Каждому по вере его

Гавриил торжественно поставил перед алтарём золотое блюдо с лежащим на нём сердцем. Быть может, подумалось ему, если бы оно продолжало биться, ритуал был бы эффективнее, но рисковать, оставляя Метатрона в живых на всё это время, он не стал. Кто знает, что мог бы сделать сумасшедший старикан, понимая, что для него всё кончено. А ведь, кроме нескольких ангелов и демонов, вовсе никто не был в курсе, что Глас предал их всех, и они вполне могли бы по его приказу попытаться остановить Гавриила. А позволить себе лишние минуты промедления он не мог. Даже демоны на его пути расступались, видя блюдо с сердцем в его окровавленных руках и упрямую решимость на лице, когда он шёл коротким путём к алтарю Баал. Путь ему показал Люцифер ещё в первый день, и сейчас Гавриил знал его чуть ли не лучше коридоров родной Небесной канцелярии. За прошедшие дни он не раз прошёл по нему: сначала в архивы Дагон, выкапывать всю информацию о Баал до последнего слова, потом подготавливая её алтарь для древних, почти забытых ритуалов, лишь на краткие мгновения прерываясь, чтобы узнать о положении на Небесах. С Небесами он словно уже простился, и это было на удивление легко. И пусть поначалу он проводил жертвоприношения лишь с растительной пищей, без убийств, уже за одно только поклонение другому богу Небеса должны были перестать держать архангела. Но крылья его были по-прежнему белы, а огонь в душе был привычным упрямством и злостью. И верой, неистребимой верой в то, что бога уничтожить невозможно, ведь даже люди имели бессмертные души. Быть может, и душа Вельзевул забылась так же, как души людей после смерти, и нужно просто напомнить ей о том, кто она. Позвать её так, чтобы она услышала. И Гавриил раз за разом повторял слова древних ханаанских молитв, призывая Баал — защитить от врагов, дать урожай, пролить на землю живительный дождь. Он не знал, на что откликнется Вельзевул, он просто хватался за любую, даже самую тонкую ниточку, только бы не позволить себе самому забыть, не позволить себе отпустить Вельзевул и навсегда потерять её. Когда-то давно, ещё до того, как Гавриил потерял веру в людей, Михаил, влюбившаяся в Грецию и её культуру, рассказала ему миф об Орфее и Эвридике. И сейчас этот сюжет невольно всплывал в голове Гавриила. Он, как и Орфей, пытался бороться с судьбой, смертью и забвением. Но, в отличие от мифа, он знает, к чему ведут сомнения, и не позволит себе засомневаться и обернуться, чтобы в боязни отпустить прошлое остаться одному. Всю силу, с которой прежде Гавриил верил в Великий Замысел, в правоту Света, в непогрешимость ангелов, он вложил теперь в одно — в Вельзевул. Вернуть её, даже если самому придётся пасть и перекроить свою жизнь с нуля. Быть может, это и был ответ на его молитвы — искупление для них обоих, чтобы просто быть рядом. Даже если Вельзевул так и не сможет полюбить его. Лишь бы вернуть её, верить в неё и возносить молитвы в её честь. Ненадолго выдернуть из этого почти транса, в который Гавриила погружала его упрямая вера, смогло лишь известие о Метатроне, переданное Дагон с верной Жужей. Но, избавившись от предателя, первым делом Гавриил вновь поспешил сюда — принести к алтарю Баал сердце её поверженного врага. Прежде чем начать, Гавриил ещё раз окинул взглядом тело Вельзевул, освещённое неровным красным светом пламени из стоявших вокруг алтарного камня чаш. Лицо, резко расчерченное тенями, казалось спокойным, словно случившееся подарило ей долгожданный отдых. Тление не тронуло её кожи, сейчас лишённой иллюзии язв. Она казалась спящей, и поначалу Гавриил поддался порыву, поверил на несколько мгновений в сказку, где герой будит сказочную принцессу поцелуем истинной любви. Но плотно сжатые губы были тверды и холодны, и это мнимое спокойствие было отсутствием жизни в теле. Глубоко вдохнув и прикрыв на миг глаза, Гавриил затянул ритуальное песнопение. Руки, всё ещё запачканные кровью Метатрона, высоко подняли кинжал и с размаху всадили в лежащее на блюде сердце. Из-под старого лезвия брызнула кровь, стекая в золотое дно. В неверном свете пламени кровь казалась почти чёрной. — Что ты творишь, Гавриил? — Его резко развернули, практически оттаскивая от алтаря и жертвенного подношения. Глаза Люцифера, казалось, полыхали адским пламенем. Или огнём праведного гнева? Но Гавриила это не испугало. — То, что должен! Я должен вернуть её! И ты давно знаешь об этом! — Он попытался вывернуться, но Люцифер крепко держал его за плечо. — Пусти! — Это переходит все границы, Гавриил! Оглянись! — Люцифер наконец отпустил его, но лишь для того, чтобы схватить за грудки, сминая тонкую кашемировую ткань свитера и притягивая к себе, не давая отвести взгляд. — Посмотри, что ты творишь! Что за чудовище ты хочешь возродить? Гавриил ответным жестом ухватил брата за рубашку, встряхнул и отпихнул, совершенно не рассчитывая силу. Мало того, что не хотят помочь, так ещё и всячески мешают. Люцифер, не удержав равновесия, упал на пыльную каменистую землю. — Чудовище? Тебе ли не знать, кому посвящены эти жертвы. — Гавриил махнул рукой на алтарь. Злость и обида клокотали внутри, требуя выхода. Почему они все не хотят понять его? — Я принёс Баал жизнь её врага, того, кто хотел уничтожить её. Но я не дам ей кануть в небытие! Люди смогли создать её, а я верну! — Ты вернёшь не её, Гавриил! — Люцифер поднялся, даже не пытаясь стряхнуть с одежды каменную пыль. Голос его стал спокойнее, он словно понял, что силой остановить Гавриила не получится, станет только хуже. — Ты не знал Вельзевул раньше, ты не знаешь, через что она прошла, чтобы измениться и стать собой. Ты вообще её не знаешь. — Но я хочу узнать! Я хочу вернуть её и узнать о ней всё! Но вы мне не помогаете! Никто из вас не верит в неё, как она может вернуться? Я делаю всё для этого, но только моей веры слишком мало. Почему вы все не со мной? Если бы он был не один, если бы с ним вместе были его брат и сестра, были Дагон и Хастур — те, кто знали Вельзевул, — быть может, ему не пришлось бы идти на такие крайние меры. Если бы они все были вместе с ним, ничего этого не произошло бы. Ему не пришлось бы терять ту, кого он любил больше жизни, ту, ради кого он готов был пойти на любое преступление и пасть за это. Но Мамы нет, и никто не скинет его с Небес. И боролся за жизнь Вельзевул он тоже один. Он один не готов был смириться с её уходом. Он даже признавать это отказывался, потому что тогда его вера пошатнётся. Но он так устал идти вслепую… Почему рядом не осталось никого, кто подставил бы плечо и подсказал верный путь? — А почему ты сейчас не с нашей сестрой? — услышал он в ответ. — С ней Хастур. И она в безопасности. С Михаил всё будет хорошо. А её время, — Гавриил вновь указал на Вельзевул, — утекает сквозь пальцы. Чем дольше я жду, тем труднее будет вернуть её. Так не мешай мне завершить начатое. — Ты вернёшь не Вельзевул. — Люцифер покачал головой, словно его брат был неразумным ребёнком. Голос его стал совсем спокойным, но полным тоски.- Ты можешь вернуть Баал, живущую инстинктами давать то, о чём её молили. А может, кровожадное чудовище, рождённое твоей местью. А может, это будет пустая оболочка, наполненная обожанием тебя как создателя. Я не знаю, что за жизнь ты вдохнёшь в это тело своими ритуалами. Но я не хочу, чтобы ты страдал ещё сильнее, брат. — И что же ты предлагаешь? Оставить всё как есть? — Гавриил горько усмехнулся и с трудом сдержал подступившую истерику. Он должен быть сильным и идти в своём решении до конца. А для этого нужно просто поговорить с Люцифером и донести до него, что мешать не стоит, что это единственный путь. — Вспомни, кто ты есть, — вместо этого услышал Гавриил, и чуть не решил, что над ним попросту издеваются. — Мои силы не помогают, ты видел, я пытался. Я не могу просто оживить её, как простого человека. — Не можешь, — согласился Люцифер. — Но ты ангел. Архангел, а значит, в тебе ещё больше силы. Силы, из которой создан наш мир. Помнишь, мы ведь сами его когда-то создавали. Вспомни, кто ты! Тебе не нужны жертвы, в тебе и так достаточно сил! Наверное, именно так, с полной убеждённостью в своих словах Люцифер набирал первых своих сторонников. Потому что сейчас от его слов перед Гавриилом словно открылась вся мощь собственных сил, способность перекраивать мироздание по собственному замыслу. Эта сила была знакома ему — тогда, в начале времён, но за давностью лет и мрачностью многих событий, к которым, как выяснилось, был причастен Метатрон, он и позабыл о том, на что способен. И уж если люди могли своими крохами сил создать Вельзевул, разве он не сможет позвать её из-за грани бытия? Гавриил опустился на колени, распахивая белоснежные крылья и склоняя голову, но в этот раз он не молился, он сосредотачивался, откидывал лишнее, чтобы между ним и Вельзевул не стояло ничего, чтобы дотянуться до неё той благой силой, которая составляла его сущность. Гавриил вспоминал Вельзевул, стараясь ни на мгновение не исказить её образ — чтобы вернуть именно её, такую, какая она есть. Пусть обиженную на ангелов и лично на него. Пусть даже не умеющую любить. Но только чтобы она была собой. А он обязательно узнает её — настоящую. Когда она, наконец, вернётся. Гавриил молился: себе, Вельзевул, Великой силе, пронизывающей мироздание, которая была сутью Всевышней и несла в себе две стороны — Свет и Тьму. Белый свет растекался от кончиков крыльев и освещал всё вокруг ярче пламенных чаш, укрывая нестерпимым для обитателей Бездны сиянием и Гавриила, и Вельзевул, и древний каменный алтарь. * * * Она плыла в небытии. У неё не было тела, не было зрения и не было чувств. Течение времени не касалось её. Она не осознавала себя, будучи частью небытия. А потом появился зов, и он стал отсчётом времени. Он разрушил небытие и заставил её осознать. Вокруг была прежняя пустота, лишь в ней, в самой её сути билось имя. Имена. Баал. Вельзевул. Оба эти имени принадлежали ей когда-то. Но сейчас ей было всё равно, ей хотелось и дальше быть частью небытия, не вспоминая о прошлом. Ей хотелось покоя. Почему хотелось? Этим вопросом нельзя было задаваться. Но он сам возник в пустоте её сущности, пробив ещё одну трещину в небытии. И было уже поздно забывать его. Воспоминания просачивались сквозь эту брешь. Хотелось, потому что она не видела смысла своего существования, в котором у неё не было ничего, кроме работы. Она хотела отдохнуть от вечного вопроса о том, зачем она. Но разве это было именно так? Разве вокруг не было больше ничего? Что за голос зовёт её в этой пустоте? Голос был полон боли и тоски, и её сущность дрожала от этих чувств. Они резонировали с ней, с пустотой внутри, делая невыносимой пустоту вокруг. Небытие полнилось фиолетовыми всполохами, которые она видела, даже не имея зрения. Гавриил. Так звали голос. Это имя уже не было названо, а пришло само. Вместе с именем пришёл образ: светло-серая ткань одежд, фиолетовые, как всполохи, глаза, растерянная улыбка. Образ менялся — менялись одеяния, пропадала улыбка, в глазах появлялись тоска, боль и страх. Пустота внутри неё наполнилась сожалением и ответной болью. Она больше не думала об отдыхе и бессмысленности бытия. Всё внутри неё наполнили мысли о Гаврииле. Он звал её, она это слышала. Звал отчаянно, словно она сама была его смыслом, чем-то, без чего нельзя быть. Гавриил любил её, вспомнила она. Но она отвергла его. Потому что не хотела лгать, что любит. И не хотела притворяться той, кого он придумал себе и полюбил. Но его голос говорил ей сейчас о ней самой, и каждое рассказанное событие она помнила, и в каждом сказанном слове была она. Она вспомнила, как жила. Вспомнила Ханаан и кровавые жертвы могучему Баалу. Вспомнила падение своего культа и полную неопределённость впереди. Вспомнила вечно спешащий Ад и появление близких, таких же вечных, как и она. Вспомнила свою смерть, такую нелепую и несвоевременную. И полные боли глаза Гавриила — последнее, что она увидела до того, как погрузиться в небытие. Для чего ей сейчас эта память, если она умерла? Но голос продолжал звать её. Где-то там, где осталась её жизнь, Гавриил звал её. Она чувствовала его боль и его надежду, что позволили ему пробиться сквозь слои небытия, чтобы только быть услышанным. Он говорил, что боится потерять её. Но разве когда-то она была у него, чтобы бояться? И всё же она не могла просто забыть, отмахнуться и не слышать его. Не могла не думать о той боли, что живёт в нём. В ней росло желание — стереть эту боль из голоса, из сущности Гавриила. Он должен быть другим, она была уверена. Спокойным, светлым, дарящим тепло и покой. Не тот покой, что был здесь, в небытии, но тот, которого она на самом деле так желала в своей земной жизни. Желала, став Вельзевул, перестав быть живущей инстинктами Баал. В Гаврииле не должно быть боли, он ведь ангел, она помнила это. В Гаврииле должна быть любовь. И она была — любовь к ней, с которой Вельзевул не знала, что делать. Но теперь ей так хотелось принять эту любовь, чтобы Гавриил успокоился и стал собой. Потому что слышать тоску и отчаянную больную надежду в его голосе было невыносимо. А чем отчётливее и ближе был голос, тем тяжелее было слышать его чувства. Вельзевул готова была на всё, только бы излечить его душу. Готова была впустить в свою жизнь, так долго бессмысленную, его чувства. Обещала самой себе быть рядом, не отталкивать. Ведь даже не умея любить, она его… Вельзевул сделала вдох. Стон сорвался на крик, воздух обжёг лёгкие. О том, что дышать ей было необязательно, она вспомнила уже в бережном плену объятий.