, синие стены… Эхри подумал: неужели это был всего лишь страшный сон? В голове — ни ясности мыслей, ни восприятия. Он прикоснулся к груди — реальность: нащупал повязку. Шифра сидела напротив в его антикварном кресле и читала книгу. Эхри прислушался к сердцу, вернее, его замене — ничего необычного он не ощутил. Ни холода, ни боли. Он положил руку на грудь. Там равномерно билось.       Шифра отвлеклась от книги. Увидев, что Эхри пришел в себя, она мягко улыбнулась. Встала и погладила его лоб.       — Врач сказал тебе отдыхать и не вставать неделю, иначе швы разойдутся.       — Ты еще и врача-то позвала… И что ты ему, интересно, сказала, а?       Шифра не ответила. Она села на край кровати и разглядывала его.       — Что ты читала, а? — спросил Эхри.       — Да так, сборник каких-то странных рассказов. У тебя нашла. Что-то вроде первых ужасов…       — Ты могла врачу сказать правду, я должно быть, не единственный, кому феи сердце-то меняли.       — Это был врач фей.       — Врач-фея?       — Возможно, у него родственники феи. Он данным-давно живет исключительно среди людей. На балах я его никогда не видела.       — А мое сердце-то… У тебя?       — А как же. Показать?       — Покажи.       Шифра встала, и он услышал, как она спускается по лестнице. Эхри пытался думать. Понятно, что то, что он отдал свое сердце, сделало его подобием феи. Но Шифра не стала ему понятнее, и — он прислушался к шуму за окном, стекло царапали ветки — ветер на улице оставался ветром. Его также терзали сомнения: а что будет теперь, надо ли объяснять родным и друзьям, он думал, что надо искать новую работу, что надо навестить родителей и дочитать «Основные фигуры философии», поменять пластинку в секонд-хэнде и что он, должно быть, почти сутки ничего не ел. Обычные, человеческие мысли.       Шифра вошла в комнату, в её руках была небольшая стеклянная банка, наполненная чем-то прозрачным. В ней Эхри увидел маленькое пульсирующее сердце.       — Я буду знать, когда тебе плохо и когда с тобой что-то случится. Твое сердце тогда будет быстрее стучать. И если оно вдруг застынет, я смогу заставить снова его биться. Это довольно полезно.       — Будешь оберегать меня от сердечного приступа?       — И тебе нужно пропить месяц те таблетки, которые я тебе дала.       — От которых у меня ребра разошлись?       — Больше не разойдутся, — Шифра засмеялась. — Но люди слабые. Некоторые так пугаются, что потом всю вечность боятся крови, костей или сами не знают чего. Поэтому я тебе дам и другие лекарства, которые помогут тебе это забыть.       — Прозаично-то все на самом деле у фей, как погляжу: врачи, лекарства, аппараты, небось, в мое сердце чип вставили, вот и знаете, когда и что у меня происходит, а?       — Но мы же феи не из сказок, волшебных палочек у нас нет, — усмехнулась Шифра, а затем, отвернувшись, добавила: — Мы самые обычные феи.