Бегство

Кот, сверкая глазищами, обнюхивает чёрную, пустую прихожую. Недовольно шипит. Дом как дом. Миша жмёт плечами и оглядывается. Женя рядом, мнётся, совсем как и этот дурашливый котяра — Это случилось здесь? Звук собственного голоса, звучащего с профессиональными нотками, наводит на Михаила лёгкую дрожь. Тишина казалась такой естественной, пока он её не нарушил. — На кухне, — шепчет Женя, едва размыкая губы. Михаил кивает. Усмехается. — Разуваться, наверное, смысла нет? На локте смыкаются пальцы. Глаза Жени огромные, в них плещется страх. Миша кладёт пальцы поверх его запястья. — Может, ну его? Пойдём обратно? Михаил в ответ лишь ведёт головой. Нет. Он должен убедиться. В чём — чёрт знает. Но должен найти. Улики, следы, намёки. Хоть что-то! Пульс у Жени под сто семьдесят. — Если так трусишь, можешь подождать на улице. Миша убирает его руку, аккуратно разжимая хрупкие пальцы. Шаги приглушены. В перепонки вбивается тишина. Притихший кот семенит рядом, его взъерошенный хвост торчит как антенна. Кухня ничем не примечательна, кроме своих размеров, треть квартиры Михаила. Он вспоминает чёрные обугленные куски стен и давит вздох. Вот ещё одна проблема, о которой он почти забыл. Впрочем, сейчас, это неважно. Здесь идеальный порядок. Как с обложки мебельного каталога. Михаил чувствует привкус досады и фыркает себе под нос: а что он ожидал? Следы старой крови в стыках между кафелем? Луч телефонного фонарика цепляется за блестящую под столом пуговицу. — Миш... Михаил не слышит. Он уже и запамятовал, что Женя рядом. Ничего не стесняясь, он расчищает препятствие. Стул противно гремит, ударяясь ножками об пол. Михаил сгибается, хватает пуговицу. Она круглая и стеклянная, а по краям торчит что-то колючее... Он направляет на неё свет. Сердце резко увеличивает число сокращений. Это не пуговица. Это глаз. Кукольный глаз. Улика? Миша оборачивается. Женя выглядит бледнее прежнего, жмётся к стене. — Надо проверить второй этаж. Он не отдаёт себе отчёта в том, что именно хочет найти. Доказательство невиновности Яна? Доказательство, что никто из них не спятил? И первое и второе. Вероятно, ещё что-то третье. Ступени лестницы покрыты пылью. Не скрипят. Дом хранит молчание, и в этой глубинной тишине, отчётливо слышно «тук-тук». Михаил останавливается на верхней ступеньке. Темнота выплёскивается, узкий луч света забирается под приоткрытую дверь. Тук-тук. Тишина. Женя крупно вздрагивает. Хватает кота на руки и опускается на лестнице. — Я здесь подожду, ладно? — Валяй. Михаил не страдал от чрезмерной мнительности и тем более от слуховых галлюцинаций. Он каждый год проходил полноценный осмотр, который включал себя и психиатра. Звук маленьких, словно бы детских шагов ему не послышался. Дверь распахивается беззвучно, но с громким хлопком ударяется о стену. Миша поднимает телефон и не удерживает чудовищную дрожь. Десятки человеческих лиц. Волосы, руки, ноги, пустые глаза. Всего лишь куклы! Всего лишь куклы. Неживые куски фарфора и пластика, но Миша оглядывается назад. Эта спальня наводит на него противное чувство. Словно он не один. Одна из кукол сидит у швейной машинки. И, кажется, не сводит с него взгляда. На месте одного глаза у неё чёрная впадина. Далёкий уличный свет ложится кривыми полосами на белое лицо. Оно выглядит неправильным, даже для куклы. Миша делает несколько шагов ближе. Оно всё в трещинах. Местами не хватает целых кусков. А местами его словно склеивали как попало, грубо, совершенно не ради красоты. — Ян. Тонкий, высокий голос разбивает тишину. Михаил отпрыгивает от куклы, не сводя с неё глаз. Гротескные губы с опущенными вниз уголками, словно печать вечной скорби, приходят в движение. — Пришёл посмотреть на то, что ты сделал? Кукла вытягивает маленькую руку. На ней не хватает трёх пальцев. — Не бойся, Ян, я тебя не трону. Михаила передёргивает. Он делает шаг ближе. — Да не боюсь я тебя. И меня зовут не Ян. Кукла медленно наклоняет голову. На белом кружеве воротника видны бурые пятна. К горлу Михаила подступает дурнота. Ему не нужно делать экспертизу, чтобы понять что это. — Ты Полли? — А ты, наверное, брат Яна, — кукла звонко хихикает. — Значит, это правда? — дрожь в голосе не унять. — Ты убила их. — Я освободила Яна. Её серо-зелёный глаз упирается в Михаила. Взгляд не кукольный и не детский. Сердце спотыкается. Тахикардия. — Я знаю что ты сделала, — шипит Михаил, стараясь смотреть не в её глаз. — Ян пытался тебя... Уничтожить. Вижу, у него это не вышло, и он теперь... Слова рвутся. Полли становится на ноги. Из оголённого треснутого колена торчит что-то круглое. Но точно не кость. — Теперь он почти такой же как я! — Как это убрать? Полли молчит. Тянет губы в широкую безобразную улыбку. Её волосы свалялись, склеились, и тело вновь наполняет тошнота. Михаил вытаскивает из кармана глаз. — Хочешь себе вернуть? Улыбка дёргается. Миша делает шаг назад. — Я могу отдать, если скажешь как вернуть Яну нормальный облик. — Нормальный! — завопила Полли. — Хочешь сказать, мой облик ненормальный?! — Без обид. Полли дуется. Прячет взгляд. Вышагивает по комоду. Тук-тук. — Ладно, тогда я выброшу его в озеро. — Нет! Михаил уже успел развернуться. Он оборачивается назад и хмыкает. — Кто-то должен остаться со мной, — говорит Полли. — Например, ты. Или Ян. — Чего? Что за бред? — Мне здесь одиноко. Голос Полли становится дрожащим. Мерзость. Михаил протягивает ей глаз. — И тогда ты снимешь это проклятие с Яна? — Да! Полли сцапывает глаз и отворачивается. Глупость какая-то. Миша делает несколько шагов по комнате. Остаться. Что значит остаться? — Ты имеешь ввиду жить здесь? Всегда? — Всегда, — довольно кивает Полли и оборачивается. Её левый глаз немного косит. И явно плохо слушается. Но выглядит Полли теперь явно довольнее. — Что ж... — Миша прячет руки в карманы. Это абсурд. Он ни за что на такое не согласится. У него есть работа. И... В общем, и всё. Но готов ли он пожертвовать возможным спасением тысячи жизней ради одной? — Подумай, — увещевает Полли. — Проклятие будет расти. Когда его сердце станет фарфоровым, ничего тогда не изменишь. Ха-ха! Михаил сжимает кулаки. — Откуда мне знать, что ты не врёшь? Полли опускает свой единственный глаз. Битые пальцы вздрагивают. Миша отводит взгляд. По одной из кукол ползёт муха. — Она не врёт. В комнату входит Женя. Полли хлопает в фарфоровые ладоши. — И ты здесь! Милый Женечка! Трофимов морщится. — Если я останусь, ты снимешь проклятие с Яна? Полли замирает. Изучает его въедливым взглядом, а потом осторожно уточняет: — Ты правда это сделаешь? Не обманешь? Правда хочешь остаться со мной? Под конец её голос приобретает плаксивые нотки. — Ради Яна. Что? Миша тупо смотрит на него. Делает шаг, готовясь возразить, но тишину раскалывает тонкий голос: — Что ж, я согласна. Женя кивает. Сутулит плечи. Безумец! — думает Михаил. И, отсекая все доводы, хватает его за руку. — И речи быть не может. Мы уходим. — Но... — Женя поднимает растерянный взгляд. — Я сам вытащу эту дрянь из Яна. Я хирург! Полли молчит. Она провожает их взглядом, полным не то разочарования, не то тоски. Михаил не отпускает локоть Жени до самого выхода. Хлопает дверь. Небо тёмное и беззвёздное. Кажется, что рассвет никогда не наступит. Никто не останется в этом чудовищном, гиблом доме. Никто! Миша перебирает в голове самые сложные случаи на работе. Он вытаскивал осколки, пули, сшивал тонкие лоскуты тканей и чего-то только не делал. Он справится. Женя не разделяет его оптимизма. — Тебе стоило меня там оставить. Честно. Мне норм. — Чепуха! «Норм ему!» Миша разворачивается посреди пустой просёлочной дороги и обхватывает Женю за плечи. — Ты не должен жертвовать собой ради этого... Не знаю, как это даже назвать. Но это безумие... Вы тут все точно чокнулись. Совсем неиронично впереди белеет знак «Добро пожаловать в Шиврово». Женя фыркает, глядя исподлобья. Сбрасывает его руки и бормочет: — Рад, что ты догадался. Но на фоне нас ты ещё более чокнутый. Миша не утруждает себя ответом. Он понимает, как чертовски сильно устал. Он мог бы прямо сейчас лечь здесь, прямо на обочине, и заснуть. — Так ты думаешь, хирургические фокусы помогут? Ты правда в это веришь? Вера — это для тех, у кого руки из жопы. Или для тех, кому терять нечего. Нет, Миша не верит. — Ну, мой долг — попытаться. Трофимов награждает его косым взглядом. Бледные губы поддевает улыбочка. Но тут же исчезает. Словно бабочка села и упорхнула. — Это мне в тебе нравится, — неохотно проговаривает Женя. Впереди маячит мутное пятно вокзала. На город осела дымка тумана. — Что именно? — Ты не боишься облажаться. Михаил хмыкает. Да уж, это про него. На самом деле нет. А значит, Женя его совсем не знает. И если Элла была права насчёт Полли, то наверное, была права и насчёт Жени. Но что-то здесь не клеится. Миша делает несколько широких шагов вперёд и оборачивается. Сталкиваясь с его взглядом, Женя прячет глаза. На антихриста он похож не больше чем Антонина Игнатьевна из приёмного отделения. Но как там говорят? В тихом омуте...