Бегство

Pol Roger разлито по тонким бокалам и першит радостными пузырьками. Торт с пресным изображением любви — двумя марципановыми лебедями, что соприкасаясь, образуют сердце — разложен на чёрные тарелки. Не хватает музыки. И нарядных одежд. И... В общем-то от той свадьбы десятилетней давности — отличается весьма сильно. Ян даже не нервничает. Хотя в таком полумраке Миша, возможно, просто не видит симптомов. — На самом д-деле мы уже расписались, а это п-просто для... — Души. — Угу. Ян курит в ожидании, когда явится Ксюша. Они должны обменяться кольцами. И в общем-то в этом всём много непонятного. У Миши болит голова. Он думает, что от него прячут гораздо больше, чем он представлял. Но все вопросы тщательно раскладывает в голове. По категориям: а) что можно задать сейчас; б) чего задавать не следует категорически; в) вопросы на случай пьяных разговоров на балконе. Последнее особенно странно. — Та-дам! — Ксюша выходит в зал, она одета в красное. На плечах искусственный мех. — Прелестно выглядишь, — бормочет Ян, передавая сигарету Мише. И тот затягивается. Силуэты новобрачных одеты в синий дым. Они надевают друг другу кольца на пальцы. Ян нежно кружит Ксению и потом целует — долго, тягуче. Миша отворачивается. Сигарета истлевает до фильтра. — Почему бы нам не зажечь свет? — интересуется Миша. Смех резко смолкает. Ян смотрит напряжённо, но не на брата, а куда-то ему за голову. Михаил оборачивается. За ним прячется прямоугольное зеркало. — Есть кое-что, с чем ты ещё не готов столкнуться, — это произносит Женя. Он появляется неожиданно. Но кажется, что всё время был здесь — незамеченный. Миша натыкается на его обеспокоенный и даже — вот уж чушь! — сочувствующий взгляд. — Объяснись. С чем я не готов столкнуться? — Михаил усмехается, всплеснув руками. — Что это за формулировки такие? — С тем, каким стал Ян, — проговаривает Женя, бросая ломкий взгляд на друга. — Он очень переживает. По позвоночнику катится горячая дрожь. — Да что ты? — Миша смеётся с каким-то надрывом. — А я не переживал! Не пытался связаться. — Миш. Я... Не хотел пропадать. Я просто... П-просто... Миша мог увидеть сожаление на его губах. Внутри дёрнулась струна надежды. Ему скоро расскажут подробности. Так ведь? — Включи свет, Жень, — попросил Ян. Женя не двигался несколько секунд. Потом раздался лёгкий звон — он весь был увешан цепочками, и они звенели от каждого шага, стукаясь друг о друга. Комната стала белой. Когда глаза привыкли, Миша увидел кофейный цвет стен, палевый ворс ковра под ногами, синие, а не чёрные тарелки и... Лицо Яна. Михаил шагнул ближе. Что это? Левая часть лица выглядела как следствие неудачной операции. Когда Миша приблизился ещё, он подумал о масках. Венецианских карнавалах. Призраке оперы. — Что за чёрт? Он поднёс руку к его лицу. Дотронулся до щеки. Твёрдая и не такая гладкая на ощупь как кажется. — Фарфор, — прошептал Ян. Его дыхание коснулось запястья. Миша повернул его лицо, по деловому осматривая. Абсурд. Это не болезнь кожи. И это не маска. Оба уха не тронуты, как и глаза, но вот левые веки выглядят такими же белыми и ненатуральными. Губы и нос не задеты. Фарфор начинается у лба, стекает ниже и кончается прямо у челюсти, создавая иллюзию, что покрытие можно подцепить и снять. В голове становится тесновато для новых мыслей. А старые разъедают защитный барьер. Миша стискивает зубы и делает шаг назад. — Как это возможно? Что ты сделал? Ян хмыкает. — Разбил кое-что. Миша качает головой. Нет. Бред всё это. Бред! Он выходит из комнаты, задевая по дороге кого-то тощего. Женя? В прихожей всё также темно. И грёбаный выключатель никак не отыщется под ладонью. — Куда ты? Вспыхнувший под низким потолком свет отдаёт жёлтым. Женя появляется чёрно-белым пятном на фоне зеркала. — Думаю, мне здесь больше делать нечего, — пыхтит Миша, надевая кроссовки. — А как же... Торт? Женя розовеет, видно понимая,что ляпнул чушь. — Съешь за меня, — бросает Миша и выходит за дверь. К нему приходит, слишком поздно, понимание, что он оставил телефон. А возвращаться за ним рискованно. По коже бегает холод. И уже не ясно, то ли вечер такой, то ли это от всего пережитого. Миша не знает город, но упрямо плетётся вперёд. Улица пустая. Словно все вымерли. Только в стороне, где вяжутся зелёные кудри парка, кричат вороны. Миша идёт туда. Хмурится. По дороге не встречает ни единой души. А, казалось, на станцию вместе с ним высыпала тьма народа. Может, только казалось? Солнце катится вниз. День незаметно кончился. Миша падает на первую попавшуюся лавку. Перед глазами, когда он их прикрывает, встаёт лицо Яна. Во что он, чёрт возьми, ввязался? От этих недомолвок, жутких несостыковок, головная боль напоминает о себе с новой силой. — Ка-ар! Перед ним оказывается толстобокая ворона. Наклоняет голову. — Чего тебе, — бормочет Михаил, почему-то стушевашись. — Ждёт, что вы её покормите, — раздаётся знакомый-незнакомый голос. Миша аж подскакивает. Птица улетает. — Опять вы. Элла сидит рядом, в руках вязание. Спицы щёлкают и блестят в лучах заходящего солнца. Элла вскидывает на него насмешливый взгляд. — Вы?! — Мишу вновь передёргивает. Он оглядывает парк. Пустые, ведущие в темень дорожки. Откуда она взялась? — Я сидела здесь с самого начала. — Не морочьте мне... — Миша осекается. Из него словно разом вышибают весь воздух. — Как? Она только что прочла его мысли. Это невозможно! Может, просто совпадение? Элла лишь жмёт плечом. — Вы читали «Фарфор»? В памяти что-то мелькает. Новости. Обзоры критиков, за которыми Миша зачем-то следит, словно это он — писатель, а не его брат. — Нет... — он морщится, припоминая светло-голубую обложку. — Но после этой книги Ян... исчез. Здесь есть связь? — Повествование в ней ведётся от лица антикварной куклы. Концовка жестокая и даже... Печальная. Спицы щёлкают. Элла пересчитывает петли, бормоча себе под нос, поправляет скатившийся розовый клубок. — Дайте угадаю, — не успокаивается Миша. — Её он тоже написал, основываясь на реальных событиях? Элла замирает. Щёлк. Её чёрные глаза перестают излучать смех. — Почитайте, — с нажимом говорит она. — И вам многое станет ясно. Она вытаскивает из кармана книгу. У Миши уже нет сил удивляться. Поэтому он не удивляется и не задаётся вопросом о бездонности карманов этой с виду обычной, слегка потрёпанной куртки. — Вы прикинулись мной, чтобы меня вышвырнули в отпуск? — резко спрашивает Миша. Элла обнажает ровный ряд крупных белых зубов. — Да. Опешивший от ответа, Миша прижимает к себе протянутую книгу. — И вы устроили пожар. — Верно. Простите, — Элла хмурится и тянется, чтобы погладить его по руке. — Так было нужно. От её прикосновения на тело накатывает волна тепла. Голова освобождается от боли. Миша чувствует вкус лимонной карамели и запах асфальтовых дорог, вымоченных крупным летним дождём. — Прочитайте-прочитайте, — Элла отклоняется назад и берётся за вязание. Миша, оглохший от потрясений, открывает первую страницу. И где-то на десятой просыпается интерес. Сумерки сплетались всё плотнее. Но темнота стекалась где-то вне, не причиняя никаких неудобств. Миша не замечал течения времени. Он отвык от художественной литературы. И погружаясь в чтение, всё больше ловил схожесть себя с тем мальчишкой, что прятался под одеялом с фонариком в руке и переживал за судьбу Тома Сойера. Вот только вместо осиротевших ребятишек здесь была Полли, меланхоличный писатель Костя и его отрешённая от жизни супруга — Лора. «Прячь ножи, Лора!» Сердце Миши билось вровень с сердцем Кости. На секунду Синицын даже оторвал взгляд от страниц. Надо же! Сколько же времени он здесь сидит? Он вернулся к чтению. Спустя две страницы он захлопнул книгу. Ужасная концовка! Никакого спасения. Никакого света. Полли не пощадила даже маленькую девочку, дочь Лоры от первого брака. Мишу трясло. Он сдержал порыв швырнуть книгу в кусты. Ничего не ясно! Что стало с Костей и Полли? Его тело сотряс жёсткий озноб. Миша повернулся в сторону Эллы, но её там не нашёл. Что за фокусы?! Он ведь слышал — только что! — стук спиц и мурлыканье, Элла что-то напевала себе под нос. На негромкий оклик она не отозвалась. Только зашумел запутавшийся в листьях ветер. Оставив книгу на скамейке, Миша поднялся и побрёл в обратную сторону. Стало быть, вот что случилось с Яном? То же, что и с Костей. Нет-нет-нет! Он ведь не собрался верить в это?.. На подушечках пальцев вспыхнуло холодное и мёртвое ощущение фарфора. Он видел его. Трогал. В книге много вещей совпадают. Слишком много. Переезд в странный городок. Новый дом. Ребёнок от первого брака жены. Миша остановился, так, если бы его ноги забыли как нужно шагать. Он уставился вперёд, на стену дома с облупившейся штукатуркой, но едва ли видел. Карим. Что с ним? Неужели то же самое, что и с маленькой несуществующей Серафимой? В горле скопилась слюна. Миша боролся с чувством тошноты. Порыв свежего ночного ветра подсказал, что на его лбу холодная испарина. Но это ведь неправда, да? Миша выпрямился и продолжил путь, с трудом ориентируясь в уплывающем пространстве. Вот бы ему кто-нибудь сказал! «Миш, ты сошёл с ума» или «Да, всё так. Во всём виновата демоническая кукла. Обернись. Бу!». Увы, так упрощать жизнь ему никто не собирался. Ноги привели его в один из дворов. Тишину резал надменный скрип качелей. Миша повернул голову в сторону звука. Светлые длинные патлы, острое лицо, чёрная футболка, тяжёлые ботинки — Женя. Миша приподнял бровь и сделал несколько шагов навстречу. Качель замедлилась. Лицо у Жени странное. Нельзя сказать, что безобразное, но тянет отвернуться. Миша много чего перебарывал в жизни, поэтому смотрит пристальнее. — Я знал, что ты вернёшься, — сказал Женя. — Знал? Откуда? Женя проехался ногами по земле, цепи качели зазвякали. — Держи. Через мгновение он протягивал телефон. Миша бросил сухую благодарность и не удержался: — Мейз погибла, да? Женя кивнул. Цепи лязгнули, когда он их с силой сжал. — И Карим? — Да. — Их... Это был криминал? Женя замялся, заблуждал взглядом по земле. — Ну... Я думаю, что можно сказать и так. Миша пытался вытащить из себя хоть какую-то реакцию, но всё, что он сделал, это качнул головой. Его сердце отвратительно сжалось, опровергая все законы анатомии. — Не злись на Яна. Женя очутился рядом, прямо напротив. От него пахло горечью льна и нагретым на солнцепёке металлом. — Я не злюсь, — выдавил Миша и поднял взгляд. Глаза у Жени большие и светлые. Извращённая иконопись. Он не злится. Не злится. Ян. Тот ли это человек, которого знал Миша? Что от него осталось — кровь, талант и половина лица? Что, если не было никакой Полли? И сейчас бы выскочил кто-нибудь да предостерёг: «Не лезь в это». Миша досчитал до пяти. Никто не выскочил. — Ты знаешь, где они жили раньше? Дом, где всё это произошло? Он и не заметил, как успел обхватить Женю за плечи. Тот смотрел на него широко-распахнутыми глазами, как на психа. — Э-э... А зачем? Зачем тебе? Михаил растянул губы в своей выученной, профессиональной улыбке. — Хочу кое-что проверить. Ты ведь мне поможешь? Женя моргнул и метнул взгляд в сторону дома. Миша понизил тон: — Яну знать это вовсе не обязательно.