Бегство

1. Он — Женя Трофимов — причина многих бед и того, что в последнее время у меня всё идёт через одно место — был зачат женщиной от моего хренового сына. Я видела, став руками и глазами акушерки, как он появился на свет — тощий, испуганный заморыш. Его отец, конечно, не был в восторге. Он наморщил нос, разглядывая упакованное в одеяло дитя. — Выглядит... Э-э... Довольно посредственно. Женя Анжелович Трофимов рос в странных обстоятельствах. Его иногда поили кровью, окуривали полынью, не разрешали дружить с другими детьми во дворе. И я могла лишь молча наблюдать за этим. Всякое вмешательство опасно. Ах, кому я вру? Любопытство — враг мой. Я хотела увидеть, куда это приведёт. Жизнь Жени была путешествием. Кажется, он даже приобрёл привычку не разбирать чемоданы по прибытию на новое место. Города, школы, сожители матери — никаких постоянных переменных. Единственная константа, которая была с Женечкой — это его одиночество. Но наконец они осели. Женя приложил старания. В нём возросла хитрость и избирательность. Свои особенности он приучился прятать. В сложенных крыльях маленького города он нашёл какую-никакую компанию. Смутно имея понятия о дружбе, он так и не обзавёлся другом, но зато получил общество, не связанное с его матерью. Он влюбился. Ах, я не могла видеть корней его чувств. Только устрашающие ядовитые бутоны. И вновь не вмешалась. Я думала: Коля даже не смотрит на него. В его мыслях жил совсем другой человек. Но потом, первая беда, первое зло, случилось. Кровь вскормила чувства Коли. Но продлилось это сумасбродство недолго. Мой беспутный сын руками Николая убил священника. Ушедший в отчаяние и мучительные угрызения совести, Коля Осипов покончил с собой. Тем самым лезвием, что Женя носил на шее. Глупость. Трагизм. Всё, как я люблю и не люблю одновременно. Люди смущают меня. Слишком импульсивные, слишком ранимые, слишком своевольные. Женя смущает меня того больше. В нём течёт моя кровь, пусть и порченая, но я её чую. И кровь смертной женщины. Он ещё более импульсивен, и при этом — гибельно равнодушен к себе. Сначала Женя отправился искать таких же обозлённых на мир, как он. Бродил по разным церквям. Но почти везде тамошние люди, охваченные фанатизмом, восхваляли его отца, а Женя проникся к нему ненавистью. Он вновь окунулся в одиночество. Я чувствовала: это только начало. Когда его сердце вскипит, оно взорвётся. Вместе с ним на клочки разлетится и мир. И останется лишь моё сознание, а ничего скучнее не придумать. Я видела, как он шёл километры пешком, город за городом, пока вокруг него не сомкнулись бетонные руки Шиврово. Я была чайкой, пролетавшей мимо. А Ксения Халимова совершала свой утренний променад, когда услышала столпившихся вокруг Жени мертвецов. — Поговори с ними, — взмолилась она, беря его за руки. Женя отказался. Но ему стало интересно: что ещё прячет этот с виду непримечательный серый город? — У нас тут кто только не живёт, — Ксения принялась вводить его в курс дела. — Бывший участник группы «Муравьи», Борис Лебедь. Эх, бедняжка, с ним вечно ошивается душа его бывшего друга. И стучит, стучит, по всему чему ни попадя. Женя чувствовал рядом с Ксенией себя донельзя свободным. Наконец-то не нужно играть, скрываться и делать вид. Впрочем, это мои домыслы. Мысли Женечки — закрыты от меня. — И писатель Ян Синица. Вокруг него тоже мёртвых достаточно. — Писатель? — Женю это зацепило. — Что ж, было бы здорово пообщаться с ним. — Он странный, в последнее время больше чем обычно, — Ксения предупредила его. Я сделала ещё один круг над ними и растаяла в сером небе. Вот так новости. Шиврово может сдержать разрушительный настрой Жени. Но — вот это совсем не радостно — может и усилить. В любом случае от Жени Трофимова нужно избавиться. Кому поручить столь ответственную задачу? Кому-то, кто любит людей, кто ценит жизнь и при этом связан с Женей. Нельзя просто так кинуть в него чужим человеком. Трофимов подозрителен. И я узнала, что у Яна есть брат. Младше всего на два года, и разницы не чувствуется. Он мог стать идеальным способом спасти мир. Итак, я наблюдаю. 2 Михаил молчит. Украдкой поглядывает на Женю, словно пытаясь разгадать какой-то секрет. — А что там с твоими родителями? Не скучают они по тебе? Женя бахвалисто усмехается. Загребает пальцами ворот футболки. Скребёт кожу. — Я с ними это... — В напрягах? — Тип того. Я стукаюсь о стекло фонаря. Пропускаю часть ответа Михаила. —...зато когда она тоже отмучалась, я понял, как сильно те друг друга любили. — Ого. Ян никогда не рассказывал про семью, — Женя лохматит на себе волосы. — Я и про тебя узнал как-то случайно. Я прячусь в кружеве кленовых листьев. Как бы себя не выдать. Глаз у Жени зоркий, точный. Заподозрит чего... А, может, напрасно переживаю. Женя подозрительно небдителен. Что с ним? — Мама не сразу приняла профессию, который выбрал Ян. Зато потом так гордилась! Упавший свет вокзального фонаря выбелил софитами нежность, спрятанную в морщинках улыбки. Гул поезда унёс остаток фразы и то, что пробормотал Женя, подвинувшись к Михаилу ближе. — Наверное, у тебя что-то похожее, — произнёс Синицын. — Ты выбрал живопись. А твой отец... Кто он? Наверное, какой-нибудь экономист или профессор? Браво, Михаил! Как тонко, прикрывшись буднично-дружелюбным интересом, вызволять трепещущую правду за её грязные крылышки. Я чуть не вляпалась в комок паутины, исполнившись детского восторга. Нет, всё-таки вляпалась. Из круглосуточной закусочной вышел мужчина в потёртом оранжевом жилете, перепачканном мазутью. Я прошмыгнула в него. Меня окатило солёной гущей чужого сознания, и снова я ощутила себя попавшим в сети мотыльком. Но не будь я Эллой, всё закончилось бы печально. Я замедлилась, держа цель на расстоянии десяти шагов. Во рту пылал вкус чеснока, и в животе бурлило дешёвое пиво. Мои ноги были тяжёлыми, к тому же тянуло почесать места, которые не называют в приличном обществе. — Ну, можно сказать, у него своя сеть гостиниц. В голосе Жени обозначилась косая ухмылка. Долго находиться в теле человека — запрещено. Они частенько сходят с ума от подобного. Заприметив сидящую на мусорном контейнере ворону, я оставила несчастного рабочего. — Вот же... — он выругался, озираясь. — Куда я иду, нахрен? Женя обернулся. Волнение на секунду охватило его лицо, и почти сразу исчезло. Он боится своего отца. Это лучше, чем слепая любовь и желание угодить. Но страх — хорошая почва для ярости. Слепящей, безжалостной. Я громко каркнула от досады и спустилась вниз, держась тени и прыгая вровень с шагающими ребятами. Город редел. Миновали бело-синий остров заправки. За железной дорогой чернела молчаливая щетина леса. Михаил не оглядывался, шагал ровно и лишь один раз сдержанно поинтересовался: далеко ли им ещё? — Не, немного осталось. Я витала рядом, опускалась на ветви, ловя слова. Но всю оставшуюся часть дороги эти двое молчали. На Жене звякали побрякушки. Михаил задирал голову к небу, что-то надеясь там отыскать. В его мысли, аккуратно разложенные, то и дело пробегал знойный сквозняк. И Миша, как это несвойственно ему, не пытался сладить с разбойничьим ветром. Смотрел на свои проблески обескураженности со стороны. Забрезжили поздние огни посёлка. Я спряталась в колючих ветвях здоровенной сосны. Михаил присвистнул, оглядывая ухоженные улицы. — Нехило здесь. Нехило. — Тут, говорят, какие-то важные хрены живут. — Кто бы сомневался. Я прошмыгнула под колёсами припаркованной машины. Спряталась за грудой жёлтого щебня. Михаил пнул мыском ботинка отбившийся от своих братьев камень. — Видишь дом с тёмно-красной крышей? Песочный такой? — М? Где? Женя развернул Михаила за плечо. — Да вон же! Ещё забор зелёный. — А-а... Там что ли? — Ага. И вот, я — чей-то решивший попатрулировать ночные улицы кот. Лучшего обличья не сыскать! Правда, вижу я теперь слишком много. Вороной или мотыльком быть проще. Зато я чувствую запахи на расстоянии. И Женя пахнет... Чем-то родным. Он останавливается у ворот и запускает руку в карман. Я спешу к ним, делая вид, что выпрашиваю еду у Михаила. Трусь об ноги, обвиваю хвостом и мурчу. — Ты чей такой? — он хмыкает с лёгкой улыбкой и наклоняется, чтобы погладить. И это приятно. — Кажется, он от тебя в восторге... Скрипит калитка, и я несусь вперёд. Нужно быть начеку. Михаил не может пострадать. Здесь всё возможно! Даже отсюда я чувствую гнилостный холод, скребущий по маленькие кости. И фыркаю, словно это может отвадить недобрый налёт прошлого. А со стороны и не скажешь, что здесь произошло нечто дурное. Буйство запущенного сада полнится пряными и сладкими запахами. Парадное крыльцо облюбовала дикая фасоль. Я слышу, как под корнями грушевого дерева скребётся полёвка. Михаил оглядывает светлые стены, чёрные окна, удостаивает взгляда и пропавший в траве и сорняках садовый шезлонг. Женя взбирается по ступеням и касается дверной ручки. — Идём? Михаил мигом оказывается рядом. Он отзывается лаконичным кивком. Я чувствую его мандраж, то как он его пересиливает. А мне кажется очень соблазнительной идеей отсидеться под кустами смородины. Я слышу стон где-то на верхнем этаже — тяжкий и свистящий, — стон того кто давно умер. Женя отпирает входную дверь. Мне хочется сбежать. Из чужого дома веет холодом заброшенного склепа.